Тринадцатый-Счастливый

Путешествие с грудным ребенком — это ад. Не то чтобы я раньше не понимал, в какой жопе мы очутились, но теперь это ощущается в полной мере. На улице холодает еще сильнее. Анька орет, кажется, как только выпадает шанс хоть немного поспать. Сигареты заканчиваются, и ни на одной из сраных старых заправок не находится ни единого автомата, который можно потрясти, и выколупать из него хоть какую-то пачку, хоть самых херовых и отсыревших. Без никотина меня просто ломает. Курить хочется до одурения. Я мечтаю хоть где-то разжиться сигаретами. Лаки мечтает спокойно поспать хотя бы восемь часов, и постоянно спрашивает, почему козы с коровами нам нигде не встречаются. Запасы детского корма и сухого молока тают на глазах. Вермандо колотит смеси и учится засыпать в любой позе, как только выпадает долгожданная минута тишины. Когда смотрю, как этот рыжий клубком сворачивается на грязном пыльном полу очередного мотеля или заброшенной хижины, отрубаясь мгновенно, у меня под ребрами начинает что-то мерзко щемить. Хочется хоть пару дней провести на одном месте. Чтобы просто позволить ему поспать. Но я не могу. Мы и так движемся слишком медленно, а зима уже дышит в спину. С боезапасом беда, шмотки бы не мешало постирать, консервами хоть какими-то разжиться, еще медикаменты на исходе, как и энтузиазм моего штурмана. Кажется, оптимизм Вермандо угасает. Да чего там, сам Счастливчик медленно гаснет, хотя в это не верилось раньше как-то. Его энтузиазм почти на нуле. Лаки еще держится только за счет врожденного упрямства и боевого духа. Маленький ручной лисенок, чей оптимизм нередко граничит с дебилизмом. Яркое пламя, в котором можно пылать, но никогда не сгореть дотла. Огонек. Эти странные ассоциации сами собой всплывают в сознании, пока разглядываю спящего Вермандо, совсем тусклые веснушки на бледной коже, и прядки огненно-рыжих волос, разметавшиеся по серой шерсти старого одеяла. Аня мирно спит в корзине, позволяя Лаки хоть немного отдохнуть, и он этим пользуется. А я пользуюсь тем, что в последнее время он спит очень крепко, и только на детский плач подскакивает, как по тревоге. Разглядываю пушистые подрагивающие уши, обломанные черные когти да шрамы на казанках, понимая, что этих шрамов хочется коснуться — огладить подушечками пальцев, очертить по контуру, и прижаться губами, прося прощения за его же вспыльчивость и безрассудство. Тихо выдыхаю и, надеясь, что не разбужу, все-таки решаюсь. Успеваю только пальцами скользнуть по шершавой из-за постоянных стирок коже. Вермандо тут же ловит меня за руку, притягивая ближе, еще и запястье хвостом оплетает. Где-то снаружи воют кроты, и ветер свистит в голых ветвях, играя оборванными проводами электропередач. Снег, кружась в воздухе, оседает на землю и тает. По грязному полу тянет сквозняком. Я сижу, прижимаясь спиной к холодной стене, машинально поглаживаю мягкий рыжий мех, и думаю, что выхода нет. Его просто нет, и с этим ничего не поделать. Морозный рассвет встречаю на крыльце, так и не растолкав Лаки в три, чтобы сменил меня. Лисенок просыпается сам, выползает на улицу и, застыв за спиной, сжимает мое плечо кончиками пальцев. — Ты опять не спал всю ночь, — констатирует севшим голосом, молчит пару секунд и тяжело выдыхает. — Есть разговор, Мир, — сообщает тихо, а я и так знаю, о чем пойдет речь. — Аньку скоро совсем нечем кормить будет, — начинаю вместо него, глядя в стремительно алеющее небо. — До ближайшего города еще пилить и пилить. Я не знаю, где раздобыть детский корм. — Питание, — поправляет с едва различимым раздражением. — Нам бы хоть сухим молоком где-то разжиться, Коршун. Она ведь… — А я сразу говорил, что это пиздец, — перебиваю, не позволяя ему произнести вслух, сказать эту мерзость. — Ты сможешь каждое утро просыпаться, делать очередной вдох и спокойно жить дальше, зная, что мы не довезли ее Сонькиному брату живой? Зная, что у тебя на руках умер ребенок? Сможешь, Лаки? — я не язвлю, просто так получается. — Заткнись, Мирослав, — устало просит он. — Анька выживет. Должна выжить. За нее Сонька с Лизкой жизни отдали. — Вот только она этого не понимает, — качаю головой, тяжело выдохнув и проследив за образовавшимися клубами пара. — Слишком маленькая. Не только для этого. Просто слишком маленькая. И слабая. Будь она хоть немного постарше, можно было бы еще надеяться… — Я сейчас тебе рожу разобью, майор, — прерывает Лаки мягко, почти беззлобно. — Больно. В кровь. Не смей так говорить. Не желаю слышать это. Она выживет. Мы сделаем все, что можем, а если понадобится — сделаем невозможное. — Невозможное?! — у меня в башке словно рубильник щелкает; срываюсь на ор мгновенно, не тормозя себя, и голос гулко гремит в тишине морозного утра. — Да что ты можешь сделать?! Что, Лаки?! — резко разворачиваюсь и замираю, читая удивление в ярких желтых глазах. — Сиськи себе отрастишь, и каким-то непостижимым образом вскормишь ее??? Не смеши, — не знаю, почему, но от этого взгляда вся ярость угасает, уходя на второй план и уступая место безграничной усталости, а желание орать сходит на нет. — К сожалению, в жизни очень много того, что от нас не зависит. — Тише, Мир, — Вермандо легко касается моего плеча, скользя по тертой кожанке короткими когтями. — Я и так вижу, как тебя ломает и раздирает изнутри от всего этого. Не ори. Не умрет она у нас на руках. Мы не допустим. Не нервничай так. Анька — моя забота. Я придумаю, чем ее прокормить. До пункта назначения как-то дотянем. Здесь военная база была в сорока километрах. Может, хоть сухое молоко найдем. Надо сгонять. — Хорошо, — киваю, выдыхаю и, присев на промерзшие ступеньки, недолго молчу, соскребая мысли в кучу. — Знаешь, это какой-то пиздец, то есть это даже не то чтобы не в своей тарелке, а просто пиздец. С другим, чем угодно, было бы легче, проще, привычнее и спокойнее, а ребенок… — Ты боишься ответственности? — скептически хмыкает Лаки, присаживаясь рядом. — Или это неуверенность говорит в тебе?.. — Нет, — веду плечом я. — У меня просто есть совесть. Наверное. Я только недавно стал об этом задумываться. — Все будет хорошо, Мир, — сжав мое плечо, Счастливчик тепло улыбается. — Мы справимся. — Убивать легче, — глухо констатирую, опустив голову. — Конечно, — покладисто соглашается Вермандо. — Разрушать всегда легче, чем созидать. Убивать легче, чем сохранить жизнь. Но мы справимся. Просто верь мне. Пока Лаки собирается, бодяжит смеси и кормит малую, я сижу на крыльце, наблюдая за кружением снежинок и думая о том, что неплохо бы пополнить боезапас. На пути к пункту назначения еще два довольно крупных, густонаселенных когда-то города. Вероятность повстречать там кротов, или еще какую мерзость, неприлично велика. Постепенно белеющая, раздолбанная трасса перед глазами навевает тоску. Елки, все елки эти треклятые, высоченные, древние и заснеженные — как в сказках, которые рассказывала мне в детстве мать. Вот только с возрастом любая сказка все больше страшилку напоминает, потому что задумываться начинаешь. Усмехаюсь невесело, кошусь на Вермандо, удерживающего Аньку на руках и изучающего карту, и думаю, что он, наверное, единственный, кто никогда не задумается об истинной сути сказок, которые вечерами рассказывает малой, не понимающей ни единого его слова. Серые волки, лесные чудовища, ночные демоны — все это существует взаправду. Вот только мистика здесь ни при чем. Все некомпетентность, безответственность и необдуманность поступков. Если какая-то ведьма и причастна к этому, то, уж наверняка, на ней был белый халат. Пока мы петляем по старым дорогам, пытаясь найти наименее заросший путь, небо темнеет еще сильнее. Серые свинцовые тучи почти физически давят. Погода ухудшается, и ветер со снегопадом усиливается. Зима заявляет-таки о себе. Пиздец автомобилю приходит на лесной дороге, предположительно, где-то километров за пять до заброшенной базы. Часа четыре мы с Лисенком мудохаемся. Вернее, мудохаюсь я. Рыжий на втором часу ковыряния в изношенном нутре машины понимает, что все это до задницы, потому спокойно отбрасывает промасленный кусок тряпки, моет руки и принимается разводить костер на ближайшей полянке. Меня хватает на те два часа, пока он охотится, готовит, разогревает смесь и кормит малую. После сдаюсь и я. Мы то ли завтракаем, то ли обедаем в промерзлом лесу средь обледенелых сосен, выгребаем все необходимое из багажника, распихиваем по рюкзакам и отправляемся дальше пехом. Снег пиздует, ветер в харю, а мы, продираясь через бурелом, держим путь на запад. Лаки мудрит, возится с тряпками и, соорудив что-то наподобие слинга, пристраивает малую у себя на груди, кутая в куртку. Так, конечно, удобнее, и руки свободны, и мелкая в относительном тепле, но я все равно считаю, что это пиздец. С рюкзаком, с ребенком, да пусть и с оружием, но какой из него боец сейчас?.. Честно говоря, и путник — не очень-то. Скорость передвижений Вермандо значительно падает, и меня это немного удивляет, если не сказать, что настораживает. Да, подготовка штурманов несколько отличалась от нашей, чего уж, сильно отличалась, но их там тоже драли двадцать четыре часа в сутки, гоняя до тех пор, пока полутрупами не падали. Счастливчик едва плетется где-то позади, постоянно останавливается передохнуть и через два-три метра обнимает каждую березку, дабы отдышаться. Ползем мы еле-еле, и у меня начинают закрадываться нехорошие подозрения. Слишком поздно начинают, когда Вермандо с тихим шорохом оседает в снег, обняв очередное дерево. Оглядываясь, замечаю как раз это, и срываюсь к нему, чувствуя, как сердце под кадыком бьется. — Лаки! — плюхаюсь коленями в снег около него, ловлю лицо в ладони и, вынуждая запрокинуть голову, заглядываю в глаза. Взгляд у Вермандо мутный, румянец лихорадочный, на пушистых рыжих ушах и волосах ледяная корка от подтаявшего снега, и кожа Лисенка под моими ладонями кажется ненормально горячей. Цепочка в сознании выстраивается за доли секунды. Сердце уходит в пятки, да там и остается. — Все нормально, майор, — вымучено улыбается Счастливчик, силясь отстраниться. — Все путем. Я сейчас подышу — две минуты — и дальше двинемся. Честно, — пытается вывернуться из моих рук, отводит взгляд, и мне не нравится это. Очень. — Лаки, — перехватив Рыжика за плечи, хорошенько встряхиваю, и, ухватив за гриву на затылке, несколько секунд смотрю в глаза. — Что происходит? — спрашиваю очень раздельно. — Где у тебя болит? — Нигде, — он пытается покачать головой, но куда там, — все нормально. — Хорош упрямиться, — очень стараюсь, чтобы прозвучало мягко, но в голосе звенит металл. — Я не хочу, чтобы ты сдох тут, у меня на руках, неведомо от чего. — А если будет ведомо, тебе, конечно, станет легче, — криво усмехается он, сверкнув белыми клыками, тихо посмеивается и, опустив голову, срывается на кашель. — Не сдохну я. Регенерирующий фактор не позволит. Пройдет само все скоро, не парься. У нас все равно медикаментов кот наплакал. — Раздевайся, — требую я, выпрямляясь. — Майор? — скептически изгибает бровь Лаки. — Раздевайся, — повторяю, задавив раздражение от этого в зародыше. — Снимай куртку. Это приказ. Вермандо молча встает, качнувшись и придержавшись за черно-белый ствол березки, запрокидывает голову, глядя мне в глаза взглядом, который никак не удается классифицировать, сбрасывает рюкзак в снег, и, не разрывая зрительного контакта, расстегивает куртку. Скидывает, протягивает мне, и смотрит так, будто прожечь старается. — Отлично, — киваю я, забирая кожанку, еще хранящую его тепло, пристраивая на ветке какого-то деревца и скидывая свою. — Теперь поворачивайся. Он выполняет молча, замирает ко мне спиной и с хрипом выдыхает. Развязываю тряпицу на его лопатках, он подхватывает малую, удерживая, и я, забрав ее из его рук, минут пять вожусь, силясь как-то закрепить слинг, после накидываю куртку, застегиваю, помедлив пару секунд, одеваю и дрожащего Вермандо, подтягивая собачку молнии его куртки до самого подбородка, подхватываю оба рюкзака и киваю. — Привал пять минут, отдышишься — пойдем дальше, — сообщаю тихо. — Это оскорбительно, майор, — недовольно поджимает губы Лаки, снова плюхаясь в снег. — Заткнись, и не выебывайся, — миролюбиво прошу я. — Это приказ? — скашивает на меня взгляд он. — Это приказ, — отзываюсь, понимая, что не отвяжется же иначе. Погода постепенно портится все сильнее, хотя, казалось бы, куда сильнее… Снегопад усиливается, и я, прикинув, решаю срезать через лес. Неправильно решаю, но понимаю это много позже. Когда уже начинает смеркаться, а смеркается в лесу, по такой погоде и в такое время года, рано. Ветер завывает в голых ветвях деревьев, снег порошит, где-то невдалеке кто-то воет, Анька хнычет, и Лаки еле ползет впереди. Мне спокойнее, когда он впереди. Так хоть не приходится, каждую минуту озираясь, опасаться увидеть его остывающий труп в снегу. Не то чтобы мы блуждаем, хотя… Да, очень на то похоже. Вермандо тяжело, пробираясь через бурелом, идти по холмам и пригоркам сейчас, но он все равно упрямо ползет, шлет меня в самые экзотические места, стоит только попытаться помочь, пыхтит, стараясь отдышаться, срывается на кашель и обнимает деревья. Я очень хочу верить в то, что никакая тварь не выскочит ниоткуда, пока мы добираемся до базы, вот только получается почему-то паршиво. На холм выбираемся практически в сумерках, и мне сразу же становится легче дышать, стоит только увидеть базу, раскинувшуюся у озера внизу. Поросшие деревьями, обвитые диким виноградом строения сереют в искристо-белом снегу. Сухая листва трепещет на заборной колючке под порывами ветра, шуршит и, срываясь, уносится куда-то вдаль. Картина не очень-то приятная, но меня она успокаивает. Мост до острова, на котором сереют развалины, практически не поврежден, хотя, по уму, его должны бы были взорвать. Мы спускаемся по склону к озеру, по колено утопая в снегу, кое-как добираемся до моста, и я, глядя на Лаки, думаю, что он вот-вот в обморок грохнется, но, к счастью, ошибаюсь. В обморок Счастливчик не грохается, и даже редкие деревца на мосту не обнимает. На остров мы перебираемся под вой ветра и кротов где-то вдали. Первый корпус оказывается полуразрушенным, заросшим, грязным и темным, но на то, чтобы искать сейчас место получше, времени у нас нет. Небо на западе становится все темнее и темнее, узкие алые полоски средь темных туч постепенно гаснут. Я прикидываю оперативно, сколько на все может уйти времени, и, здраво рассудив, что его у нас и так нет, тащу Вермандо с малой в восточное уцелевшее крыло. Лестницы здесь пыльные и грязные, покрытые темно-бурыми пятнами, усыпанные бетонной крошкой и осколками стекла, изрешеченные стены исполосованы когтями и залиты давно засохшей кровью. Пахнет сыростью, застоявшейся водой, пылью и смертью. Почти неощутимо, неуловимо, потому что последний разумный человек здесь помер очень давно. Кротов, в общем-то, не слышно. Да и откуда бы им здесь взяться, если жрать нечего?.. Но я, на всякий случай, запускаю диагностику, снимая ствол с предохранителя, и поглядываю на шатающегося Лаки. Он сейчас легкая добыча. Легче — только Анька, если оставить ее без присмотра. Мы медленно добираемся до самой дальней и наименее грязной, надо полагать, офицерской спальни. Я осматриваю комнату, заталкиваю туда Вермандо, запираю дверь, скрипнувшую ржавыми петлями, и, покопавшись в рюкзаке, включаю фонарь. Здесь должна быть система аварийного энергообеспечения. Должна, иначе никак. Но смысла искать ее сейчас я не вижу. Надо как-то до утра перекантоваться, а там видно будет. Вермандо плюхается на одну из кроватей, просто на пыльное покрывало, раскидывает руки и, расстегнув куртку, оттягивает ворот свитера, стараясь надышаться. Бронхи пищат так, что даже мне, возящемуся с Анькой около соседней кровати, слышно. — Мир, — зовет Счастливчик, отдышавшись, и вроде чувствует себя лучше, во всяком случае, улыбается уже не так вымучено, поворачивая голову в мою сторону. — Там… — хотя нет, не стало ему лучше; дышит тяжело, потрескавшиеся губы облизывая. — У меня в рюкзаке соска со смесью. Надо разогреть и покормить Аньку. Справишься? — Справлюсь, — киваю я, понимая, что жутко. Мне просто жутко видеть его таким. — Справляйся, — кивает Лаки, улыбается так, что от улыбки этой выть хочется, тыльной стороной ладони утирает испарину со лба, и прикрывает глаза. Выдыхаю, как стою, оседаю на грязный пол около кровати, на которой похныкивает малая, и понимаю ясно, как никогда, что это пиздец. Вермандо не может, просто не имеет права оставить меня одного с ребенком, с которым я не знаю, что делать вообще. Разогреть?.. А как, собственно? А до какой температуры? А потом, блядь, что??! Нет, Счастливчик не бросит меня одного. Он молодой и сильный, выкарабкается. А я… Покормить ребенка уже готовой смесью — ну в этом же нет ничего сложного. Я справлюсь. Успокоиться получается почти сразу же. На то, чтобы разогреть смесь, уходит гораздо больше времени и нервов. Минут десять я думаю, что с ней делать дальше, и годится ли она для кормления ребенка. После, почесав в затылке и вспомнив всех матерей, известных роду не только человеческому, припоминаю, как Вермандо прыскал этой дрянью себе на запястье, решаю попробовать. Шиплю, матерюсь, быстро слизываю обжигающую жижу, отплевываюсь, все еще матерюсь и морщусь. Это пиздец. Просто какой-то беспросветный пиздец, блядь! Когда смесь доходит-таки до нужной температуры, я впервые в жизни понимаю, наверное, что такое настоящая паника и отчаяние. Мысленно уговариваю себя собраться, вдыхаю, выдыхаю, считаю до десяти, чтобы успокоиться, обратно. Понимаю, что нихуя не успокоился, беру Аньку на руки, опасаясь навредить, и, придерживая голову, пытаюсь кормить, неся какую-то уму непостижимую хуйню. Хуйня меня не успокаивает ни грамма, зато Аня начинает улыбаться. Мелкая хавает с аппетитом, агукает, улыбается, цепляется маленькими ручками за мои пальцы, и она бы мне даже казалась милой, если бы не было так страшно держать ее в руках. — Отлично, майор, — улучив короткий момент, пока я затыкаюсь, прекращая нести хуйню, дабы сделать глубокий вдох, слабо улыбаясь, говорит Лаки. — Я тобой почти горжусь. Теперь надо, чтобы она срыгнула. — Куда срыгнула? — брови у меня изгибаются сами собой, сразу обе. — Зачем срыгнула? Я ее только покормил, и ощущение такое, будто питалась она моими нервами. — Ты безнадежен, — Вермандо хрипло смеется, с трудом встает с кровати и забирает у меня малую. Я оседаю на пол и прикрываю глаза, пока он с ней возится. Руки дрожат, как у алкаша, и это доходит до меня далеко не сразу. Счастливчик укладывает Аньку обратно в корзину, укутывает и уползает в темную ванную, скрипнув дверью. За стеной гудят старые трубы, и шелестит вода. Мелкая агукает в корзине. Я хочу волком выть, но, вместо этого, молча перетряхиваю покрывала да простыни, сохраняя ледяное спокойствие. Лаки возвращается очень скоро, кажется в тусклом синеватом свете мертвецки бледным, заваливается на кровать и, клацая зубами, вжимается в стенку. Я склоняюсь над ним, тормошу за плечо, но штурман только отмахивается, дрожа, как осиновый лист. Выдернуть покрывало из-под его тушки не составляет труда. Кутаю Вермандо в темно-зеленую жесткую ткань, устраиваюсь рядом с ним на узкой койке, прижимаю к себе дрожащий комок с навостренными рыжими ушами и, опустив ствол на простыню, на миг прикрываю глаза. Спать хочется пиздецки, но какой там сон, если тут такое… Вскоре Лаки прекращает дрожать и клацать зубами, вроде успокаивается, согревается и начинает дышать ровнее. Я слушаю его дыхание и думаю, что эта ночь будет тяжелой. Очень тяжелой для нас всех. Лисенок возится, устраиваясь удобнее, что-то шепчет на незнакомом языке, и кажется горячим, как печка. Пристраивает голову у меня на груди, цепляется за ткань куртки и шумно выдыхает, не просыпаясь. Волосы щекочут рожу. Я, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке, прикрываю глаза, утыкаясь носом в макушку Вермандо, и делаю глубокий вдох. Вопреки ожиданиям, мягкие рыжие локоны не пахнут пылью, ржавчиной и застоявшейся водой. Они пахнут миндалем, свежестью, и чем-то таким… Минут пять сижу, стараясь вспомнить, что же это за запах. Знакомый. Ассоциирующийся с теплом и домом. Так пахли руки моей матери. Она сама пахла так. Воскресить воспоминания получается, когда Лисенок уже крепко спит, вцепившись в ворот моей куртки. Мать, в те редкие дни, когда бывала дома, и смертельная усталость не сваливала ее с ног, пекла печенье. Обыкновенное домашнее печенье с ифарийскими пряностями. Именно ими пахли ее руки. Именно ими пахнут пушистые рыжие прядки волос Вермандо. Это не гель, не шампунь и не одеколон — откуда бы ему здесь взяться?.. Это что-то другое. Что-то… Будто его собственный запах. Теплый и успокаивающий. Сам Лаки такой, когда не дерется и не орет, топорща уши. Выдыхаю, осторожно приглаживая рыжую прядку меж его ушей, чувствую, как губы снова сами собой растягиваются в улыбке, и перевожу взгляд на корзину со спящей малой. — Майор?.. — забавно шевельнув ухом, Рыжик медленно запрокидывает голову и смотрит сонным взглядом мутных желтых глаз. — Я сплю, Мир? — протягивает руку, подушечкой указательного пальца едва касаясь правого уголка моих губ, и только после я понимаю, что все еще улыбаюсь. — Коршун, — этот расфокусированный взгляд, и осознание того, что вот он — Лаки, такой расслабленный и спокойный — в моих руках, явно задевают какой-то рубильник в башке. В мозгах гулко щелкает. — Ты спишь, — выдыхаю едва слышно и, не прекращая улыбаться, подбородком скользнув по его ладони, губами прижимаюсь к запястью. — Ну, если сплю, тогда можно, — Вермандо кончиками пальцев оглаживает скулу, очерчивает губы, а после, выдохнув, подается вперед, обнимая за шею, сминая под ладонью отросшие пряди волос на моем затылке, притягивая ближе. Этот поцелуй и поцелуем-то сложно назвать — так, просто касание сухих губ. Но это как разряд тока — прошибает, волной прокатываясь по телу, и дрожью стекает в кончики пальцев. У Лаки по-девичьи мягкая кожа, шершавые, обветренные губы, и рыжий пушистый хвост, плотным кольцом смыкающийся на моем бедре. Тонкие длинные пальцы в волосах на затылке не раздражают, и черные обломанные коготки, скользящие по коже, не действуют на нервы. Какой-то частью сознания все это фиксируется, но в памяти не отпечатывается. Вермандо шумно выдыхает, немного отстраняется и, намертво вцепившись в воротник моей куртки, устраивается удобнее, кажется, собираясь отключиться. Я смотрю на Лисенка и думаю, что несколько секунд назад он даже не соображал, что делал. Думаю, что утром Лаки ни черта не вспомнит. Не знаю почему, но мне хочется, чтобы он не вспомнил. Понятия не имею, когда и как отрубаюсь под его ровное спокойное дыхание. Просто в какой-то момент отключаюсь. Наколотив смеси и покормив малую, присаживаюсь около Вермандо и, коснувшись его вроде не горячего лба, прикрываю глаза. И все. Как выключает. Просыпаюсь от странных ощущений. Что-то мокрое и шершавое скользит по ладони. Атмосфера в комнате накалена, вот-вот искрить начнет, и я понимаю это, прежде чем открываю глаза. Около койки стоит поразительной красоты собака. Великолепная ухоженная немецкая овчарка с блестящей шерстью и умными карими глазами. А хозяин ее застыл в дверном проеме, и с ним Лаки, обнимающий меня и обвивающий хвостом, играет в гляделки. Пацан, может, чуть младше самого Вермандо, во всяком случае, не выглядит старше двадцати пяти. У него длинные платиновые волосы, собранные в тугую косу, острые нечеловеческие уши, покрытые белой шерстью, странный разрез глаз, цвет которых сложно разобрать, но мне почему-то кажется, что радужки у гостя тускло-желтые, тоже нечеловеческие. Волчьи. Не было печали, ебаный свет… — Очень неосмотрительно так засыпать в подобном месте, — парень еле заметно улыбается, сверкнув белыми клыками, убирает катану в ножны на поясе и одергивает светло-серый распахнутый плащ. — Не стоит беспокоиться, — Лаки теснее прижимает меня к себе левой рукой, правой убирает за пояс пиликнувший ствол и, отражая улыбку незваного гостя, так же демонстрирует искристо-белые клыки. — Мы о себе позаботиться в состоянии, — в этот момент Анька в корзине начинает хныкать. — Уверен? — склоняет голову к левому плечу пацан, продолжая улыбаться, а я, косясь на Вермандо, никак догнать не могу, что за херня здесь происходит. — У тебя ребенок плачет. Здешние места не очень подходят для прогулок с детьми. Может, все-таки нужна помощь? Навряд ли вы прогуляться решили с младенцем по лесам и городам, кишащим мутантами. Стало быть, путь куда-то держите, — размышляет он, шевеля белыми пушистыми ушами. — Я охотник, и здешние дороги знаю. Могу проводить вас, если хотите. — С чего вдруг такой благородный жест по отношению к незнакомцам, да еще людям? — ехидничает Лаки, сверкая хитрыми желтыми глазами. — Не с того ли, что сам ты мутант, охотник? — у Лисенка потрясающая, абсолютно блядская улыбка. — Говорит мне не человек, — усмехается тот. — Я неопасен, и тебе ли этого не знать?.. Такой же оборотень. Мы с тобой одной крови, брат. — Серый волк тебе брат, — морщится Рыжик, — а я ифариец, и к мутантам отношения никакого не имею. Разве не учуял?.. — Учуял, что ты не человек, — легко отзывается незваный гость, — только и всего. Вкусно пахнешь. — И после такого заявления, ты думаешь, мы согласимся на твою помощь? — скептически изгибает бровь Вермандо. — Я неопасен, — очень раздельно произносит парень. — Обострение недавно прошло. Люди, как пища, меня не интересуют сейчас. Как спутники — да. Даже волку одному достаточно опасно путешествовать по здешним лесам. — Откуда ж ты взялся такой, Волк? — не выдержав, криво усмехаюсь я. — Из Смоленска, — разом смурнея, отзывается он. — С их учеными в экспедицию отправился полгода назад. — И где твоя группа? — скептически хмыкает Лаки, а я какой-то частью мозга пытаюсь понять, когда мы с Вермандо очутились на одной волне. Когда перестали нуждаться в словах, чтобы понимать друг друга. — Кроты сожрали, — сообщает охотник на выдохе. — Я один уцелел. — Уверен, что кроты? — в голосе Лисенка столько недоверия, что тошно делается даже мне, хотя направлено оно не на меня. — Может, ты сам? — Я — второе поколение, — ведет плечом пацан. — Люди, как пища, меня мало интересуют. Да и контролирую я себя неплохо, даже под луной. Никогда бы не сожрал тех, кого друзьями считаю. — Дружелюбный оборотень, — усмехается Лаки. — Что-то интересное! — Как звать-то тебя, дружелюбный? — тихо хмыкаю я, чувствуя, что если так продолжится, ядом Вермандо захлебнемся мы все. — Аскольд, — улыбается охотник. — А это Ингрид, — кивает он на овчарку. — А вы кто будете? — Рыжий — Лаки, — сообщаю, пока рыжий возмущенно топорщит уши, явно готовясь в полной мере выразить свое негодование, — а я Мирослав. Ты сказал, что из Смоленска, Аскольд. А теперь куда путь держишь? — Туда и держу, — разом приуныв, отвечает он, даже ушами поникнув. — Домой возвращаюсь. А почему спрашиваешь? — Думаю, нам в одну сторону, — веду плечом я, насколько поза позволяет, — и группой путешествовать действительно безопаснее. — Разумное решение, брат, — улыбается Аскольд. — Впрочем, от такого, как ты, я ничего другого и не ждал. — Такого, как я? — непонимающе хмурюсь, буквально чувствуя, как Вермандо насторожено топорщит уши. — Как ты, — криво усмехается охотник. — Я сразу немного ошибся. Это потому, что ваши запахи смешались. Принял твоего спутника за нашего, и ошибся. Это с тобой мы одной крови, брат.