Тринадцатый-Счастливый

Аскольд не обрастает шерстью полностью, не превращается в волка из детских страшилок, не хрустит меняющими форму ребрами и перестраивающимся позвоночником. Он просто становится другим, и это заметно. Желтые волчьи глаза теряют четкость и осмысленность взгляда, будто дымкой затягиваются, и больше не кажутся такими умными. Скулы, подбородок и руки обрастают белой пушистой шерстью. Чистой, как первый снег, и блестящей, как у ухоженного пса. Клыки и когти теперь кажутся длиннее и, наверное, острее. Я не берусь утверждать. Голос звучит иначе. Теперь более низкий, хриплый и глубокий. Но, в целом, это все тот же Аскольд. Тот же Аскольд с растрепанными волосами, растертыми в кровь запястьями и мутной дымкой голодной одури на дне глаз. Мне не нравится видеть его таким. Он напоминает то ли бухого, то ли обдолбанного, посекундно нервно облизывает сохнущие губы, и все время старается выпутаться из веревок. Хотя бы руки высвободить. Получается паршиво, но он не сдается. Будто вовсе боли не чувствует, будто не осознает, что делает. Только шепчет лихорадочно, на грани слышимости: — Лаки, Лаки, Рыжик, освободи меня, иди сюда, иди ко мне, развяжи… Порыкивает, глотая окончания слов, и смотрит на охреневшего от такого расклада Вермандо взглядом, в котором мешаются похоть и голод. Так, будто просто трахнуть недостаточно будет, и Аскольд бы еще и сожрал рыжего. Если бы мог. — Даже не думай, — чеканю слова я, застывая за спиной Счастливчика, замершего в дверном проеме. — Не слушай его и не приближайся. — По-моему, ему плохо, Мир, — качает головой Лаки. — Взгляни. Аскольд и правда выглядит нездоровым. Лихорадочный блеск в глазах, пересохшие потрескавшиеся губы, испарина на лбу… — Ему хорошо, — отмахиваюсь я. — Просто не подходи близко. Возвращайся на печь, до утра еще далеко. — Лаки, — почти воет Аскольд, глядя взглядом побитого щенка. — Лаки, не уходи. Развяжи меня. Вываренные в отваре веревки обжигают кожу. Мне больно, и пить хочется, и спина затекла, и ноги ноют. Лаки, развяжи. — Мир, — требовательно тянет Вермандо, замирая вполоборота ко мне. — Еще шаг в его сторону — и я сам вырублю тебя, капитан, — предупреждаю, отступая и освобождая путь. — Возвращайся на кухню. Лаки тяжко выдыхает, запрокидывает голову, глядя на меня полным дерзости взглядом. — Есть, товарищ майор, — хмыкает и, не забыв задеть плечом, действительно возвращается на кухню. Я выдыхаю, прикрываю глаза и растираю переносицу кончиками пальцев, стараясь справиться со всплеском раздражения. Еще сцен нам здесь не хватало. Цирк, блядь, честное слово! — Мир, — голос Аскольда неуловимо меняется, и звучит теперь даже несколько повелительно, — развяжи меня, — сухие потрескавшиеся губы растягиваются в отвратительной усмешке. — Или ты боишься?.. — Заткнись, — спокойно советую, не меняясь в лице, — или я заткну тебя кляпом. — Братья так не поступают, — скалится охотник. — Братья — конечно, — так же похуистично соглашаюсь, подходя ближе и присаживаясь на корточки в метре от него. — Вот только ты мне не брат, волчара. А сейчас — так тем более. — В наших венах течет одна кровь, — скалится он. — Мы оба знаем, что такое азарт настоящей охоты, какие эмоции вызывает ужас, отражающийся в глазах жертвы, осознающей свою обреченность, как дурманит запах крови, как лупит по мозгам адреналин… Вот только ты это контролируешь лучше, чем я. А так мы абсолютно одинаковые, брат. Отпусти меня. — А хуев тебе, как дров, — добродушно скалюсь в ответ. — Я ж не Лаки, Аскольд. Тебе не удастся ни разжалобить, ни убедить, ни запугать меня, так что даже не трать на это время и силы. Я не ведусь. Сиди до рассвета смирно, не пытайся выпутаться, иначе только больше навредишь себе. С наступлением утра я развяжу тебя, если уймешься и станешь прежним. — Я хочу пить, мне плохо, суставы выкручивает, — ноет Аскольд. — Мир, прояви хоть каплю сострадания. — Я не знаю, что это такое, — веду плечом, выпрямляюсь и, круто развернувшись, покидаю комнату, надежно запирая дверь за собой. Аскольд жалобно воет до рассвета. Лаки демонстративно со мной не разговаривает. И это раздражает. Детский сад, блядь. Ждем утра. С первыми лучами зимнего солнца стихает вой как внутри дома, так и снаружи, а охотнику вроде становится лучше. Аскольд выглядит усталым и измученным. Он слишком бледный, глаза слабо люминесцируют в полумраке, а запястья под пальцами кажутся слишком горячими. Волчара тяжело, надрывно дышит, со свистом, иногда срываясь на хрип. Я с огромным трудом развязываю узлы. Пропитавшиеся кровью веревки задубели, слиплись и присохли. Приходится отдирать по живому. Охотник воет, матерится, рычит и скрежещет зубами. После долго сидит, растирая затекшие мышцы, смотрит на меня устало и молчит. Я не спрашиваю. Только кошусь на подбородок, где еще пару часов назад была шерсть, а теперь обыкновенная светлая щетина. Лаки кутает в одеяло с трудом выползшего на кухню Аскольда, усаживает за стол и осторожно смывает засохшую кровь с потрескавшихся губ да опухших растертых запястий. Тот сносит все манипуляции молча, только морщится периодически. Ингрид тихо поскуливает, забившись в угол и опасливо косясь на хозяина. — От тебя Мирославом пахнет, — в тишине кухни голос охотника звучит непривычно хрипло. — Чем вы, ребята, тут занимались, пока меня там ломало? — улыбка у него настолько понимающая, что мне делается тошно, а Вермандо спешно ретируется вылить воду. — Все-таки он восхитительно пахнет, — кивает в сторону хлопнувшей двери Аскольд, — даже когда на нем есть твой запах, — принимается зализывать запястье и хмурится. — Теперь я начинаю припоминать прошлую ночь. Ты не позволил Рыжику развязать меня. Правильно не позволил. — Ему это объясни, — немного раздраженно бросаю, удобнее устраиваясь на полу. — Сегодня еще хуже будет, — качает головой охотник. — Не подпускай его ко мне вообще. Лучше даже дверь не открывай. И веревки отваром пропитать надо. Так я их точно разорвать не сумею. Пока Вермандо возится с малой, а Аскольд колет дрова, я рыскаю по заснеженному лесу, надеясь подстрелить нам хоть что-то на обед. В морозном воздухе далеко слышны звуки. Каркающее голодное воронье, кажется, слишком близко, а снег под подошвами сапог скрипит слишком громко. Даже прислушиваться особо не надо. Но сейчас лес пуст. Только белки стрекочут да старые деревья скрипят под порывами ветра. На искристо-белом, сияющем в солнечном свете снегу много следов. Не человеческих уже, но и не волчьих, как ожидал увидеть. Оборотни бродили по округе совсем под утро, следы еще свежие, и их обладателей можно было бы легко выследить, но мне это неинтересно. Интересно подстрелить зайца на обед, что удается без особого труда. Уже после, когда возвращаюсь в поселок, таща пару трупиков невинно убиенных животинок, понимаю, что что-то не так. Совсем не так, и в чем именно это «Не так» заключается, я не могу объяснить даже самому себе. Просто иначе. И тишина в лесу вроде прежняя. И свежестью морозной привычно пахнет. И ветер знакомо колкий, срывает иней с ветвей старых елок. Но что-то меняется. В воздухе есть посторонний запах, и я не могу определить, откуда тащит. Да, пахнет заячьей кровью, но это не то. Есть еще какой-то запах — пряный, насыщенный, другой. Запах человеческой крови. Не успевая задуматься, когда это я начал по запаху различать человеческую и животную кровь, удобнее перехватываю свою добычу и мчусь по лесу, насколько это возможно, местами по колено утопая в снегу. Должно бы быть тяжело так бежать, должно бы, и каким-то краем сознания даже понимаю это, но ни усталости не чувствую, ни запыхаться не успеваю. Последней каплей становится прыжок через колодец на краю деревни, который дается мне без особых усилий, так просто, будто гравитации и в помине нет, будто не заметено все снегом, будто я не человек… Осознанием прикладывает по затылку с дурной силой, стоит только легко приземлиться на ноги у полуразрушенной старой избушки со скрипящей покосившейся дверью. Люди не могут так. Без определенных навыков не могут. Паркуром я не увлекался никогда. Такое ощущение, будто к избушке тянуло что-то, вело, и мне даже в голову не приходило сопротивляться. Оставляю добычу на крыльце, удобнее перехватываю арбалет и, глубоко вдохнув пряный запах человеческой крови, ныряю во тьму старенькой избушки. Здесь все в пыли. Пол усыпан щепками и осколками стекла. Половицы скрипом отзываются на каждый шаг, а на светлых досках местами виднеются совсем свежие темные пятна. Присаживаюсь на корточки, макнув подушечку указательного пальцы в остывшую лужицу, растираю кровь, принюхиваясь, прислушиваюсь, прикрыв глаза… Но все это мне не надо. Девчонку в углу замечаю сразу. От нее слишком сильно тащит кровью и страхом. Адреналином. Она еще пока человек, но это ненадолго. Выдыхаю, выпрямляюсь и медленно направляюсь в темный угол, к трясущемуся телу, завернутому в старое одеяло, насквозь пропитавшееся кровью. Легкая добыча. Быстрый перекус. Почему ее волки не сожрали — загадка. Может, рассвет помешал?.. Шумно втягиваю воздух и присаживаюсь на корточки около нее. Дрожит, силится забиться в угол еще дальше, хотя дальше уже некуда, и косится на меня перепугано. Мышка. Вся в крови. Мордаха испачкана. Я даже не могу определить, сколько ей лет. Где-то шестнадцать, может. Совсем ребенок. Доски около нее скользкие от крови. Дышит через раз. Зубы все сжимает. Цепляется за жизнь. До последнего. Таких убивать — против своей природы переть. — Как тебя зовут? — голос в тишине пустого дома звучит как чужой. — Михелина, — дрожит она. Точно мышка. Почему-то делается мерзко. От себя мерзко. — Ты умираешь, Михелина, — без тени эмоций сообщаю я. — Судя по цвету крови, тебе осталось меньше получаса. Повреждения серьезные. Когтями хорошо пырнули. У тебя еще есть выбор. Ты можешь умереть сейчас, как человек, или подождать, пока превратишься в одну из тех кровожадных тварей, которые тебя покусали, и какой-нибудь охотник, сжалившись, прекратит твои мучения. Выбирай. — Вот так сразу? — шмыгает носом она. — Сразу, — киваю я. — У тебя осталось меньше получаса. Я ничем не могу помочь. Никто не сможет. Только пристрелить могу, чтоб не мучилась и никого не сожрала, когда обратишься. Быстро. Будет почти не больно. В сравнении с тем, что ты уже вытерпела, не больно. — Засунь себе в жопу свои широкие жесты милосердия, Мирослав, — раздается за спиной знакомый голос, а я ловлю себя на мысли, что даже шагов не слышал, хотя должен бы. — Да поглубже, — Аскольд, раскачивая в руке ведро, опирается о дверной косяк. — Она уже мертва. Только не осознает этого. А ты не почуял. Лох. Не все то, что кажется живым, действительно таковым является, — он подходит совсем близко, ставит ведро на пол, быстрым отточенным движением извлекает нож из ножен на бедре и закатывает рукав. — Ты, наверное, хочешь пить? — ласково интересуется, скользя ладонью по слипшимся от крови волосам на макушке девчонки. — Бедняжка… — Как ты контролируешь себя, — хмурюсь я. — Я падалью не питаюсь, — усмехается охотник и быстрым движением делает надрез чуть ниже локтя; кровь яркими ручейками стекает по запястью; девчонка рывком подается ближе и заинтересованно принюхивается. — Пей, милая, — улыбается он, поднося руку к ее губам. — Тебя же сушит, и так паскудно… Пей, можно. Она резко подается еще ближе и с утробным рыком вгрызается в руку Аскольда, обнажив отнюдь не человеческие клыки. Охотник шипит сквозь зубы, морщится и шумно вдыхает. — Мышка, — тихо произношу я, наблюдая этот процесс. — Вампир, — усмехается Аскольд. — Для нас с тобой ее укус безвреден. Ну, для меня — точно. Гуманнее было бы убить ее сейчас. Но гуманность никогда не была моей отличительной чертой, впрочем, как и твоей. — Ты ее пожалел, — с долей отвращения заключаю я, глядя на довольно урчащую девчонку, намертво вцепившуюся в его руку. — Пожалел, — кивает он. — Полковник, конечно, будет недоволен, но, думаю, она может пригодиться нам, если кто-то займется ее воспитанием. — Жалость — паскудное чувство, — качаю головой, криво усмехаясь. — Поднимай свою упыриху с пола, нам пора возвращаться к Лаки. — Воды ему набери, — хмыкает Аскольд, высвободив руку из хватки мелкой вампирши, выпрямляется и скидывает плащ. — Он меня за ней как раз послал. До избушки донеси. У меня руки заняты будут. — Всех мутантов в округе собрали, — качая головой, ворчу едва слышно, но ухожу к колодцу за водой. Аскольд выходит на улицу, неся на руках шипящую Михелину, укутанную в его плащ так, что только глаза сверкают. Я несу ведро с водой и трупики убиенных зайцев. Так и добираемся до домика. — Боже, блядь, пиздец! — тут же орет Вермандо, завидев девчонку. — Вы где взяли ее, — подскакивает и собирается подхватить из рук Аскольда, но та по-звериному шипит, обнажая острые клыки, и Лаки отшатывается. — Что она такое?.. — Мышь, — пожимает плечами охотник. — Нетопырь. — Вампир, — глухо сообщаю я. — Я не позволил Мирославу пристрелить ее, — улыбается Аскольд. — Надо было не мешать? — Пусть только тронет Лаки или ребенка — и я ей башку снесу, — сообщаю совершенно холодно. — Не задумываясь. Без жалости, без сочувствия. — Мир! — шикает Вермандо. — Что? — наигранно удивляюсь я. — Мне, может, ее еще и кровью своей покормить?.. — Жуть какая, — вздрагивает Лаки. — Ребята, принесите воды и закройте ставни. Девочке надо помыться. Она вся в крови. — И оставить тебя и Аньку наедине с этой тварью? — хмыкаю я. — Нет уж, капитан, забудь. — Я принесу воды, — подает голос охотник. — Ставни закрывать не надо. Лучше отведите ее в комнатушку, где я ночевал. Они там и не открывались. К вечеру ей станет хуже. Ломать будет зверски. Она орать так станет, словно ее заживо режут. Ничему не удивляйтесь. Это естественная реакция. Вскоре попустит. — А светобоязнь? — решаю уточнить я. — Останется, — кивает Аскольд. — Но это естественно. Она же вампир. Пока Лаки кипятит принесенную воду, охотник находит какие-то старые шмотки и стаскивает их в темную закрытую комнатушку, а после помогает едва держащейся на ногах девчонке помыться. Крови с Михелины смывается столько, что Вермандо делается дурно от одного вида рубиновой жижи в тазу. Аскольд выносит воду раз пять, наверное, после оттаскивает в комнату одеяло и обыкновенную древнюю керосиновую лампу. Лаки вымачивает веревки в отваре каких-то сушеных трав. Я криво усмехаюсь, нарезаю зайчатину и жду, когда наша девчурка, озверев, кинется на своего спасителя. Ждать приходится недолго. Бульон даже свариться не успевает. Михелину действительно начинает ломать, вот только на Аскольда она броситься не успевает. Он ее запирает раньше. Орет она часа четыре, наверное. Притом орет так, что волосы на затылке дыбом встают. Орет до хрипа, до истерики, шипит, воет, и от воя этого Ингрид начинает скулить, а Анька реветь, а после Михелина смолкает. — Ну, все, — спокойно сообщает Аскольд, убирая наточенный нож в ножны, — она умерла и полностью переродилась. Хотите посмотреть, ребята?.. — Это что, цирк, по-твоему? — хмурюсь я. — Напрасно ты так, Мир, — качает головой охотник, — напрасно. Посмотреть там есть на что, поверь. — Может, ей воды принести надо, или еще чего, — говорит Вермандо, укладывая в корзину прекратившую реветь Аньку. — Я пойду, узнаю. — Друг мой, вода — это последнее, что ей сейчас нужно, — усмехается Аскольд и покидает кухню следом за Вермандо. — О, черт!.. — голос Лаки в притихшем доме кажется слишком громким, и интонация заставляет меня моментально подорваться со стула. Я даже не понимаю, как оказываюсь в комнате. Обнаруживаю себя уже на пороге, замершим в двух шагах от двери, и не могу даже слова сказать. Лаки стоит на коленях около существа поразительной красоты, в котором едва удается узнать окровавленную серую мышку Михелину. Никогда прежде еще мне не доводилось видеть настолько очаровательное создание. Она поразительна. Будто светится вся изнутри, каким-то странным, необъяснимым и совершенно нечеловеческим светом. Когда-то слипшиеся от крови, грязные волосы неопределимого цвета после мытья превратились в сияющие пшеничные локоны. Ее бледность в свете керосинки не кажется мертвенной, на щеках проступил еле заметный, словно нарисованный румянец, на теле не осталось ни единой царапины, а казавшиеся серыми глаза теперь полыхают изумрудной зеленью. У людей не бывает таких глаз — горящих, завораживающих. Яркие губы, едва заметные белоснежные клыки, внешняя хрупкость… Вся она — как фарфоровая куколка, и даже в старом тряпье с чужого плеча выглядит сногсшибательно. Ей, может, лет шестнадцать-семнадцать, я все еще не могу определить. А обалдевший Лаки все никак не может нащупать пульс. Да и немудрено. Пульса у этого существа нет. Она покойница, пусть выглядит вполне живой. Красивая покойница. Подросток, который никогда не повзрослеет и не умрет от старости. — Она вообще дышит? — осторожно интересуется Вермандо, поднося ладонь к ее лицу, и Михелина щелкает зубами. Лаки отшатывается. Девчонка улыбается. Аскольд смеется. — Мне уже нравится эта девочка! — сообщает он. — Дайте ей время адаптироваться. Она привыкнет и расшугается. А до тех пор… — выдыхает и вертит в пальцах наручники. — Ее лучше сковать и запереть. От греха подальше. Так безопаснее будет. — Тебя тоже надо связать и запереть, — хмыкаю я. — Только не в одной комнате с ней. От греха подальше. Следующие двое с половиной суток напоминают ад. Буквально. Ингрид с перепуга скулит, не зная, в какой угол забиться и как реагировать на происходящее. Аскольд воет в одной комнате, раздирая когтями все, до чего ухитряется дотянуться, Михелина орет и царапает пол в другой. Снаружи озверевшие голодные мутанты завывают ночами так, что можно оглохнуть. Днем рыщут молча, ищут по запаху, но, дойдя до скрипучей калитки, ближе подбираться не решаются. Им пахнет Аскольдом и Михелиной. И мной, наверное. Лаки с тоской смотрит на иссякающие запасы детского питания и сухого молока, тяжко вздыхает, а ночью слушает вой, забравшись на печь. И в моменты, когда он слушает, взгляд его становится странным. Меня пугает этот взгляд — пустой, холодный — до дрожи. — Иди ко мне, — требует Вермандо в третью ночь, когда Анька засыпает, больше не обращая внимания на вой и ор; я иду, как под гипнозом, мне жутко делается, когда Рыжик так смотрит. — Сделай что-то, — говорит он, дождавшись, пока я прекращу копошиться, и сам устраивается удобнее, прижавшись лопатками к груди, хвостом оплетает бедро. — Сделай что-то, Мирослав, — повторяет, глядя на стену в темных тенях. — У меня начинает ехать крыша, Коршун. — Потерпи до утра, — прошу я, почесывая ему за настороженно навостренным ухом. — Аскольду должно попустить, и тогда он разберется, что делать с Михелиной. Мы скоро покинем эту деревеньку. Надо просто дождаться рассвета. — Ты знаешь, что-то подсказывает, что с рассветом все наши проблемы не исчезнут, — качает головой Лисенок, перехватив и сжав мои холодные пальцы. — Запал кончился. Мне кажется, я заебался, Мир. — Мне кажется, тебе надо просто поспать, — хмыкаю, наблюдая, как он темным коготком чертит непонятный узор на тыльной стороне моей ладони. — Это пройдет. — Конечно, — кивает Вермандо без намека на энтузиазм, а я всерьез задумываюсь, этого ли хотел.