Тринадцатый-Счастливый

За то время, что мы сидим в деревушке, Сонька обшаривает все гаражи. Собирает инструменты, возится с машиной, варит что-то, стащив во двор все, что кажется ей хоть сколько-то полезным, клепает, матерится, трясет автоматы, когда ходим в город искать что-то съестное, и дымит, как паровоз. Она увлеченно тюнингует свое ржавое корыто, и я даже честно порываюсь пару раз помочь ей, но быстро успокаиваюсь, будучи посланным по известным адресам. Нет, мне-то мало что известно о подобной технике, но, считаю, в любом ремонте лишних рук не бывает. Молча считаю, ибо за то время, что мы знакомы, успеваю понять: с Сонькой спорить не стоит — проще сразу притвориться дохлым или согласным. Не то чтобы у меня большой опыт общения с бабами, но… Эта баба страшна. Она каким-то непостижимым образом умудряется построить всех вокруг, и даже я подчиняюсь, потому что… Да ну ее к чертовой матери! Науке неведомо, что у этого создания в голове. Но она мне… Нравится?.. Да, наверное, именно так — нравится. Она хороший соратник и замечательный боец, прекрасно чувствующий противника. Любой спарринг с ней — это что-то неповторимое. Сонькины действия никак не удается просчитать. Она же без труда просчитывает мои. С ней я практикуюсь в стрельбе и осваиваю арбалет, в процессе узнавая что-то полезное об анатомии мутантов или среде их обитания, об относительно безопасных трассах и жилых городах. Бабенка не выделывается, не понтуется, она просто учит нас, как выжить, притом находит время не только на это, но и на многое другое. Пока Соня крепит светодиодные полоски, что-то варит, рихтует, устанавливает дополнительный свет и таскается с запасным древним аккумулятором, мы с Вермандо охотимся и готовим. Вернее, готовит Лисенок, и считает это почему-то унизительным. Я стараюсь не вмешиваться в их скандалы с Сонькой. На всякий случай. Чтобы под раздачу не попасть. Лизка, наверное, самая адекватная из нас всех. Она не орет, ну, почти, не скандалит и никого не строит. Мирно нянчит Аню, стирает пеленки, вскипятив на костре принесенную Лаки воду, и не уходит дальше двора. С ней вообще нет никаких проблем. Самое прелестное создание, которое мне доводилось встречать. Анька, правда, орет ночами, да и днем, чего уж там, тоже, но это так… Мелочи. Пока мы сидим в этой деревеньке, успевает выпасть первый снег. Вермандо утром открывает ставни в комнате, и своим диким радостным визгом будит всех. Соня матерится где-то внизу, Анька начинает истошно вопить. Я почти падаю с кровати, сразу выхватывая из-под подушки ствол. Лаки скачет на одной ноге, стараясь натянуть второй сапог, и сияет, как долбаный бриллиант. — Майор, вставай, там снег пошел! — орет он радостно, впихнув-таки ногу в сапог, и трясет меня за плечи. — Идем, посмотришь, какая красота! Пока не в меру довольный Счастливчик скачет по комнате, что-то тараторя, я сижу на краю кровати, пытаясь угомонить сердце, силящееся проломить грудак, и думаю, что это пиздец. Это просто огромный рыжий ушастый пиздец! — Пиздец, сколько тебе лет?.. — произношу это вслух, и только после понимаю, что ляпнул. Вермандо, шевельнув ушами, замирает посреди комнаты, так и не просунув вторую руку в рукав куртки. — Это Вы мне, майор? — Рыжик так изгибает бровь, и тон у него такой, что мне делается не по себе. Почему-то в этой комнате становится жарко, и как-то трудно дышать… — Да, — глухо отзываюсь, отводя взгляд. — То есть, нет! — успеваю опомниться вовремя. — Это так, чисто, ну… — Мне двадцать восемь, — шевельнув ухом, прерывает меня Вермандо, глядя насмешливо-снисходительным взглядом «Мой командир дебил»; челюсть у меня отвисает, надо полагать, где-то на полминуты. — А ты что думал? — усмехается он. Маленькая собачка — до старости щенок. — Эм-м… — глубокомысленно изрекаю я. — Двадцать… Один. — Ты серьезно решил, что в двадцать один я мог бы быть капитаном? — ехидничает он не зло. — Я тебе сочувствую, Мирослав. — Мог бы просто сказать, что я идиот, — отзываюсь, кутаясь в одеяло по шею. — Это, по крайней мере, не так оскорбительно. И вообще, ну, кто, глядя на твою рожу, об этом задумается?.. — А вот это уже действительно оскорбительно, — морщится Лаки. — Я ухожу на охоту, а ты, если надумаешь выползти в ближайшее время, принеси Лизке воды. Она стирать собиралась. — Но мы же вчера нормально… — начинаю я, но он перебивает, болезненно морщась: — Хорошо, не на охоту. Я просто пойду пройдусь. — Вермандо, ты что, обиделся? — выкрикиваю вслед юркнувшему за дверь Счастливчику и, тяжело выдохнув, плюхаюсь в комок одеял и простыней. Двадцать восемь… Да дети в восемь себя ведут разумнее! К моей непомерной радости, оказывается, Вермандо, так и не захвативший с собой оружие, обнаруживается на берегу реки, неподалеку от дома. Сидит на камне, с отсутствующим видом ковыряет льдину носком сапога. Я не злюсь на Лисенка. Вовсе нет. Но не отчитать не могу. — Вермандо, почему все нормальные люди думают головой, а ты — жопой? — начинаю издалека, присаживаясь на камень рядом. — Потому что я не человек, — пожимает плечами он, и я не нахожусь, что ответить; просто молча протягиваю ножны. — Почему ты такой колкий, Мирослав? — спрашивает он с искренним неподдельным непониманием, забирая их из моих рук. — Почему, вместо того, чтобы язвить, не сказать, что беспокоился?.. Почему, вместо того, чтобы объяснить, обязательно надо сразу по морде вмазать?.. Неужели нельзя как-то иначе? Нет, я понимаю, что тебе было бы проще, застрянь ты тут с человеком, да и мне было бы легче, если бы мы с пилотом были одной расы. Но случилось уже так, как случилось. — Ты до сих пор обижаешься на меня еще за тот случай? — вопросительно изгибаю бровь я, но на Лаки не смотрю. Отчего-то лед у берега кажется мне очень интересным. — Да не обижаюсь я на тебя, — ведет плечом Счастливчик. — Просто я этого не понимаю. Можно же быть дипломатичнее. — Уж прости, Вермандо, но я не привык быть дипломатичнее, — честно стараюсь, чтобы это звучало ровно, очень стараюсь, но получается как-то… Не так. — Да, я уже понял, — шевельнув левым ухом, Лисенок замирает вполоборота ко мне. — Тебе надо сразу в табло двинуть, и посмотреть, что потом будет. А если не в табло, то по больному. — Вермандо, ты просто не так понял меня, — тяжело выдыхаю я. — Мне вовсе не хотелось обидеть тебя. То есть по вам же ни черта не поймешь, сколько вам лет, и мордашка у тебя еще, ко всему прочему… — Ну, скажи, — ехидничает он, пару раз кивнув для верности. — Скажи эту мерзость. Кукольная? Ангельская? Девчоночья? Что еще вы придумаете? — Симпатичная, — говорю спокойно, и все ехидство Лаки каким-то непостижимым образом расшибается об это спокойствие, как об стену. Счастливчик даже в лице меняется. Молчит какое-то время, пока я, шаря по всем карманам, ищу измятую пачку отсыревших сигарет, и, только когда прикуриваю, произносит-таки: — Лады, забыли. Затянуться дай, — и улыбается так, что, кажется, глаза сияют. Протягиваю Лисенку дымящуюся сигарету, наблюдая, как он забавно морщит нос. Вермандо затягивается, вопросительно изгибая бровь, но молчит. Только ушами шевелит, чтобы стряхнуть налипшие снежинки. После возится с полминуты, мостится на камне и, устроившись максимально удобно, прижимается спиной к моей спине. Берег постепенно белеет. Снег налипает на ветви деревьев, шуршит, гонимый ветром, и воронье в ветвях недовольно каркает. Мы с Вермандо курим одну на двоих, молча, передавая сигарету друг другу после третьей затяжки. Я смотрю на этот белеющий берег, на нахохлившееся каркающее воронье, и думаю, что Соньке надо поторопиться. Если зима застигнет нас здесь, будет совсем паскудно. Машиной в такую погоду далеко не уедешь, а пешком куда-то идти с роженицей и грудным ребенком — это апофеоз долбоебизма в чистом виде. Если где-то средь лесов-полей не замерзнем, то какие-нибудь твари нас обязательно сожрут. Лаки забирает сигарету, шуршит тканью, а через секунду что-то теплое и пушистое обвивается вокруг моего запястья. — Ты издеваешься? — кошусь на пушистое кольцо я. — Немедленно спрячь хвост. — Это знак доверия, — фыркает Вермандо, раздавливая окурок в снегу. — А еще я не могу его спрятать. Мне Лизка брюки перешила, — и звучит это так довольно, что мне делается еще неуютнее. — Но до этого его видно не было, — негромко хмыкаю, стараясь высвободить запястье, но куда там… — Он под курткой был, — кажется, Лаки нагло лыбится. — Вот и спрячь его туда, — требую, предпринимая новые и более яростные попытки высвободиться; пушистый кончик хвоста чертит на моем запястье какие-то непонятные геометрические фигуры. — Неудобно, — он точно лыбится, и опутывает руку еще одним кольцом. — Будешь выступать — я тебя им вообще обниму. — Это вторжение в мое личное пространство, — выдыхаю все-таки я, и кольцо на запястье размыкается, но, как оказывается, радуюсь рано, Вермандо действительно опутывает меня хвостом, обхватывая поперек живота, и продолжает невозмутимо пялиться в низкое серое небо, моргая от тающего снега. Метет до самого вечера. И без того холодный дом начинает почему-то ассоциироваться у меня с криокамерой. Нет, сразу окоченеть здесь, конечно, невозможно, но, тем не менее, приятного мало. Я колю дрова, хотя в жизни этого прежде не делал, Сонька, наглядно продемонстрировав всего лишь раз, после полудня уходит осматривать старую печь, которая, надо полагать, раньше играла исключительно декоративную роль. В доме, после ее растопки, не становится многим теплее. Вермандо затыкает щели в окнах старым тряпьем, притаскивает откуда-то сверху еще одно одеяло и кутает Лизку с малой. Кипятит воду на этой старой печке и принимается готовить ужин. В комнате, где ночуют Лиза с Аней, нам удается кое-как натопить, по большей части, из-за ее близости с кухней, да и закрытые ставни хоть сколько-то защищают от ветра. Соньку и Лаки я отправляю спать, а сам устраиваюсь около едва тлеющего камина. За окнами что-то шуршит, но не скребется. Пока вроде спокойно, но мало ли. Вермандо с одеялом и старым фонарем приползает минут через сорок, когда Лизка с Аней уже спят. Ставит фонарь на пол, потянув за запястье, вынуждает меня отлипнуть от стенки, плюхается рядом и кутает нас обоих в прохудившуюся байку. — Не могу уснуть, — объясняет еле слышным шепотом. — Дубак. И шуршит там что-то под кроватью. Может, та черная пушистая херня, а может, мое нездоровое воображение. Я посижу с тобой? — Шел бы ты спать, — качаю головой, отвечая таким же шепотом. — Может, еще отключишься. — Не, — улыбается Лаки, и в свете фонаря, кажется, его глаза не просто люминесцируют — сияют. — Я лучше тут посижу, — теплый пушистый хвост огибает поясницу и почти ожидаемо обвивается вокруг правого бедра. — Что ты делаешь? — изгибаю бровь я. — Грею тебя, — пожимает плечами Вермандо, и устраивается так, будто собирается тут спать. Он и вправду засыпает достаточно скоро. Забавно шевелит ушами во сне, фыркает и оплетает хвостом плотнее, но, в целом, это не мешает. Лаки теплый, и сейчас, мне кажется, даже симпатичный, пока молчит. Хотя нет, «Симпатичный» — это не то слово. Он домашний. Рядом с ним таким уютно. Если бы снаружи еще ничто по кустам не шуршало и по стенам не скребло, было бы вообще спокойно, но, увы… За три часа, которые бодрствую, лениво перебирая рыжую гриву спящего Вермандо и слушая ночной шум, я успеваю утвердиться во мнении, что те твари, которые бегают снаружи, отнюдь не безмозглые. Они, суки, умные. Они наблюдают и выжидают. На рожон не лезут. Ждут, когда мы где-то оступимся, расслабимся и станем легкой добычей. Мы перебили немало их собратьев, и теперь они опасаются. И правильно делают. Уверен, существует и более легкая добыча, чем мы. И проще было бы наплевать, отправившись искать себе какую-то другую закуску, но эти когтистые… Каким бы странным это ни казалось, они словно хотят отомстить за своих. Это нереально. Невозможно. Просто запредельный бред! Но так и есть. Они же, стопудово, голодны. Будь настолько тупыми, они бы уже попытались сожрать нас, ну, или отправились на поиски более беспечных людей. Но они не уходят. Выжидают. Другого объяснения этому нет. Они ждут подходящего момента, чтобы напасть. Знать бы еще, когда этот подходящий момент наступит… Сонька прокрадывается в комнату бесшумно, жестом предупреждает, чтобы я молчал, тормошит Вермандо и спроваживает нас, устраиваясь в клубке одеял. Сонный Лаки едва плетется по лестнице, дрожит в холодной постели и доверчиво жмется ко мне, щекоча кожу кончиками пушистых ушей. Лисенок, будто и не расталкивали его, отрубается снова, а я еще долго не могу уснуть. Лежу, глядя в темный потолок, слушаю свист ветра, шорохи да скрежет снаружи, и вспоминаю всякий бред — прошлое, которое теперь уже и не моим кажется — и понимаю: все херня, прорвемся.