Тринадцатый-Счастливый

Снегом заметает леса и поля, мертвые деревушки и пустые охотничьи домики, бездорожье поросшее чертополохом, да одинокие елки в степи. Становится действительно холодно. Зима уже не дышит в спину. Теперь она чувствуется. Совсем близкий путь до Смоленска и вовсе кажется мне адом на Земле. Мы ползем по заросшим дорогам в снегу по колено, продираемся через бурелом, материмся и кряхтим, но упрямо движемся к цели, ночуя, где придется, и умудряясь периодически подстреливать что-то на обед. Все эти дни Вермандо ходит мрачнее тучи, тяжко вздыхает, хмурит брови, обеспокоенно косится на малую и вздыхает снова. Чего уж там, я сам беспокоюсь. Мы давно должны бы добраться хоть до какого-то жилого города. Зима жжет морозом и пронизывающим ветром. Ребенку необходимо тепло, уют, еда и нормальный сон. Мы вроде идем вперед, нигде не задерживаясь дольше, чем необходимо, но все равно пиздецки не укладываемся в срок. Я это все прекрасно понимаю, беспокоясь не меньше Лаки, а может, и больше. Но понимаю также то, что сделать ничего не смогу. Только следовать за Аскольдом, только надеяться, что мы успеем добраться вовремя. И стараться не думать. Не думать, что такого хмурого, обеспокоенного, загруженного, больше не лучащегося этим дурацким светом, не иссякающим оптимизмом и позитивом, Лаки хочется отвлечь. Вынудить переключиться. Заставить тоже не думать. Вернуть. Оживить. Я же вижу, что прежний он просто подыхает от беспокойства. Если еще не подох. И вот в это тело, в этого усталого, незнакомого, почти чужого ифарийца с потускневшими волосами, погасшими глазами и вечно понуренными ушами хочется вдохнуть жизнь. Вдохнуть единственным известным мне способом. Встряхнуть хорошенько, гаркая: «Да очнись, твою мать!» Затолкать в какой-нибудь темный угол одного из тех домов, где мы останавливаемся на ночлег, прижать к очередной вылинявшей обшарпанной стене, вот такого: охуевшего от подобного напора, все еще сопротивляющегося на рефлексах, глядящего с непониманием — и тряхануть хорошенько. Сжать запястья, пресекая любое сопротивление, обездвижить, вжимая в потрескавшуюся штукатурку, вклинить колено между ног, прижаться бедром к паху и, заглушая вопли возмущения, целовать. Терзать потрескавшиеся, обветренные губы, пока недовольное мычание не превратится в тихие стоны. Пока тело в моих руках не расслабится. Пока Вермандо не опустит плечи, одним своим видом говоря: «Делай, что хочешь» — переключаясь и с покорностью принимая все, что ему могут предложить. Пока не отключится от окружающей действительности, полностью концентрируясь на мне. А потом развернуть, содрать джинсы, и оттрахать так, чтобы после еще долго дрожали колени и пальцы. Отодрать, слушая глухие стоны и шумное сбившееся дыхание. Выебать, вжав в облезлую стену и наблюдая, как ломаются темные когти, скользя по линялой штукатурке. Вдохнуть жизнь заново. Чтобы потом, когда по мышцам разольется усталость, ноги не будут держать, а туман в мозгах рассеется, Лаки разомкнул ресницы и посмотрел на меня прежним, живым взглядом искрящихся оптимизмом глаз. Пусть ненадолго. Пусть совсем на чуть-чуть, но чтобы переключился. Я наблюдаю, как Вермандо ломает от усталости и беспокойства, и не решаюсь воплотить в жизнь то, что с завидной регулярностью возникает перед мысленным взором. Были бы мы в другом положении, даже не задумался бы, зная прекрасно, что Лаки не против, но сейчас мои действия могут произвести диаметрально противоположный ожидаемому эффект. Довести Лисенка до нервного срыва, притом, что он и так близок уже, хочется меньше всего. Рыжий был прав, у меня проблемы с пониманием окружающих. А эмоциональная составляющая любых отношений — вообще темный лес. Глядя на Вермандо, я готов теперь признать это, потому что не знаю, как иначе расшевелить его, как заставить переключиться. Мой Огонек гаснет на глазах, и наблюдать за этим жутко. Лаки все время мерзнет, дрожит, как в лихорадке, кутается в старую куртку, малую укутывает в шерстяной платок и какое-то тряпье, щелкает зубами, силится согреть пальцы дыханием, матерится и старается не отставать, пока пробираемся через бурелом. Аскольд постоянно нервно шевелит ушами, пытаясь стряхнуть с них лед, морщится, принюхивается, прислушивается, и в такую погоду чувствует себя не шибко хорошо, хотя луна уже идет на убыль. И только Лина топит вперед, кажется, вовсе не чувствуя ни холода, ни усталости. Девчонке все время жарко, даже в одном лишь тонком летнем платье и легких балетках, и она постоянно силится скинуть плащ Аскольда или хотя бы капюшон, но солнечный свет обжигает, оставляя на коже открытые раны. Лина хочет пить. Все время хочет пить. Постоянно. Если бы ее жажду можно было утолить водой, меня бы это нисколько не напрягало, но тут дело несколько другое… На пшеничных локонах и открытых плечах Михелины, когда в сумерках она все же скидывает плащ, не тает снег. Фарфоровая кожа не трескается от мороза, как у Вермандо, только ультрафиолет оставляет на ней смесь химических и термических ожогов. Румянец на щеках девочки, как и был, словно нарисованный, и только яркие глаза горят в полумраке капюшона. Под вечер, когда выбираем для ночевки один из заброшенных домов на опустевшем хуторе, Аскольд сразу закрывает ставни, включает фонарь, и только после помогает Лине скинуть плащ. Вся она — открытая рана. Один сплошной ожег с пшеничными кудрями. Кровь со снятых перчаток можно на пол выливать, платье — отжимать. Будь эта девочка человеком, мутанты давно бы примчались на запах. Но ее кровь не пахнет. Не пахнет теперь ничем. Она как вода, что, правда, значительно гуще и темнее обычной человеческой. Мутанты не чуют ее запаха, а хищное зверье, если и чует, то подходить боится. Аскольд пахнет оборотнем, Михелина… Я даже не знаю, как этот запах охарактеризовать, но звери чувствуют и понимают, что зверье, путешествующее с нами, значительно опаснее их самих. Что может быть опаснее человека?.. Он самый страшный зверь. Страшнее только хищник в человеческом теле. Лесная живность решает не рисковать, и это в разы облегчает нам жизнь. Лина донага раздевается. Со стоном, но без намека на смущение. Отдает шмотье Вермандо, а сама вгрызается в удобно подставленное запястье охотника. Аскольд морщится и шумно дышит, пока девчонка жадно пьет не по-человечески горячую кровь. Лаки полощет платье и перчатки в какой-то миске с ледяной водой, а я со смесью отвращения и любопытства наблюдаю, как все раны на юном и хрупком теле Лины заживают, затягиваясь за секунды. Когда Михелина разжимает зубы и отстраняется от побледневшего Аскольда, на ее коже нет и следа ожогов. Гладкий светлый шелк, покрытый пятнами запекшейся крови — только и всего. Лаки развешивает простиранное шмотье и разводит огонь во дворе, собираясь кипятить воду. Я качаю малую. Лина, натянув на голое тело свитер, щедро предложенный Аскольдом, прижимается к плечу охотника, с интересом наблюдая, как тот зализывает рану на запястье. Смеркается. Ночью Лина жмется к Аскольду, Вермандо — ко мне. Так проходит шесть суток: днем ползем по заснеженным дорогам, ночами щелкаем зубами от холода. В полдень седьмого дня, уставшие, измотанные и замерзшие, мы добираемся до Смоленска. Даже с холма на опушке леса город под куполом, окруженный крепостной стеной, кажется слишком шумным и людным. На то, чтобы спуститься вниз, мы тратим еще около двух часов. Желающих попасть внутрь не так много, потому блокпост проходим быстрее, чем ожидалось, и ни один из ребят на КПП не кажется мне человеком. Все они в зимней бело-серой форме с зелеными петлицами, почти все выглядят как люди, за редким исключением, и если не присматриваться, можно было бы даже поверить в их человеческую природу, но… Глаза этих погранцов горят давно знакомым огнем. Пока наши рюкзаки потрошат, я с усмешкой думаю, что человеческий город, охраняемый волками — это забавно. Этакая шутка на грани абсурда. Аскольда свои признают сразу, начиная шумно и дружно приветствовать, он реагирует весьма сдержанно. Еще бы. Эти ребята — совсем пацаны на его фоне. Волчата. Им, может, лет по восемнадцать, хотя я затрудняюсь определить. А вот завидев доктора, направляющегося в нашу сторону, охотник расцветает. — Эмма! — орет, скаля зубы в улыбке, и шустро направляется навстречу. Его знакомая оказывается вполне приятной, улыбчивой женщиной околотридцатного возраста. У нее длинные темные волосы, каскадом спадающие из-под серой шапки, и ярко-зеленые живые глаза. На серой новенькой шинели малиновые петлицы, на левом рукаве нашивка. Доктор почему-то не кажется человеком, но все равно нравится мне, даже при всей нелюбви к медикам. Первой она уводит на осмотр Михелину, хотя Аскольд сразу предупреждает, что та — не человек. Эмма только улыбается, уточняя, готов ли охотник поручиться за свою новую знакомую. Пока ждем своей очереди, Лаки укачивает орущую Аньку, тяжко вздыхая, а Аскольд, унесшись всего на пару минут, возвращается с пачкой сигарет, и, предложив мне, прикуривает. — Ты, главное, ни о чем не беспокойся раньше срока, — говорит с улыбкой, выдыхая сизоватый дым. — Сейчас получим пропуска, встретимся с Волчарой, передадим ему Лину, а после я найду, куда вас с рыжим пристроить. На левый берег отвезу. Есть у меня одна хорошая знакомая. Поживете у нее пока, а там разберемся, что делать. — Как легко у тебя все получается, — качаю головой я, с удовольствием затягиваясь; терпкий дым приятно горчит на губах. — Кому ты там Лину передать собрался?.. — разом оживляется Счастливчик, начиная активнее укачивать бедную Аньку. — Как?.. Как его там? — Волчара? — удивленно изгибает бровь охотник. — Да это просто погоняло. — Да неважно! — нервно стрижет ушами Вермандо. — Нам надо увидеться с ним. Чем раньше, тем лучше. У нас к нему дело важное, — приподнимает хнычущую Аньку, и опять принимается укачивать с новыми силами. — Вот. Надо переговорить. — Переговорить не получится, — раздается из-за спины Лаки низкий, хрипловатый от курения голос. — Он с группой уехал трое суток назад. — Якут! — радостно орет Аскольд, налетая с объятиями на подошедшего мужика. — Когда вы с Митькой вернулись? — Пока тебя не было, — улыбается тот, ероша светлые волосы охотника. — Я уже грешным делом думал, ты с тридцать седьмой где-то среди леса лежишь. Вы слишком долго не выходили на связь. Расскажешь, что случилось? Аскольд только головой качает, отстраняясь и отводя взгляд. Я стряхиваю пепел, решая, что необходимо впутаться. — Не хотелось бы прерывать вас, Аскольд, но… — О, — спохватывается тот. — Мужики, это Тимир, мой братан. Тим, это Мирослав и Лаки, — с улыбкой кивает в нашу сторону. Пожимая руку Якута, я отмечаю для себя, что он тоже не человек, пусть это и не так ярко выражено, как в случае Аскольда. У Тима темные короткие когти и желтые радужки, и в улыбке он еле заметно обнажает клыки. Он в зимней форме, но на ней нет никаких знаков различия, и оружия при нем, как я понимаю, тоже нет. — Забавный, — улыбается Тим, пожимая руку Лаки. — Нездешний зверь. Ты где подобрал их, Колька? — Длинная история, — тяжко вздыхает Аскольд. — После, может? — Мы здесь все равно надолго, — хмыкает Якут, — так что излагай. — Послушай, — подает голос Лаки, теснее прижимая к себе притихшую Аньку. — Нам бы с Митькой пересечься. У нас для него послание от Сони. — От Сони? — скептически изгибает бровь Тим, глядя на Рыжика с явным недоверием. — Какое такое послание? — Да вот, — вздыхает Вермандо, опуская взгляд на Аньку. — Она просила дочь брату передать. — Ты, наверное, шутишь, рыжий, — усмехается Якут. — Я прекрасно знаю Соньку, и легко, без любых анализов и тестов, даже не принюхиваясь, могу сказать, что это не ее ребенок. Ее никогда не интересовали мужчины, а рожать для себя Соня не стала бы. Воспитание детей — это нее ее. Она боец, не мать. — Да, ты прав, — легко соглашается Лаки. — Соня этого ребенка не рожала. Его родила женщина, которую она любила. — Почему я должен верить? — с усмешкой вопрошает Тим. — Знакомая безделушка? — повозившись немного, Счастливчик снимает с Аньки медальон, пальцем подцепив за цепочку. — Знакомая, — мгновенно мрачнеет Якут. — Что с Соней? — Погибла, — глухо отвечаю я, понимая прекрасно, что Вермандо слишком тяжело дается все это. — А та, другая, которая этого ребенка родила? — мне не нравится тон Тима, совершенно не нравится, начиная потихоньку бесить. — Тоже, — оставаться внешне спокойным удается не без усилий. — Я, конечно, поговорю с Митькой, но и так знаю, что это бесполезно, — качает головой Якут. — Мы не примем этого ребенка. — Вы? — хмурится Лаки. — Мы, — кивает Тим. — Я ни в коем случае не хочу выносить сор из избы, или еще что-то вроде того, но Соня, конечно же, забыла упомянуть, что у них с братом были весьма непростые отношения. Она не столько отказывалась принимать его образ жизни, сколько не понимала сделанного им выбора. Последняя их встреча была вовсе не такой, как мне хотелось бы, и теперь… — тяжело выдыхает, ероша волосы на затылке. — Поймите, я ничего не имею против Сони. Она мне все равно сестра, даже если не воспринимала меня как брата. Тут дело не в моем отношении к ней. Просто я слишком давно и хорошо знаю Диму. Намного лучше, чем того хотелось бы Софье. Митя не примет этого ребенка. Объективно, он чужой нам. Я бы забрал этого младенца, и воспитывал, как своего, но подобные решения не вправе принимать самостоятельно, а Димка точно будет против. Мне жаль. Лаки тяжело выдыхает, прислоняется спиной к стене, кивает, глядя на Аньку, и тихо сообщает: — Я понял тебя. Получается, эта девочка — круглая сирота, у которой вовсе нет родственников, — на какое-то время воцаряется молчание; слышно только лай собак да галдеж пацанов, идущий фоном. — В любом случае, ребенка нужно на кого-то записать. Что скажешь, Тимир? — Я все уже сказал, — пожимает плечами тот. — Поступай, как знаешь. — Следующий! — зовет доктор, выпуская Михелину из палатки. — Договорились, — кивает Вермандо, уходя к Эмме, и выражение его лица мне совсем не нравится. Как и ожидалось, анализ не приносит никаких результатов. Вермандо здоров, но группу крови, как и резус-фактор, определить не удается. Впрочем, со мной почти то же самое. Я всегда свято верил, что у меня четвертая, во всяком случае, так значилось в карте. Как оказывается, значилось неправильно. Теперь я даже не удивляюсь этому. Почему-то ждал чего-то подобного. Ждал, и слова Аскольда клеймом отпечатались в памяти. Пропуска-чипы нам вживляют быстро, и в город мы попадаем еще до темноты. Аскольд уговаривает Тима сначала отвезти Лину к какой-то Смирновой, а после закинуть нас на левый. Лаки, забившись на заднее сидение джипа, на грани сна и яви прижимает к себе Аньку, Михелина перепугано пялится в светлый затылок Аскольда, пока охотник негромко беседует с Тимом, а я разглядываю пейзажи, мелькающие за окном автомобиля. Смоленск в сгущающихся сумерках сияет иллюминацией, и, глядя на рождественские огни красивого древнего города, я понимаю, что никак не могу успокоиться. Что-то вертится в башке, но за него не уцепиться, оно ускользает, оставляя только отголоски беспокойства, сворачивающегося под ребрами мерзкой липкой гадиной. Михелину мы оставляем у ворот какого-то большого светлого здания, где ее уже ждет улыбчивая пожилая женщина в белом халате. Аскольд убеждает перепуганную девчонку, что все будет хорошо, что он скоро вернется за ней, целует в лоб и прыгает в джип. Мы оставляем Лину позади и, мимо церквей, монастырей да заснеженных парков, уносимся на левый. Всю дорогу меня не покидает странное ощущение, что что-то ускользает, как песок сквозь пальцы. Что-то, вызывающее странное беспокойство. Причина, находящаяся совсем на поверхности. Вот только разглядеть ее никак не удается. Тим через центр привозит нас к одной из довольно старых, обветшалых многоэтажек, говорит: «Дальше сами» — и отбывает в неизвестном направлении. Аскольд только вздыхает тяжко, поправляет лямку рюкзака на плече и в сумерках ведет нас куда-то переулками да проходными дворами. Около углового подьезда старенького пятиэтажного дома мы курим, охотник затаптывает бычок, делает глубокий вдох, пару секунд собирается с мыслями, а после открывает дверь, пропуская нас внутрь. — Ничему не удивляйтесь, и, пожалуйста, не спорьте, — просит он, поднимаясь вверх по ступенькам. — Проще сдохнуть, чем переспорить эту женщину. Лучше улыбайтесь, со всем соглашайтесь, и тогда она отстанет. — Че-то мне уже неспокойно, Аскольд, — считаю долгом предупредить я. — Не, Любовь Антоновна — добрейшей души человек, — улыбается он. — Приютит, накормит, отмоет, оденет, до полусмерти заебет своей заботой… Она тебе понравится, Мир. — У меня дурное предчувствие, Коршун, — очень тихо сообщает Лаки за спиной, машинально баюкая хныкающую Аньку. Мы поднимается на четвертый этаж, Аскольд легко толкает незапертую старую дверь, и орет с порога: — Мать, ты где?! Я тебе новых постояльцев привел! — О, сынок! — немолодая светловолосая женщина, одетая в цветастое шерстяное платье, тот час же выскакивает в коридор, поправляя алую шаль на плечах. — Как я рада тебя видеть! — она сгребает в объятия ни в чем не повинного, немного опешившего, но не смеющего сопротивляться Аскольда, который, надо заметить, выше нее на три головы, и принимается с упоением тискать. — Бедненький, совсем отощал! — причитает она, ощупав охотника, насколько получилось дотянуться. — Зарос! Ужас! Тебе срочно надо подстричься! И отоспаться! Немедленно! Ты видел, какие у тебя синяки под глазами?! Ты вообще что-то ешь, Коля?! — Ма, да хватит тебе, — он с трудом отстраняет ее и за плечи разворачивает в нашу сторону, пока мы с Вермандо стараемся справиться с первым шоком. — Смотри, каких постояльцев я тебе привел. Они еще больше… — Боже мой! — прозревает Любовь Антоновна, и в глазах старушки вспыхивает деятельный огонь. — Батюшки! — она со священным ужасом всплескивает руками и качает головой. — Бедняжки! На кого вы только похожи?! Устали, небось, промокли, замерзли, голодные! — причитает, а я начинаю подумывать, что надо в скором порядке рвать когти отсюда, пока она нас с Вермандо не залюбила ко всем чертям. — Господи, милочка! — тетка так быстро оказывается возле Лаки, что я даже понять не успеваю, как это получается. — Измученная, чумазая, худая… Но какая прелестная! А ребеночек! — тут же заглядывает в орущий сверток. — Деточка, — подается вперед и принимается, кажется, искать у Лаки сиськи, — а чем же ты ребенка кормишь?! — Нахуя я побрился?.. — охрипшим голосом выдает «Деточка», явно страдая из-за невозможности двинуть себя по лбу, так как руки заняты; глаза старушки расширяются до неприличных размеров, а я честно стараюсь не заржать, и бросаю на это последние силы. — Смесями я кормлю ее, тетя. Нет там сисек, не ищите. — Батюшки! — Любовь Антоновна снова всплескивает руками. — Так ты мальчик! — Чудеса наблюдательности, вот только мальчиком я был лет шестнадцать назад, — явно не выдерживает Вермандо, но все еще честно старается не язвить. Аскольд глухо хрюкает в рукав. Я пытаюсь не заржать. — А где же мама ребеночка, милый?.. — вроде немного успокоившись, вопрошает тетка. — Нет больше мамы, — пожимает плечами Счастливчик. — Теперь я — и мама, и папа. Еще вопросы будут? И в этот момент меня накрывает осознанием. Наконец-то доходит, что за смутное беспокойство это было, и в чем его причина. К месту припечатывает намертво. Я буквально физически чувствую, как вертятся шестеренки в башке. Это пиздец. Просто пиздец. Что натворил этот ушастый кретин??? — Как тебя зовут, солнышко? — продолжает причитать тетка, но уже не так ошизело. — Лаки, — тут же вклинивается Аскольд, — а это Мирослав, — он вроде кивает в мою сторону, но это не отпечатывается в сознании. — А это Любовь Антоновна, — охотник улыбается, говорит что-то еще, но за скрежетом шестеренок его слова не разобрать. Я лихорадочно соображаю, практически видя, как каждый кусок смальты занимает свое место, и жуткий узор собирается. Любовь Антоновна принимается суетиться, снова причитает, бегает по квартире, гремит посудой, сует в руки Аскольду и мне какие-то свертки, снова суетится. Говорит что-то Рыжику, тот улыбается и вроде бы расслабляется, пряча свои колючки. Тетка снова носится, звенит, что-то собирает… Я обессилено плюхаюсь на тумбочку, только теперь прочувствовав и поняв всю глубину пиздеца, в котором мы находимся. Тетка забирает у Лаки малую, и, как только исчезнувший куда-то Аскольд появляется в дверном проеме с пухлой темноволосой девчонкой, вручает Аньку гостье. Барышня смотрит на малую несколько секунд, после решительно расстегивает блузку и прижимает младенца к груди. Мы оставляем Аню с пришедшей девицей, забираем свертки, врученные теткой, и под конвоем Антоновны поднимаемся этажом выше. Я делаю все на автопилоте, находясь в совершенно другой, своей реальности. Тетка звенит ключами, запускает нас с Вермандо в квартиру, говорит в спину: — Вы осмотритесь, помойтесь, переоденьтесь, отдохните, а после приходите к ужину, — сует в руки Лаки ключи и захлопывает дверь. Когда мы остаемся одни, я опускаю тюк на пол, выдыхаю, чувствуя, как в воздухе копится напряжение, и медленно, чертовски медленно выпрямляюсь, глядя в перепуганные глаза Вермандо. Он знал, что этим все закончится, знал, что придется отвечать, и знал, что я слова ему не скажу, пока мы не окажемся наедине. А еще он знает, что теперь будет пиздец. Самый настоящий пиздец. Он же не совсем идиот. Изучить меня неплохо успел… В желтых лисьих глазах напротив отражается такой ужас, который словами не передать. И это бы, может, позабавило меня, не будь я столь пиздецки зол. Хотя нет, я не зол. Я просто в бешенстве, блядь! Маленькая рыжая высокомерная дрянь… Князь, ети его мать! Он же, падла, даже не понимает, какую хуйню упорол! Только шумно дышит, начиная медленно пятиться, смотрит, как затравленный зверек, и испуганно прижимает уши к пустой рыжей башке, лопатками впечатываясь в стену. — Ты на кого ребенка записал, сука? — очень тихо, спокойно спрашиваю я, и, кажется, голос гремит, эхом разносясь по пустой квартире.