Тринадцатый-Счастливый

Леса и пустые раздолбанные дороги заметает снегом. Мороз крепчает по ночам, и погода с каждым днем все больше портится. С больным Лаки и маленьким ребенком трудно путешествовать пехом по лесам и лугам, утопая в снегу местами по колено. Сложно пробираться по полуразрушенным мостам и идти по заснеженным железным дорогам. Пиля сквозь седую пургу по заброшенным деревням, я думаю, что Аскольд и Ингрид здорово помогают, пусть ничего не делают. Не то чтобы без них я бы не нашел в себе сил идти дальше — нашел бы, херня — но они морально все равно поддерживают одним фактом своего присутствия. Дальше на запад кротов становится меньше. Мы их практически не встречаем, а вот вой по ночам остается, но звучит в здешних местах как-то иначе. Сидя ночами при свете ультрафиолетового фонаря в очередном заброшенном доме и слушая тяжелое дыхание Вермандо, я думаю, что мутанты никуда не делись. Здесь просто не распространены кроты. Здесь обитают другие. Волки, похожие на того, который путешествует с нами, но все равно не такие. Аскольд, несмотря на первое впечатление, оказывается дружелюбным и весьма словоохотливым парнем. Не знаю, может, не был таким раньше. Может, долгое отсутствие человеческого общения сделало его таким, но трещит он практически без умолку. Рассказывает о своих друзьях из Смоленска, о кротах на северо-востоке, и жителях редких городов-государств. О том, как Ингрид привела его к нашей двери на заброшенной базе, как подобрал эту собаку пару лет назад, когда путешествовал по деревням на севере и покинутым поселениям на востоке. Не рассказывает только о себе, а я и не спрашиваю. Молчит об экспедиции, что немудрено, и о своей волчьей натуре. Он молчит долго, больше недели, и, думаю, молчал бы всегда, но Лаки спрашивает на одном из привалов: — Как так получилось, Коль? То есть, почему ты решил стать охотником и убивать, в некотором смысле, собратьев? — Собратьев?.. — Аскольд усмехается горько и болезненно, прекращает вертеть нож в руках, и пару секунд молчит, глядя на трещащий в пламени костра хворост. — Мой отец погиб в средине войны. Свои расстреляли. Он не знал, что заразился. Мать не знала, что беременна от оборотня. Ей предложили избавиться от ребенка, но она отказалась. Вместо этого уехала с дочерью из города, решив как-то выживать подальше от враждебного общества. Они с моей сестрой поселились в заброшенном охотничьем доме, до ближайшего жилого города было пилить и пилить. Мама с сестрой справлялись. После появился я, и они вдвоем как-то умудрялись контролировать меня в полнолуние. Потихоньку я взрослел, по хозяйству помогать начал, охотился. Мы как-то выживали. Мать с сестрой никогда не жаловались. А потом, когда мне было четырнадцать, их сожрали. Была зима, снегопад. Я шел по следу косули, и не понял, как заблудился. Места знакомые вроде, а на дорогу выйти не могу. Опоздал. До дома добрался уже затемно, а там… — он выдыхает, прикрывает глаза и недолго молчит. — Мать с сестрой в клочья, лужи крови, разгром. Волки сожрали мою семью, и в голове у меня, наверное, помутилось. Я похоронил мать с сестрой, собрал все необходимое и, покинув дом, отправился выслеживать стаю. Как ни странно, не замерз и не подох в пути. Я нашел волков, перебил их всех, но и мне самому здорово досталось. Наверное, подох бы там, в зимнем лесу, среди волчьих трупов, и даже готов был к этому, но меня подобрал полковник со своей группой. Они притащили меня в Смоленск, выходили и научили, как не сдохнуть в процессе охоты на этих клыкастых тварей. В восемнадцать я поступил на службу, добровольцем пошел. Не хотел иждивенцем быть при полковнике, заменившем мне отца, да и пользу приносить пора уже было, тем более что он научил меня справляться со звериными замашками. Вот так и живу потихоньку, служу городу, сопровождаю экспедиции, отлавливаю этих тварей и давлю. По одной. Медленно. С удовольствием. И уж точно не считаю их собратьями, Лаки. — Прости, — произносит Вермандо, виновато понурив уши. — Теперь буду думать, прежде чем сказать. — Все хорошо, князь, — выдыхает Аскольд, поднимается и, взъерошив его волосы на макушке, уходит в сторону ручья. — Пойду, воды принесу. Надо сообразить какой-то бульон на обед. За те три недели, что мы продираемся сквозь чащу, Счастливчик ни разу больше не упоминает о родстве охотника с волками, понимает, что это задевает того, а я только усмехаюсь криво, подумывая, что мы прогрессируем. Ночами становится холодно настолько, что околеть можно. Продуваемые всеми ветрами развалины и лачуги не спасают от морозной русской зимы. Одно хорошо — после заката в этих местах тихо. Аскольд обещает, что так будет до следующего полнолуния, а я, уходя на охоту, обнаруживаю свежие человеческие следы, но молчу. Мы с охотником знаем, что они близко, но пока не тронут, а Лаки пугать незачем. Детское питание и сухое молоко, запасы которого удалось худо-бедно пополнить, тает на глазах. Анька хнычет и выглядит нездоровой. Впрочем, Вермандо тоже особо здоровым не кажется. Он, хоть и не падает больше в снег, и не просит о привалах, все равно еле плетется, и мне дико не нравится его состояние. Все это начинает нравиться еще меньше, когда мы останавливаемся передохнуть близ какой-то деревушки, и Аскольд, осев в снег, минут пять силится отдышаться. Белые волосы липнут к взмокшему лбу, над верхней губой проступает испарина, а взгляд желтых глаз кажется мутным-мутным. — Подержи-ка, — Лаки сует мне в руки сверток с орущей малой и шлепается коленями в снег рядом с охотником. — Коль, посмотри на меня, — ловит его лицо в ладони, заглядывает в глаза и раздосадовано качает головой. — Где болит? Что такое? — Нигде не болит, — Аскольд скалит зубы и рефлекторно уходит от прикосновения. — Не трогай меня. Ты вкусно пахнешь, князь. — Что?.. — возмущенно тянет Лисенок, хмуря рыжие брови. — А ничего, — я баюкаю орущую Аню и смотрю в небо. — Полнолуние скоро, да, охотник?.. — не хочу усмехаться, честно, не хочу, и ехидничать не хочу, но так получается. — Опасаешься, что сожрешь его ненароком, или ты питаешься только девственницами? — ну кто меня за язык тянет?! — Заткнись, Мирослав! — шипит Лаки, зло зыркнув на меня, а после переводит взгляд на Аскольда. — Это правда? Правда, Коль? — Нет, я не питаюсь девственницами, — тяжело дыша, усмехается тот, и усмешка его какая-то нездоровая. — Мне сгодится любой. Мир знает, — язвительная сука-альбинос. — Коля! — гаркает Вермандо, хорошенько того встряхивая. — Прекратите оба! — бросает злой взгляд на меня и морщит нос. — Живо! — Все для тебя, — улыбается Аскольд, протягивая руку, чтобы почесать Вермандо за ухом. — Только не злись, князь. Я отворачиваюсь, чувствуя острую нехватку никотина и думая, что скоро блевать начну от обилия радужных сахарных соплей. Аня орет у меня в руках. Снег, медленно кружась, оседает на хвою вековых елок, делая их седыми. Тошно. — Перестань, — улыбаясь, урчит Лаки, постепенно склоняя голову все ниже и ниже, ловя каждое прикосновение. Аня орет, укутанная в кожанку и шерстяной платок. Я не выдерживаю. — Господа, может, вам уединиться ненадолго за ближайшим кустом? — во мне говорит сейчас язвительный мудак. — А я тут пока ребенка уйму, м? Покормлю, искупаю, пеленки постираю, хворост соберу, огонь разведу и пожрать что-то подстрелю, а между делом сооружу шалаш из лапника и подручных средств. Вам пары часов хватит, чтобы в дальнейшем избавить меня от необходимости созерцать сие? — Я за пару часов себе отморожу жопу, колени, руки, и воспаление легких схвачу, — Вермандо улыбается так, словно весь мой яд с него стек, как с тефлона. — А ты что, ревнуешь, Мир?.. — Аскольд скептически изгибает бровь, и тоже скалится, сука. — Иди к нам, Коршун, — Лаки, не напрягаясь, подхватывает его игру, — третьим будешь. Я тяжело выдыхаю и думаю, что слишком стар, дабы нянчить ехидных распиздяев с затянувшимся пубертатным периодом и хроническим спермотоксикозом. Меня жизнь к такому не готовила. — Нам надо где-то остановиться, — выдыхает Аскольд, мгновенно теряя интерес к ситуации и всякое желание доводить меня до белого каления. — Отогреться, помыться, постирать шмотки и пеленки, и еще кое-что сделать, — он говорит абсолютно серьезно, и тошнота моя проходит. — Изолировать тебя, — усмехаюсь, поворачиваясь к ребятам и глядя в тускло-желтые глаза охотника, — чтобы ты, когда обернешься, не причинил вреда ни себе, ни нам. — Именно, — отражает мою усмешку он. — Мне нравится, когда мы понимаем друг друга без слов. Вермандо только переводит непонимающий взгляд с меня на Аскольда и обратно. — И что ты предлагаешь? — хмыкаю я, присаживаясь на корточки около охотника. — Запереть тебя в каком-то трухлявом и ветхом сарае? Так он не удержит здорового волка во время ломки. — Я предлагаю связать меня, — пожимает плечами Аскольд. — Хорошенько, на совесть. Это всегда помогало. Ты умеешь вязать морские узлы? — лыбится лукаво, косясь из-под прядей белой челки, а я только головой качаю. — Давайте как-то сами. Бондаж — это не мое. — Я тебе в этом плане доверяю больше, чем Лаки, — моментально серьезнея, сообщает охотник. — Если ты меня свяжешь, то свяжешь на совесть, не опасаясь причинить вред и, уверен, помня о хваленой волчьей регенерации, а князь носиться станет, как курица-наседка, проверять, кругами ходить, и в итоге обязательно все это закончится хреново. Для него. А я этого не хочу. Тебе надо только связать меня, и, что бы ни случилось, что бы я ни говорил и как бы ни орал, не развязывать до рассвета. Ты справишься, не напрягаясь. — Если ты настаиваешь… — Я настаиваю. Так будет наиболее безопасно. Останавливаемся мы именно в этой деревушке, не видя смысла сегодня идти дальше. Да и Аскольда ломает так, что он бы не смог, даже при всем желании, вот только ломка эта совсем странная. Охотник еле ползет по лесной дороге по направлению к деревне, периодически обнимает деревья, и то холодно ему, то жарко, то больно, то жрать хочется. Попускает так же резко, как и началось. Минут через сорок, когда мы вползаем в пустую заброшенную деревню, Аскольда перестает трясти, корежить, он больше не сгибается в три погибели, не кусает губы, и взгляд его проясняется. Пока Лаки носится вокруг охотника, усаживая его около старого колодца и тарахтя без умолку, я осматриваюсь. Деревушка старая и совершенно пустая. Полуразрушенные дома запорошены снегом, местами в нем чернеют обугленные скелеты избушек, поросшие чахлыми осинками да березками. Ветер завывает в ветвях, таскает по пустой дороге какой-то пух, снежинки и сухую листву. В этом вое едва удается различить далекий мерный скрип петель, на которых, надо полагать, где-то болтается перекошенная дверь. И все равно очень тихо. Слишком. Мне не нравится это. Ингрид тоже не нравится. Она скалится, принюхивается и топчется на месте. Прикрываю глаза, присаживаюсь на корточки и, прижав ладонь к промерзшей земле, принюхиваясь, прислушиваюсь. Болтовня Вермандо и Аскольда идет фоном, но сознанием не воспринимается. Я не разбираю слов, не слушаю ребят. Слушаю тишину. Где-то на опушке трещит ветка, стрекочут белки… Скрипит снег под подошвами чьей-то обуви. — Хорош миловаться, — говорю негромко, не поворачиваясь к чертовой сладкой парочке. — Вспомни, что ты охотник, Аскольд. Что слышишь? — спрашиваю, и только после этого, выпрямившись, поворачиваюсь к ним. — Ну, — тянет оборотень, топорща уши, — белки. Ветер. Вода где-то капает. — Все? — скептически изгибаю бровь, прожигая его взглядом. — А ты слышишь что-то, чего не слышу я, брат? — криво усмехается он. — Я не брат тебе, — морщусь раздраженно. — Принюхайся, если не слышишь. Ты же зверь, в конце концов. — Не больше, чем ты, Мир, — он лукаво лыбится, но принюхивается, и лыба эта его мерзкая медленно стекает с лица; взгляд желтых глаз становится серьезным. — Кровь. Далеко. Ветер унюхать мешает. Не волнуйся. Если здесь были волки, они уже ушли. — Уверен? — хмурюсь я. — Абсолютно, — скалится охотник, демонстрируя белые волчьи клыки. — Они учуяли нас раньше, даже если сейчас в человеческой форме, и потому решили уйти от греха подальше. От меня порохом пахнет, а этот запах их пугает. Давайте отыщем какую-то избу и остановимся там. Аньку кормить скоро, да и постираться не мешало бы. Порыскав недолго, Аскольд выбирает дом почти на окраине. С заросшим двором, но вполне крепкой дверью и ставнями. Вермандо тут же облюбовывает кухню с огромной древней печью, сметает пыль со стола и, осмотревшись, отправляет меня в лес за хворостом. Хожу я недолго, так как деревенька заросла за годы запустения, и никаких признаков обитания волков не обнаруживаю. Тихо и пусто, и следов человеческих нигде не видать. Возвращаясь, наблюдаю, как Аскольд тащит пару ведер от колодца, и на задворках сознания мельком проносится мысль о том, что его постоянная спутница не сопровождает сейчас охотника. Собака вообще ведет себя странно последнюю пару дней. — Рыжий и тебя припахал, — усмехаюсь, догоняя Аскольда, тот сбавляет шаг и дожидается, пока мы поравняемся. — Ты ничего странного не заметил, пока по округе бродил? — пытливо косится на меня и перехватывает ведра удобнее. — Кровь, шерсть? Нет? — Ты думаешь, они близко? — хмурюсь я. — Ингрид на месте усидеть не может, — сообщает охотник тихо. — Ну, то, что она рядом со мной в такие дни находиться спокойно неспособна, уже не новость. Когда подобрал ее, она месяц шарахалась, пока не привыкла. А перед полнолунием шарахается до сих пор. Инстинкт самосохранения — сильная штука. Но от меня — ладно. От меня волком пахнет. Но то, что сейчас она по углам забивается… — А тебе изба чем пахнет? — скептически изгибаю бровь. — Не волком ли? Псиной. Мокрой. — Тобой пахнет, — ведет плечом Аскольд. — Лаки пахнет. Черт, как им пахнет… — мечтательно тянет, прикрывая глаза. — Ты мне это брось! — сурово говорю я. — Одно непонравившееся мне телодвижение в его сторону — и я тебе хвост на три узла завяжу, уши купирую и яйца отрежу. Без шуток, Аскольд. — Я не сделаю ничего, что ему не понравится, — спешит заверить он. — Но, согласись, тебе же тоже пахнет. Ты не можешь не чувствовать этого запаха. Еще сутки — и я пьянеть от него начну. После полнолуния обострение пройдет, попустит, и опять адекватным стану, а до тех пор, прошу, не подпускай Рыжика близко ко мне. Ради нашего общего блага. — Не переживай, — прошу, доброжелательно улыбаясь. — Если ты хоть попытаешься рыпнуться в его сторону, отрастив клыки и когти, я, не задумываясь, снесу тебе башку. — Гуманно, — усмехается Аскольд. — Я знал, что на тебя можно рассчитывать. — Ну, а ты, если бы пришлось выбирать между твоим штурманом и чужим волчарой, кого бы грохнул? — хмыкаю я. — Это даже не вопрос выбора, — улыбается охотник. — И я не осуждаю тебя, напротив, рад. Мне нравится, что мы на одной волне. Я только киваю и, ускоряя шаг, усмехаюсь криво. Вермандо бы задумался, чья жизнь ценнее в сложившейся ситуации. Мне думать не о чем и незачем. Чумазый Лаки с перепачканным сажей Аскольдом топит печку и принимается стирать, когда охотник, отыскав топор, уходит колоть дрова. Я тем временем осматриваю дом и окрестности, прикидывая, где бы лучше запереть нашего оборотня, умудряюсь подстрелить кролика на обед и периодически таскаю Вермандо воду. Счастливчик полощет шмотки полдня, выжимает, развешивает на веревке, натянутой под потолком кухни и щедро выданной Аскольдом, выливает воду и, вывернув в таз очередное ведро, принимается мутузить в пене следующую тряпку. Я только смотрю и поражаюсь. И это князь… Пока князь стирает, матерится и утирает тыльной стороной мыльной ладони испарину со лба, я колочу смесь и кормлю малую, а охотник все рубит дрова и наворачивает круги по поляне возле невысокого бревенчатого домика. Лаки прерывается ненадолго, ставит вариться похлебку из кролика, собирает рыжую гриву в тугой пучок на затылке, подтягивает рукава и снова принимается стирать. Я проверяю крепость дверей, оконных ставен, и полноту боезапаса. Во время обеда Аскольд, странно ухмыляясь, многообещающе так, интересуется, известно ли нам с Вермандо, что такое русская баня. Мне не нравится его ухмылка и тон сразу же. Лаки заинтересованно топорщит уши, отвечая за нас двоих. Нет, я-то понимаю, что всем нам помыться и отогреться совершенно не помешает, но, глядя на небольшой домишко, из которого валит пар, подумываю, что ничем хорошим это не закончится. Счастливчик встречает предложение Аскольда с ненормальным энтузиазмом и нескрываемым интересом. Под предлогом того, что кто-то должен следить за мелкой, я умудряюсь отмазаться от посещения сего очаровательного строения. Только взглядом провожаю ушастую парочку, и, тяжко вздохнув, грею воду на печи в кухне. Они пусть как хотят, а я угореть пока не планирую. К тому моменту, как полуголые Вермандо и Аскольд вваливаются, наконец, в кухню, я успеваю и помыться, что, правда, на морозе это малоприятно, и шмотки свои простирнуть да развесить, и малую, начавшую хныкать, покормить да уложить. Лаки раскрасневшийся, какой-то кумарный и сонный. Охотник мало чем от него отличается, разве что еще и взгляд пьяный да улыбка шальная. Я только вздыхаю тяжко, глядя на них, отправляю Лисенка на печь спать, а сам сажусь играть в карты с Аскольдом. Шесть раз проигрываю, один — кормлю малую, пока Рыжик сопит, ворочается, порыкивает и зовет Чарли сквозь сон. На закате предлагаю охотнику одеться потеплее и, захватив веревки с наручниками из его рюкзака, увожу Аскольда в соседнюю комнату. — Сегодня меня особо накрыть не должно, — говорит он, пока я привязываю его к сохе, подпирающей сволок, затягиваю узлы и убеждаюсь, что веревки ничего не пережмут, — но все равно так будет безопаснее. Мир, что бы ни случилось, что бы я ни говорил, о чем бы ни просил, и как бы тут ни скулил, не вздумайте развязать меня. Даже сегодня. Луна, хоть и неполная пока, но по мозгам уже лупит. Волк во мне чувствует ее. Я могу говорить странные вещи, и творить такое, о чем не вспомню после полнолуния. Что бы ни случилось, не ослабляй путы. — Заметано, — киваю я, затягивая последний узел. — Не давит? — Не, — улыбается Аскольд. — Все путем, Мир. — Значит, отдыхай, — произношу, покидая комнату и запирая дверь. Темнеет совсем скоро, и мрак в кухне разбавляет только холодный синеватый свет фонаря. Я проверяю ставни и двери, кормлю Аньку и, устроившись на полу, прислушиваюсь. Снаружи ветер свистит в ветвях деревьев, где-то что-то скрипит, да волк воет в лесной чаще. Почти тихо. Ингрид иногда негромко поскуливает, устроившись в дальнем углу. Аскольд в соседней комнате не возится, что радует меня несказанно, но и Лаки не сопит спокойно и ровно. Будто проснулся. — Ты там не спишь? — спрашиваю на грани слышимости, и Вермандо копошится, вертится, а после высовывает мордаху из-под старого одеяла. — Здесь холодно, — оповещает он минут через пять, сползает с печи и, укутавшись в серую прохудившуюся ткань, перебирается на пол, устраиваясь напротив меня. — Здесь еще холоднее, — пожимаю плечами, отводя взгляд. — Здесь ты теплый, — улыбается Лаки и, подавшись ближе, жмется ко мне. — Согреешь, если что. — Забавно получается, когда ты вспоминаешь о моем существовании, — хмыкаю, недовольно скосив взгляд на него, но отстраниться не пытаюсь. — Ты злишься на меня? — запрокинув голову, Рыжик непонимающе смотрит в глаза несколько долгих секунд, а после, шевельнув ушами, удобнее устраивается меж моих разведенных ног, лопатками прижимаясь к груди. — А чего ты злишься, Мир? — Злюсь? — проглотив нервный смешок, только шумно выдыхаю; рыжие прядки волос щекочут рожу. — Я не злюсь. Мне просто не нравится наблюдать, как вы с Аскольдом милуетесь. — А лучше было бы, если бы мы грызлись, как кошка с собакой? — хмыкает Лаки, шевельнув пушистым ухом. — Давай называть вещи своими именами. Ты ревнуешь, Мир. — Я не… — договорить не успеваю, потому что Вермандо, резко развернувшись, устраивается ко мне лицом и, поймав за плечи, заглядывает в глаза. — Для ревности нет причин, Мир, — улыбается уголками губ, не обнажая клыки. — Мы с Аскольдом просто дурачимся, — подается еще ближе, оказываясь совсем вплотную; я переплетаю пальцы замком на его пояснице инстинктивно, не успевая подумать. — Мне нравишься ты. Думал, уже догнал, а нет, оказывается, — у него настолько лукавая улыбка, что сейчас он действительно похож на хитрого мелкого лисенка. — А Аскольд, значит, не нравится? — хмыкаю я. — Ты не понял, Мир, — качает головой Лаки. — Но я сейчас объясню, — запускает пальцы в волосы на моем затылке, ерошит, легонько надавливая, вынуждает склонить голову и тычется сухими губами в уголок губ — быстро, еле ощутимо. — Мое «Нравится» может быть очень разным, — на грани слышимости шепчет, опаляя дыханием. — Вот такое в твоем случае, — он улыбается и в этот раз целует почти нормально. Медленно, несмело, словно опасается, что я в любую секунду могу оттолкнуть, разораться и съездить по роже. Вот только мне незачем так поступать. Напротив, я теснее прижимаю его к себе, отвечая, но не пытаясь перехватить инициативу. Сам опасаюсь спугнуть его, такого доверчивого и кажущегося сейчас совершенно беззащитным. У Лаки шершавые обветренные губы, холодные пальцы, спутывающие волосы на затылке, и тонкая полоска горячей кожи между резинкой задравшегося свитера и ремнем джинсов, так удачно оказавшаяся под ладонью, что я не могу отказать себе в удовольствии скользнуть по ней подушечками пальцев. Вермандо вздрагивает, отстранившись немного, отводит взгляд, но из объятий моих выпутаться не пытается. — Руки холодные, — сообщает тихо, понурив уши и опустив голову, а я думаю, что не должно быть у него в таком возрасте подобного выражения лица. Это противозаконно. — Сейчас согреются, — запустив одну ладонь под ткань свитера на пояснице, другой надавливаю на затылок, притягивая Лаки ближе, и целую. Совсем не хочу пугать его, но в моих действиях и намека нет на целомудрие или нежность. Я просто без слов хочу донести, что наши «Нравится» могут значительно разниться, хотя основа, в общем-то, у них одинаковая. Наверное, Вермандо не к такому привык, но отвечает с готовностью, позволяя терзать рот. Вцепляется короткими когтями в ткань свитера на плечах, прогибается в пояснице, стараясь прижаться еще теснее, и так по-блядски стонет, когда, огладив кончиком языка, прикусываю его нижнюю губу, что меня посещает с трудом преодолимое желание разложить рыжего просто на пыльном полу. Тормознуть себя удается только колоссальным усилием воли. Солоноватый металлический привкус разливается во рту. Неужели до крови?.. Отстраняюсь немного, разорвав поцелуй, и в тусклом свете стараюсь разглядеть губы Вермандо. Искусанные, покрасневшие, но крови не видно. — Прости, — виновато выдыхает он, а я, облизнувшись, вспоминаю про клыки. — Мир, — зовет тихо, медленно выпутывается из объятий и, отстранившись, расстегивает мои джины. — Лаки, слушай, — начинаю, не зная, как сказать, и он запрокидывает голову, глядя в глаза взглядом, не поддающимся классификации. Мне хватает нескольких секунд, кажущихся вечностью. Сдаюсь. Прикрываю глаза, утыкаясь затылком в стену. Лаки запускает ладонь в джинсы и болезненно шипит. Звук отрезвляет тут же. Перехватываю за запястье, останавливая маленькую рыжую блядь. — Вермандо, — выжидательно смотрю на него, а он только улыбается. — Мне нормально. — Покажи руки, — требую безапелляционно. Подчиняется, но неохотно, а мне хочется этому рыжему придурку такой подзатыльник выписать, чтоб звезды перед глазами рассыпались. Из-за стирки у Лаки в кровь счесаны пальцы с тыльной стороны. Шальная, пьяная какая-то улыбка на искусанных губах настораживает. — Забудь, — качаю головой я. — Я могу иначе, — говорит он, сверкая глазами. — Осторожно, — и склоняется к расстегнутой ширинке, а я даже возразить не успеваю. Если он сосет так же, как целуется… Мягкие влажные губы смыкаются вокруг головки, и я забываю, как опасаться. У Лаки такая техника, что становится ясно: на ком-то он где-то старательно практиковался, и практика даром не прошла. Этот рыжий губами и языком вытворяет что-то, уму непостижимое, за бедро притягивает меня ближе, помогая немного стянуть джинсы. Легко сжимает в горсти мошонку, и берет в рот глубоко, затыкая собственное горло, так что я чувствую восхитительную дрожь горячих гладких стенок. Вермандо хорош настолько, что орать и материться хочется, и приходится прикусывать костяшки пальцев, чтобы не сорваться на стоны и позорный скулеж. Как ни стараюсь отвлечься, не получается. Лаки пахнет пряностями, миндалем, и еще чем-то хвойным. Переключиться на звуки и запахи получается не сразу, а когда получается, я понимаю, что долго не продержусь. Удовольствие волнами накрывает, и хочется прижать ладонь к рыжему затылку, задавая нужный темп, и мягкие прядки волос щекочут кожу, и Вермандо лижет где-то под головкой, очерчивая влажным горячим языком, оглаживая, и я срываюсь. На внутренней стороне прикрытых век расцветает огненная метель. Я кончаю с низким коротким рыком. Оргазмом оглушает, вышвыривая в никуда. В башке пусто до звона. Сердце колотится под кадыком. Сидящий меж моих разведенных коленей Лаки улыбается, облизывая припухшие губы. — Спокойной ночи, — говорит, пока пытаюсь собрать себя заново, и уже намеревается смыться в сторону печи, но куда там. Успеваю поймать его за запястье и удержать на месте, так и не позволив подорваться с пола. — Далеко собрался? — Мир, слушай, я… — не позволяю ему договорить, рывком разворачивая, устраиваю почти на прежнем месте, лопатками прижимая к груди, и расстегиваю ширинку его джинсов. — Ты, в общем, не обязан. — Ша, — выдыхаю над ухом, левой рукой скользя под ткань свитера, а пальцами правой обхватывая внушительный стояк Вермандо. Горячий бархатистый член приятно скользит в кулаке, Лаки вздрагивает и, протяжно, низко застонав, выгибается, ловя прикосновения. Восхитительно отзывчивый, чувствительный, потрясающий. Его мало просто ласкать. Его хочется трахать, заставляя захлебываться этими восхитительными звуками. Чтобы всю дурь и своенравие из рыжей башки вынесло. Чтобы наплевал на гордость, чтобы не боялся показывать слабости, чтобы хоть иногда переставал быть сгустком позитива и оптимизма, силящегося своим сиянием осветить все вокруг. Я дрочу Вермандо, как себе — ритмично, не церемонясь, не нежничая, выкручивая кисть на пике движения. Рыжий стонет, стиснув зубы, сгибает руку в локте и намертво вцепляется короткими обломанными когтями в ткань свитера на моей лопатке. Запрокидывает голову, затылком прижимаясь к плечу, загнанно, хрипло дышит, кусая без того шершавые обветренные губы, зовет по имени, и я дурею от того, как звучит сейчас его севший голос. Одуряюще пахнущая, соблазнительно открытая шея совсем близко, и я никак не могу отказать себе. Склоняюсь, прикусывая, впиваясь в бледную кожу и зная, что совсем скоро на ней проступит темное пятно засоса. Лаки кончает с тихим протяжным стоном, обмякает в моих руках, и я стараюсь запомнить этот момент, когда он не силится осветить все вокруг гребаным позитивом. Рыжий хвост кольцом обвивается вокруг бедра, пока взглядом ищу, обо что бы вытереть ладонь. Мне кажется, начинающий слабо копошиться Счастливчик собирается так и уснуть здесь, просто на холодном полу. Лопатка саднит, усталость в мышцах чувствуется острее, чем того хотелось бы. Лаки силится свернуться клубком. — Так, а ну марш на печь, — качаю головой я, и он все-таки подчиняется. Встает неохотно, так и не застегивая джинсы, добирается до печи, ворча что-то на родном языке. Моя руки, пару раз веду лопаткой, стараясь избавиться от дискомфорта. Помогает не шибко. Аскольд в соседней комнате ведет себя тихо. Ингрид спит под столом. Мелкая в корзинке тоже не орет пока. Только Вермандо на печи копошится, ворча что-то неразборчивое, после прекращает шуршать и приподнимается, опираясь на локти. — Ты не думаешь, что тебе надо поспать? — хмыкает привычно, почти язвительно. Куда и девалась маленькая очаровательная рыжая блядь?.. — Я думаю, что кто-то из нас должен нести вахту, — пожимаю плечами, скрещивая мокрые руки на груди. — А еще малую надо будет покормить. — Ну, я и покормлю, — тянет Лаки, зевнув. — Выспался. И за Аскольдом посмотрю, если он разбушуется. — Если он разбушуется, я и сам проснусь сразу, — усмехаюсь, качая головой. — Забирайся ко мне, — улыбается Вермандо, отодвигаясь и освобождая место. — Ночь длинная, на полу холодно. А еще мне скучно. Я поговорить хотел. — Вот с этого и надо было начинать, — тяжело выдыхаю, забираясь-таки на печь. Лисенок тут же прижимается максимально тесно, кутает нас обоих в одеяло и оплетает хвостом мое бедро. На печи неудобно до жути, но намного теплее, чем на полу. Грива Вермандо щекочет нос и подбородок, рыжие пушистые уши все время шевелятся перед глазами, и лопатка ноет. — Знаешь, я тут размышлял, — начинает Лаки, прекратив, наконец-то, копошиться, устроившись максимально удобно и запустив правую руку мне под свитер на пояснице. — Похвально, — хмыкаю, очень стараясь не усмехнуться. — О чем? — О том, что мы будем делать дальше, — шевелит пушистым ухом, вздыхает и недолго молчит. — Коля говорит, тут до Смоленска уже рукой подать. И вот, представь, доберемся мы. А дальше что?.. — Дальше?.. — лениво тяну, глядя, как рыжие прядки переливаются в тусклом свете. — Дальше мы попадем в город, найдем Сонькиного брата и передадим ему малую. — Да ну тебя! — раздраженно фыркает Счастливчик. — Я имею в виду, что потом? После всего этого. — А потом мы что-то придумаем, — улыбаюсь, приглаживая топорщащуюся прядь меж его ушей. — Если здесь выжили, то и в населенном городе не пропадем. Какую-нибудь работу найдем, поселимся где-то, привыкнем немного, а там все наладится. — Мир, — зовет Лаки, чуть ли не впервые не разделяя моего энтузиазма, — сейчас скажу кое-что дикое, но мне страшно. Я ведь никогда раньше не работал, то есть, чтобы так, ну… Я ничего не умею. — Прачкой пойдешь, — какая же я сволочь… Честно стараюсь не ржать, все силы на это бросаю, но без толку. — У тебя здорово получается. — Зараза! — ржет Вермандо, несильно двинув в плечо кулаком. — Я серьезно, — выдыхает, отсмеявшись, и тут же никнет ушами. — Мы что-то придумаем, — обещаю и, протянув руку, принимаюсь почесывать ему за ухом. Рыжий расслабляется, начиная довольно урчать. Чем-то напоминает трактор. Ну, думаю, звучало бы примерно так же. Может, чуть громче. — Ты чего лыбишься? — «трактор» прекращает урчать, изгибая ухо, а заодно и правую бровь. — Нет, ничего, — качаю головой я. — Звук прикрути, малую разбудишь, и всех оборотней в округе… — в этот момент где-то совсем близко, может, метрах в тридцати от дома раздается протяжный вой; мы с Лаки смолкаем и переглядываемся. — Распугаешь, — шепчу я, а Вермандо жестом предлагает заткнуться, и насторожено топорщит уши. — Не, — прислушавшись к вою, улыбается и выдыхает. — Обычный серый волк. Никаких оборотней. Можешь спокойно поспать. — Уверен? — я вопросительно всматриваюсь в желтые глаза. — Угу, — кивает Рыжик. — Спи. Все будет хорошо. И, стоит мне только устроиться удобнее, прикрывая глаза, как из соседней комнаты доносится дикий вой Аскольда. Ингрид начинает скулить и забивается в угол. Лаки рывком садится на печи. Все. Поспал, блядь.