Тринадцатый-Счастливый

— Ты на кого ребенка записал, сука? — очень тихо, спокойно спрашиваю я, и, кажется, голос гремит, эхом разносясь по пустой квартире. — Мир, ты только не кричи на меня, — пригнув уши к рыжей башке, Вермандо смотрит, как нашкодивший кошак, очень рассчитывающий на помилование. А вот хуев, как дров. Это ж как же… Чтобы так… А я… Да ну! В безмозглое всепрощение, святого или подвижника пока играть не готов. Нахуй! — Вермандо, — ласково улыбаясь оскалом серийного маньяка-убийцы, тихо зову, склоняя голову набок и глядя на этого смертника благородных кровей, — не зли меня, блядь, Вермандо. Не испытывай судьбу. Отвечай на четко поставленный вопрос. — Какой вопрос?.. — сука, ну святая невинность, еб ее мать! — Ты на кого ребенка записал, падла? Набрался мужества упороть такую хуйню, а теперь наберись мужества, и будь готов ответить за нее. Ну! — На нас, — потупив взгляд, говорит рыжий едва слышно. — Что? — морщусь я; от желания вмазать по миловидной мордашке аж пальцы ломит. — Громче! Не слышу! Молчит, зараза. Пыльный пол изучает. Все еще верит, наверное, что в любой ситуации, какую б херню ни упорол, фактор обаятельности прекрасно защищает его от ответственности. В двадцать восемь. Наивный. — Вермандо! Ты язык проглотил?! — На нас, — выплевывает он зло, запрокидывает голову, и смотрит в глаза таким взглядом… Никто никогда еще не смотрел на меня с такой неприкрытой дерзостью. Ну смертник же, блядь, ну что с него взять?.. — Ты каким местом думал, когда эту херню творил? — рыкаю, честно стараясь оставаться хотя бы внешне спокойным. — Нет, ты вообще думал? — наматываю круг по прихожей, делаю вдох, пытаюсь мысленно считать, но нихуя не помогает. — И, если думал, то о чем? — хочется ебнуть. Вот просто ебнуть. С разворота. По наглой лисьей морде. Это ж надо быть таким долбоебом, таким распиздяем, таким… Лаки! — Ты на меня не ори, майор! — рявкает он в ответ, скалит зубы и морщит нос; желание дать в табло возрастает в геометрической прогрессии. — Ты, как и я, здесь никто! И, если ты будешь орать на меня, я буду орать в ответ! — визжит, аж подпрыгивает; я даже теряюсь, злиться или ржать. — А то еще и по морде вмажу! — желтые глаза пылают праведным гневом, миловидная мордочка от злости перекошена, а мне смешно, мне ржать хочется, как никогда прежде. — Не провоцируй меня, Мирослав! — глядя на Вермандо, успеваю подумать, что это все-таки нервное, и ловлю смешок на выдохе. — Не провоцировать? — усмехаюсь криво, качнув головой. — Да ты сам первый спровоцировал! Ты, и никто другой! — еще бы умудриться как-то не орать на него, но я не могу, просто не могу, глядя в эти желтые пылающие глаза; мне кажется, он нихуя, вообще нихуя не понимает, и, если прикручу громкость, понимать будет еще меньше. — Если бы ты хоть иногда думал, блядь, своей башкой, прежде чем что-то сделать, я бы и не орал на тебя! — А я и думал! — гаркает рыжий, подскакивая на месте. — Я, может, думаю больше, чем ты! — И о чем же ты думаешь, придурок?! — я ржу не от слов — от попыток Вермандо стать выше, чем он есть на самом деле. Интересно, он сам замечает, что подпрыгивает. Или в пылу беседы не до того?.. — О ребенке, у которого нет никого! — Лаки орет так, что, наверное, нас слышат уже все предполагаемые соседи, включая маму Любу. — А о чем думаешь ты — мне неясно! — Так я сейчас разъясню, блядь! — с деланным энтузиазмом и маньяческим оскалом восклицаю, хлопая в ладоши и шагая ближе к этому рыжему камикадзе; камикадзе отчего-то уши прижимает и, кажется, взглядом ищет пути отступления, но хуй ему на все ебало, впереди я, сзади стенка, ни влево, ни вправо прошмыгнуть не удастся. — О ребенке ты думаешь?! — от злой ухмылки уже начинают ныть скулы, но ничего поделать с собой не могу. — Да ты хоть не пизди! Если бы ты о ребенке думал, ты бы, бля, никогда его на нас не записал! — гаркаю, со всей дури впечатывая ладони в стенку над плечами Вермандо, тот вздрагивает и жмурится, прижав уши к лохматой пустой башке. — Ты же представления не имеешь о том, что такое человеческий ребенок, и как его надо воспитывать! — оттолкнувшись от стены, отмахиваюсь и нарезаю круг по прихожей, потому что тошно, просто тошно смотреть на это, блядь, недоразумение природы. — В тебе же, сука, и зачатков здравомыслия с ответственностью нет! — а успокоиться не получается, совершенно, никак. — Ты ж сам, по сути, ребенок, которому скоро тридцать, а он не понимает! — умом понимаю, что надо бы прекратить мельтешить, но не могу. — Нихуя, блядь, в этой жизни не понимает! — хочется просто пиздить, ухватить за шкварник, стянуть джинсы, нагнуть, и лупить старым ремнем так, чтобы еще долго на жопу сесть не смог — может, дошло бы, кто знает… — Даже самого элементарного, бля! Самого, мать твою, простого! — но лупить нельзя — поздно, потому бессмысленно, а от досады то ли по роже ему съездить хочется, то ли самому башкой о стену побиться. — Того, что ребенок — это не игрушка, не животинка бездомная, которую можно пригреть, поиграть, и вышвырнуть, когда наскучит! Это ребенок! — гаркаю, повернувшись к источнику всех моих проблем; источник смотрит ясным взглядом честных желтых глаз, в котором нет даже намека на понимание — вот, не соображает Вермандо, что он долбоеб, а досадно от этого мне. — И ты уже не сможешь в приют его отдать, не сможешь отказаться, когда надоест! Тебе придется воспитывать его, до тех пор, пока он не будет самостоятельным, Лаки! — я просто не могу прекратить орать на него, понимаю, что это не шибко поспособствует скорейшему осмыслению ситуации, но орать прекратить не могу. — Воспитывать, носиться, не спать ночами, когда он болеет! А дети человеческие болеют! Еще и мрут при неправильном уходе! Но мы будем оптимистами! — нарезав очередной круг, возвращаюсь к восторженному радостному дебилизму в интонации. — Нашего тебе угробить не удастся! Мы как-то переживем первые три года, — остановившись, выдыхаю и говорю уже спокойнее, даже умудрившись звук прикрутить с первого раза. — А потом будет детсад, утренники, школа, двойки, воспитательный комитет, прогулы, одноклассники с разбитыми рожами, — рассуждаю, глядя в стену пустым взглядом, а живая фантазия оперативно малюет все это в красках, и я чувствую, как волосы на затылке дыбом встают, как седею за секунды. — После он начнет пить, курить, трахнет под занавес директорскую дочь, а потом… — Мир! — гаркает Лаки, шагает ко мне, и, ухватив за плечи, хорошенько встряхивает; вроде отрезвляет, возвращая в реальность, но помогает все равно слабо. — Очнись! — поймав мое лицо в ладони, заглядывает в глаза. — Аня — девочка! — Еще лучше, блядь! — заключаю, оттолкнув его и нарезав энный круг по прихожей. — Ты хоть знаешь, как девочек воспитывать? Ты хоть что-то о них знаешь?! Это будет то же самое! Одноклассницы с повыдерганными космами, — начинаю загибать пальцы и понимаю, что меня трясет, колотит, блядь, просто, — потом пить, курить, с пацанами шляться… — хорошо, хоть голос не дрожит. — А девочки еще и рожают, кстати! — Это я уже заметил… — отводя взгляд, негромко тянет Счастливчик, почесывая в затылке. — Да что заметил? — подскочив ближе, хватаю за плечи и встряхиваю, наверное, чуть сильнее, чем он меня несколькими минутами раньше. — Что заметил, блядь?! — кажется, до него просто не доходит; ни единого проблеска понимания в глазах. — Вот когда в сорок лет станешь дедушкой — вот тогда ты заметишь! — Мир, по-моему, у тебя истерика, — очень спокойно сообщает Лаки, медленно отцепляя мои руки от своих плеч. — Дыши, пожалуйста, — и это беспокойство во взгляде… Оно, сука, бесит! Желание пиздить, пока кровью не умоется, вспыхивает с новой силой. — Иди на хуй, пожалуйста! — гаркаю в сердцах, мысленно повторяя, как мантру: «Лаки нельзя бить, бить Лаки нельзя, нельзя бить Лаки — он меньше и слабее тебя, бить Лаки — это как бить женщину; ты ж не сможешь уважать себя после этого, Мир!» — Ты же не готов ко всему этому пиздецу! — успокоиться помогает слабо, потому ору, срываясь на хрип. — Ты даже не осознаешь его масштабов! Смотришь вон, как даун! И я не готов! И не готов, блядь, становиться отцом! Отцом ребенка, к рождению которого я даже отношения не имею! Мы оба не готовы нихуя! — триста пятьдесят восьмой намотанный круг по прихожей тоже слабо способствует успокоению. — Мы оба не родители, не опекуны — мы вообще никто здесь, и даже не знаем, куда судьба забросит нас завтра, а ты, блядь!.. — Да не блядь я! — визжит Вермандо, преграждая мне путь на очередном кругу и хватая за плечи. — Вот что, скажи, что я должен был делать, Мир?! — и взгляд у него такой… От ярости до отчаяния за секунду. — Бросить ее там? С чужими людьми?! В приют ее отдать? — глядя в эти желтые глаза, я умом понимаю, что нихуя все это не оправдание, что Вермандо надо было бы по шее дать, что он действительно не понимает, в какой мы заднице, но Лаки иррационально хочется обнять. Потому что смотрит он так, будто сейчас разревется, а еще голос у него дрожит, и руки на моих плечах; и что-то мне подсказывает, что Вермандо думает, будто из нас двоих, я тот, кто нихуя не понимает. — А ты бы смог спокойно жить после такого поступка? Ты бы смог уважать себя после подобного, майор?! Да нихуя б ты не смог! И я бы не смог, — сбавляет звук резко, как и горлопанить начал, моментально, выдыхает и говорит намного спокойнее. — Так что хорош орать на меня, Мирослав. Я тоже умею орать. Ты же знаешь, что такое приют. Ты знаешь, что жизнь там — беспросветный пиздец. Ты же все знаешь. Так как же ты можешь?.. — качает головой, прикрывая глаза, выдыхает с явным разочарованием. И, слушая его надломленный голос, я почти готов успокоиться, почти готов смириться, принять тот факт, что теперь деваться некуда, без толку орать, и надо просто что-то решать, как-то устраивать быт, а потом, обняв и поглаживая по пустой голове, убедить этого придурка, что все у нас будет хорошо. — Как ты можешь орать на меня в такой ситуации?.. За что?! За то, что поступил я по совести? — блядь! Ну вот обязательно надо было ему это ляпнуть?! — За то, что не позволил ребенка угробить или судьбу ему сговнять? — как ведро соляры на тлеющие угли. — Конечно! Правильно! Не позволил! — я просто не успеваю тормознуть себя — вспыхиваю мгновенно. — Ты не позволил! Ты лучше сделаешь это сам! — Ты за базар свой отвечаешь, майор? — очень спокойно интересуется Лаки, отступая на шаг назад. — Я отвечаю не только за базар. — Ну, если отвечаешь, тогда получай, — и каким-то непостижимым образом — где только силы берутся?.. — умудряется мне врезать так, что я улетаю к соседней стене, впечатываясь лопатками в кладку. Маленькая рыжая сука. Хрупкий и беззащитный, блядь?! Ну конечно! Аж звезды перед глазами рассыпаются. Контакт со стенкой даром не проходит. Воздух из легких вышибает на раз. Челюсть начинает наливаться тупой ноющей болью. Морщусь, силясь сделать хотя бы вдох, машинально скольжу по зубам кончиком языка, убеждаясь в их целостности, и чувствую, как во рту разливается металлический солоноватый привкус. Зубы вроде все на месте, кислород в легкие снова поступает, и я выпрямляюсь, глядя на Вермандо исподлобья. Скалю окровавленные зубы, а у самого перед глазами уже багровая пелена. За секунды. — Хороший удар, — стираю ладонью проступившую кровь с разбитой губы, и понимаю, что сейчас не остановлюсь, просто не смогу остановиться — поздно. — Ты, оказывается, иногда можешь бить почти как мужик?.. Ну кто меня, бля, за язык тянет?.. Счастливчик по-звериному морщит нос, скалит клыки и смотрит нечеловеческими, неестественно яркими, почти горящими глазами. И прищур этот мне совершенно не нравится. Ну, совсем. Как Лаки в два прыжка оказывается рядом — я не знаю. Не замечаю, не успеваю переключиться, завороженный этими светящимися лисьими глазами. Никогда еще не видел в них столько ярости. Понимаю, что произошло, только когда снова по морде прилетает, после еще, и еще, по ребрам, под дых… Как последний предохранитель не слетает — загадка. Я пока еще осознаю, что вмазать в ответ — как ударить бабу — недопустимо, но Вермандо всячески старается исправить это. Лупит от души, всю злость в это вкладывая, и в мозгах у меня начинает постепенно мутиться. Одна мысль в башке бьется запертой пичугой: «Вмазать в ответ — ударить себя же по самоуважению». Опомниться получается только на пыльном паркете. Носки сапог Вермандо обнаруживаются неожиданно близко к моей роже, и это вроде немного отрезвляет. — Вставай, майор, — рыкает обладатель сапог, и легко, как пушинку — откуда только силы берутся в этом хрупком тельце?.. — за шкварник поднимает меня на ноги, хорошенько встряхивая. Перекошенная от злости рожа Лаки лишь на секунду мелькает перед глазами, а после многострадальные лопатки снова начинают ныть, потому что я впечатываюсь ими в стену так, что, кажется, штукатурка сыпаться начинает. Придется делать ремонт. Наверное. Если выживу. Прокашлявшись, отдышаться умудряюсь с трудом. Болит что-то, а что?.. Спина, наверное, и челюсть, и грудак — немного вроде. Кровь теплой струйкой стекает по подбородку и, капая на пыльный паркет, образует серо-бурые комочки. Картинка странно притягивает взгляд. В два широких шага сократив расстояние между нами, оказавшийся непозволительно близко Лаки пахнет пряностями и чем-то еще. Обалденно, дурманяще пахнет. Со всей дури впечатывает ладони в стену по обе стороны от моих плеч, яростно сверкает глазами, тяжело дышит и скалит клыки. — Ну, че, сука, теперь поговорим? — и интонация у него… Моя. Последний предохранитель слетает к чертям. Самоуважение — это круто, но терпение у меня тоже не железное. — Поговорим, капитан, — усмехаюсь разбитыми губами, отпускаю дверной косяк, в который вцепился машинально, отталкиваю Вермандо и успеваю двинуть по роже раньше, чем он соображает, что надо бы увернуться. Лаки влетает в стену красиво. Стонет, снесши попутно старое бра, хватается за челюсть и слизывает кровь с разбитой губы. Смотрит пьяно, дышит тяжело. Я только головой качаю, скидываю куртку и, бросив на тюки, шагаю ближе, оказываясь вплотную. Кровожадный монстр, когда-то удачно запихнутый в глубины подсознания, настойчиво требует продолжения банкета. Тормознуть себя получается только титаническим усилием воли. — Никогда не пытайся драться со мной, — говорю тихо, очень спокойно, упираясь ладонями в стену по обе стороны от его головы. — Я ж сильнее тебя. Намного. Таких, как ты, не бью принципиально, но, если ж вывести… Не доводи до греха, капитан, не надо. — Как я — это каких? — он скалится зло, легко изворачивается, и короткими когтями наотмашь проходится по щеке. Боль я почувствовать не успеваю. Ощущаю только, как теплое и вязкое течет по вспоротой коже. От этого точно останется отметина. На память. Криво усмехаюсь, тыльной стороной левой ладони стирая кровь. — А вот это ты зря, капитан, — качаю головой, но уже предвкушаю хорошую пиздилку. — Решил, наверное, что бессмертный?.. — Та не, — он отражает мою усмешку, — это ты решил, что бессмертный, — и лупит в грудак так, что воздух вышибает из легких, — но я сейчас напомню, как все обстоит. Успеваю вмазать Лаки по роже, и еще вроде даже что-то соображаю до того, как он роняет меня на пол подсечкой, а я утаскиваю его следом. Дальше — все, как выключает. Мы катаемся по полу, спинами вытирая пыль, самозабвенно мутузим друг друга, прикладывая башкой обо что придется, и шипим матом. Вермандо ухитряется трижды съездить мне по морде, раз впечатать колено в живот и, крутанувшись, оседлать бедра, придавив сверху своим весом. Я реагирую мгновенно. Перехватываю за руки, опрокидываю на спину, меняясь с ним местами, припечатывая к паркету, фиксируя запястья и обездвиживая окончательно охреневшего Счастливчика. Рыжий дышит тяжело, облизывает разбитые губы, смотрит пьяно и все силится высвободить руки, но это не так просто. Хватка у меня крепкая. Еще сильнее разбивать симпатичную мордашку зарвавшегося придурка мне вовсе не хочется, потому решаю удерживать неподвижным, пока получается. Пусть очухается и вспомнит, кто он, с кем дерется и где находится. Секунды через три Лаки прекращает рыпаться, шумно выдыхает и обмякает подо мной. В желтых глазах на миг мелькает что-то сродни осознанию, но после их обладатель, смыкая ресницы, просто отворачивается, щекой прижимаясь к паркетным доскам. Кровь с моей разодранной щеки капает ему на ключицу, алыми ручейками стекая по бледной коже и впитываясь в растянутый ворот свитера. Рыжие волосы разметаны по полу неровными прядями. Наше дыхание кажется одинаково шумным в тишине пустой квартиры. — Отпусти, — требует Рыжик глухо, не открывая глаз и не поворачиваясь ко мне. — Я пошевелиться под тобой не могу, туша стокилограммовая, — поворачивает-таки голову и, распахнув глаза, смотрит на меня нечитаемым взглядом, не поддающимся классификации от переизбытка эмоций; пьяным, вот только каким-то не таким, как прежде. — Больно. И губу ты мне разбил, зараза, — у него тихий, чуть хрипловатый голос, действительно разбитая губа, наливающийся багрянцем пездюль на скуле, темная полоска пыли на щеке, бардак на башке и лихорадочный блеск в очаровательно мутных глазах, и он такой… Такой… — Прощения просить будем? — Вермандо. Хрупкий, маленький, совсем мальчишка, несмотря на то, что давно уже взрослый мужчина. И глаза эти лисьи, и улыбка на разбитых губах, и его пульс под моими пальцами… А я скотина. Делается стыдно за то, что отчебучил, но взгляда от Лаки я отвести все равно не могу. — Будем, — говорю, как завороженный, ослабляя хватку, но запястий его не отпуская. — Отпиздил — теперь целуй, куда прилетело, — не просит — требует, так по-блядски усмехаясь разбитыми губами, что я не могу. Не могу мыслить здраво. Не могу больше злиться на него. Не могу орать. И не хочу. Очаровательная маленькая рыжая блядь с мазохистскими наклонностями. Медленно разжимаю пальцы на его запястьях и устраиваюсь удобнее. Лаки не совершает никаких телодвижений. Только смотрит выжидательно, да лукаво лыбится разбитыми губами. Подушечками пальцев очерчиваю наливающийся пездюль на скуле, соскальзываю на шею и повторяю путь артерии. Пульс бьется под кожей, Рыжик прикрывает глаза и поворачивает голову набок, чтобы мне удобнее было. Оглаживаю шею, ключицы, стираю кровь, забираясь свободной рукой под ткань свитера Вермандо. Скольжу ладонью по прессу, кончиками пальцев очерчивая кубики, еле ощутимо сжимаю бок, поглаживая нежную бархатистую кожу. Лаки шумно выдыхает и тянется за прикосновением, прогибаясь в пояснице. Чувствую, как губы сами собой растягиваются в улыбке, и склоняюсь ниже. Упираясь ладонью в пол, целую под кадыком. Не целую даже — просто касаюсь кожи сухими губами. Рыжик вздрагивает, выдыхая сквозь зубы, запускает пальцы в волосы на моем затылке, но ближе не притягивает, просто поглаживает, медленно перебирая. — Лаки, — зову, оставив поцелуй на пострадавшей скуле, — открой глаза, — нависаю над ним, щекоча губы дыханием, — посмотри на меня, — слизываю тонкую струйку крови, ловлю еще один шумный выдох и добиваюсь-таки, чего хочу. Вермандо смотрит на меня мутным, обалденно пьяным взглядом блекло-желтых, лунных каких-то глаз. — Прости, — шепчу, очерчиваю разбитые губы кончиком языка и осторожно, еле ощутимо касаюсь, не решаясь нормально поцеловать, опасаясь причинить боль. Вермандо, надавив на затылок, притягивает меня ближе и целует сам, не опасаясь ничего. И столько страсти в этом поцелуе, столько нетерпения, что от него крышу снести может. Я не пытаюсь перехватить инициативу, только отвечаю, позволяя рыжему вести и, ощущая металлический привкус, отстраненно думаю, что в этот самый момент наша кровь смешивается на губах. Жар волной прокатывается по телу, стекая к паху. Воздуха хватает ненадолго, и мне приходится немного отстраниться, разорвав поцелуй. Лаки подается следом, сорвано дышит, за шею притягивает ближе и, лбом прижимаясь к моему лбу, притирается, вжимается всем телом, насколько позволяет поза. — Прости, — шепчу, принимаясь зацеловывать все, до чего получается дотянуться, а на периферии сознания мелькает мысль, что Вермандо на утро будет просто, блядь, непозволительно хорош собой. — Прости, — переключаюсь со скулы на шею, а он склоняет голову набок, притягивает ближе, запустив пальцы в волосы на затылке, и, чувствуя, как под кожей бьется пульс, я понимаю, что постепенно пьянею. Тут просто невозможно не пьянеть. От этой потрясающей отзывчивости, от сбитого дыхания и горячей бархатистой кожи под губами, от еле уловимой дрожи на кончиках пальцев. От него всего. Лаки шумно выдыхает сквозь зубы, позволяет стянуть свитер и морщится, касаясь холодного пола лопатками. Я замираю, устроившись удобнее, и с полминуты просто смотрю на наливающиеся красками синяки, прикидывая, насколько все паршиво. — Увидел что-то интересное, Мир? — Вермандо язвит для порядка, просто защищается, пытаясь ехидством маскировать смущение, но взгляд отводит, и это просто… От него такого одуреть можно. — Конечно, — подушечками больших пальцев пересчитываю ребра и, медленно огладив все отметины, соскальзываю ниже, склоняясь и очерчивая языком, зацеловывая. — Не знал, что ты так заводишься, когда тебя пиздят, — скользнув по паркету вытертой джинсой, коленями раздвигаю ноги Лаки и, с ребер переключившись на пресс, поцелуями спускаюсь все ниже, меж тем медленно, с нажимом оглаживая бедро Вермандо с внутренней стороны. — Это не потому, что меня пиздят, придурок! — возмущение и смущение делают знакомую мордашку непередаваемо милой. — Это потому что!.. — Рыжик глухо стонет, выгибаясь дугой, стоит только сжать его член через слой ткани. — Мир! — Что?.. — по-блядски тяну я, склоняясь и расстегивая ширинку его джинсов. — Что ты делаешь? — Вермандо пытается совершать какие-то слабые телодвижения, елозит по полу и шумно выдыхает. — Прошу прощения, — пожимаю плечами я и, потянув его джинсы вниз, склоняюсь, накрывая головку губами. Лаки стонет и выгибается на полу, скользнув по древнему паркету короткими коготками. — Мир! — его голос звучит так, что у меня туман перед глазами расплывается; хочется перевернуть, поставить раком и выебать прямо здесь — на грязном полу. — Мир, Мирослав, перестань, — тараторит Вермандо, силясь, надо полагать, так выгнуться на паркете, чтобы видеть что-то, кроме моей башки; я смыкаю кольцо пальцев у основания, кончиком языка черчу линию по всей длине и широко влажно лижу под головкой. — Коршун! — Лаки воет, тарабаня по полу ладонями. — М-м? — приподнимаюсь немного, отвлекаясь от своего занятия, и скашиваю взгляд на мордаху Вермандо; тот выдыхает что-то нечленораздельное и гулко прикладывается о пол затылком. — Что? — подхватываю под колени и, потянув на себя, устраиваю Рыжика, как мне кажется, со всем возможным, в подобной ситуации, комфортом. — Мы договаривались, что ты будешь только целовать, — Счастливчик все еще честно пытается слабо трепыхаться, и голос у него сейчас просто охуенный. — Но мы не уточняли, куда, — нагло лыблюсь я, облизываюсь и, склонившись, обхватываю головку плотным кольцом губ; Лаки матерится на родном языке и, выдыхая, срывается на стон. — Уточняли, — то ли стонет, то ли воет он, и я, забирая глубже, отстраненно думаю, что лучше бы Вермандо не пытаться разговаривать. — И туда мне не прилетало, — легко сжимаю в горсти мошонку, скольжу губами по стволу и с хлюпающим влажным звуком выпускаю член изо рта. — Черт, Мир! — Ты сильно против? — интересуюсь, приподнимаясь, и, точно знаю, что той еще блядью выгляжу, улыбаясь припухшими покрасневшими губами. — Не сильно, — выдыхает Лаки, прикрывая глаза; я медленно поглаживаю его бедро кончиками пальцев. — Но надо в душ. — Не надо, — заверяю, склоняюсь и широко влажно лижу от самых яиц до уздечки; Рыжик стонет через мат. — Все и так заебись, — выдыхаю и забираю член в рот настолько глубоко, насколько получается. До самого горла. Довести Вермандо до разрядки особо труда не составляет, но горло все равно ноет с отвычки. Тихие стоны и сбившееся дыхание — как музыка для меня — подстегивает, заводит, заставляет брать глубже, чтобы вытянуть больше этих восхитительных, потрясающих звуков. — Мир, хватит, хорош, — Лаки стонет, изгибается, а я только темп наращиваю. — Ну я же кончу сейчас! Обхватив плотным кольцом пальцев у основания, коротко влажно лижу головку и, выпрямившись, улыбаюсь. — Ну, так кончай. Рыжику хватает пары движений, чтобы он, застонав, кончил, выгнувшись дугой, и растянулся на паркете. Лаки, кажется, силится заново собрать себя по частям, а мне яйца сводит от тяжести и желания. Вермандо хочется до умопомрачения, вот такого раскрасневшегося, расслабленного после оргазма. Джинсы неприятно жмут, и приходится расстегнуть ширинку, чтобы хоть как-то, хоть немного… — В душ пойдем?.. — охрипшим голосом спрашивает Лаки, открывая мутные, затянутые посторгазмной дымкой глаза. — Или?.. До душа мы все-таки добираемся. Не без труда, правда, но добираемся. Ванная здесь страшная, старые трубы гудят, стоит только выкрутить краны до предела, и помещение сразу же заполняется паром, но мне до всего этого дела практически нет. Лаки дрочит, как себе — уверенно, не церемонясь, не нежничая, оглаживает ноющие ребра и смотрит сквозь струи воды так, что от одного этого взгляда можно моментально одуреть. Да я и дурею, собственно. Кончаю позорно быстро и, чтобы очухаться, трачу, кажется, непозволительно много времени. Из душевой кабинки вываливаюсь, оставляя Вермандо плескаться, сразу же охуеваю от холода и резво припускаюсь к тюкам, искать хоть какую-то чистую тряпицу. Тряпица находится, и не одна. Пока Вермандо плещется, я успеваю обшарить квартиру, понимаю, что пиздецки хочется курить, и застилаю выданным постельным здоровенную древнюю кровать в одной из комнат. Спать хочется пиздецово, стоит только завалиться на свежую хрустящую простыню. Тяжелая многодневная усталость дает о себе знать. Но весь сон будто в форточку сдувает, как только абсолютно голый, мокрый после душа Лаки вваливается в комнату. И он такой… Такой… Я не знаю, как на него может не стоять. Рыжик мнется у порога, ерошит мокрые волосы на затылке, и выглядит так, что, кажется, кончить можно, только глядя на него. Секунд тридцать разглядываю Вермандо в тусклом свете единственной лампы, наблюдая, как сияют на его коже капли воды, а после, решив сжалиться, откатываюсь к краю, приподнимая одеяло. Лисенок так и мнется, еле заметно подрагивая, топорщит мокрые уши, и хвост изгибает совсем по-кошачьи. Глядя на него, мне почему-то хочется смеяться. — Ты идешь? — спрашиваю, улыбаясь уголками губ. — Или решил торчать там, пока я яйца себе отморожу? Лаки кивает и идет. Несмело как-то, осторожно, как по битому стеклу. Но наготы своей вовсе не стесняется. Замирает около кровати, переминается с ноги на ногу и выписывает в воздухе восьмерки кончиком хвоста. — Ну?.. — тяну, выжидательно уставившись на него. — А мы вроде как помирились, да?.. — у рыжего такой взгляд, который вызывает желание то ли обнять, поглаживая по пустой голове, то ли разложить на первой попавшейся горизонтальной поверхности, и гори оно все… — А мы разве ссорились? — скептически изгибаю бровь я, честно стараясь не лыбиться вовсе уж похабно. Лаки пригибает уши и отводит взгляд. Я из последних сил борюсь с желанием перехватить Вермандо поперек живота и под протестующие вопли утащить под одеяло. — Это, получается, я с тобой сплю?.. — вроде смущается, ловит кончик пушистого хвоста и принимается рассматривать потемневший от воды мех; мне хочется, тяжко выдохнув, обреченно уставиться в потолок. — Нет, бля, ты спишь на коврике у порога, — все-таки не выдерживаю я, подаваясь вперед. — Но у порога нет… Ой, блядь! — Вермандо ожидаемо взвизгивает, но не отбивается, и покорно позволяет не только утащить себя на кровать, но и оседлать бедра. Свежий пододеяльник приятно шуршит над нами. Под одеялом темно и почти тепло. Пушистый хвост моментально обвивается вокруг моего запястья. Глаза Лаки люминесцируют в темноте. — Мир, ты на меня больше не злишься? — в образовавшейся тишине почему-то шепчет Счастливчик. — Конечно, злюсь, — улыбаясь, покладисто соглашаюсь я, утыкаясь подбородком в его солнечное сплетение; Лаки шипит; щетина обжигает кожу. — У нас сегодня вечер дебильных вопросов? — Коршун, — обиженно тянет он, принимаясь возиться подо мной. — А хуле злиться, — выдыхаю, пожимая плечами. — Факт уже свершен, сиятельный князь, — перехватываю Вермандо за руку и губами прижимаюсь к запястью там, где, предположительно, на утро проступят синяки. — Остается только разгребать последствия, — целую в основание ладони, кончиками пальцев очерчивая разбитые казанки, и рыжий забавно фыркает. — А мы че, не разгребем вдвоем, м?.. — спускаюсь дорожкой поцелуев к сгибу локтя и, легко прикусив кожу, добиваюсь шумного выдоха. Одеяло сбивается. Лаки без труда опрокидывает меня на лопатки, настолько быстро, что даже сообразить не успеваю, как это получается, нависает сверху и улыбается так, что от этой улыбки тепло разливается где-то внутри. — Ты все-таки ебанутый, — шепчет, лбом прижимаясь к моему лбу, и тут же получает короткий поцелуй в припухшие губы. — Совершенно точно абсолютно чокнутый, — срывается на смех, и какой же он, блядь… — Я знаю, — усмехаюсь, надавливая на затылок, притягиваю Вермандо ближе и целую. Он отвечает с готовностью, вспыхивает мгновенно, и это просто не может не нравиться. Эта отзывчивость, открытость, легкость, с которой он позволяет себе утопать в эмоциях, и меня утягивает следом — все это заводит не на шутку. Лаки хочется огладить всего, подмять под себя, зацеловать слабо пахнущие мылом и пряностями плечи, ключицы, синюшные ребра и кубики пресса. Спуститься ниже, облизать всего, оставляя темнеющие пятна засосов на внутренней стороне бедер, а потом медленно, с удовольствием трахнуть, заставляя стонать и всхлипывать, просить, издавая те восхитительные звуки, от которых можно одуреть. Не вижу никакого смысла отказывать себе в удовольствии, улыбаюсь в поцелуй и, подхватив под бедра, заставляю Вермандо подтянуться выше, с нажимом скольжу ладонями по гладкой коже и, сминая под пальцами ягодицы, все-таки добиваюсь глухого стона. Лаки немного отстраняется, дышит сорвано и смотрит пьяно. Машинально облизывая припухшие покрасневшие губы, прижимается членом к животу, елозит коленями по простыне, соскальзывая ниже, оставляет хаотичную россыпь быстрых поцелуев на ребрах и, удобно устроившись меж моих ног, склоняется, щекоча кожу влажной рыжей гривой. Смотрит на стояк несколько неестественно долгих секунд, после обхватывает кольцом пальцев у основания, широко, влажно лижет ладонь и скользит ею по головке, заставляя меня шумно выдохнуть сквозь стиснутые зубы. Скашивает взгляд вверх, усмехается довольно и, быстро облизнувшись, берет в рот сразу глубоко, плотно смыкая кольцо влажных губ. Я стону матом, запрокидываю голову и прикусываю костяшки пальцев. Лаки слишком хорош, и прекрасно об этом знает. Скользит губами по стволу, лижет под головкой, вытворяет что-то такое, отчего все поджимается, орать и материться хочется, и до меня не сразу доходит, что растягивает себя. И от одного осознания, от картинок, щедро подкинутых воображением, от горячего влажного рта можно кончить прямо так. — Лаки, — запустив пальцы в волосы, сжимаю в горсти рыжие прядки и несильно тяну, вынуждая Вермандо отстраниться. — Хватит. Он выпускает член изо рта, коротко лизнув головку напоследок, надавливает на плечи, опрокидывая меня на спину, и устраивается сверху, зажимая стояк меж ягодиц, заставляя влажной головкой скользнуть по разгоряченной бархатистой коже. — Мир, — у Вермандо полупьяный взгляд, сбитое дыхание, шальная улыбка на припухших губах, и прядки потемневших волос, прилипшие к взмокшему лбу, — ты только учти: я всегда сверху. — Да?.. — на то, чтобы подхватить его игру, едва хватает сил и выдержки. — У тебя просто не было нормального мужика. Лаки глухо смеется, склоняясь, коротко целует в губы, левой рукой упираясь в шуршащую ткань простыни, и, обхватив мой член у основания, насаживается сам. И, вот же рыжая зараза, даже не представляет, какой сейчас! А он такой… Влажный, узкий, охуенно постанывающий и прикусывающий разбитые костяшки. Ну как на него спокойно смотреть можно?.. Да никак. Прикрываю глаза, придерживаю Вермандо под ягодицы и, очень стараясь дышать ровнее, пытаюсь отвлечься, переключиться, чтобы не спустить позорно рано. Лаки насаживается полностью, прикусывает губу и замирает, позволяя нам обоим привыкнуть. И даже не догадывается, какой охуенный. Не понимает, как выглядит со стороны. Все просто у него: и лечь под другого, и харю начистить — никаких тормозов. И комплексов никаких. Я оглаживаю его бока, скольжу по животу кончиками пальцев и, обхватив налитый член, поглаживаю под головкой. Вермандо стонет сквозь зубы, вцепляется в мое бедро и сжимается. — Бля! — я только успеваю стиснуть себя у основания; перед глазами искры рассыпаются. — Не делай так, — голос хриплый до неузнаваемости. — Ты первый начал, — у Лаки, впрочем, тоже немногим лучше, и улыбка пьяная, и когда рыжий сжимает задницу намеренно, это вроде ожидаемо, но все равно слишком… Слишком. Лаки выдыхает, прогибается в пояснице, облизывает пересохшие губы и, упираясь ладонями в простыню, начинает двигаться. Поначалу плавно, слишком медленно, и мне катастрофически мало, совершенно недостаточно этого. Жар разливается по телу волнами, комната наполняется шумными выдохами, шорохом простыней, скрипом кровати и влажными шлепками, когда Вермандо наращивает темп. Я подаюсь навстречу каждому движению и сквозь дымку похоти наблюдаю, как пот катится по вискам Лаки. Хочется собрать его губами. Хватает моего терпения ненадолго. От тесного жара, от сбитого дыхания Вермандо над ухом, от осознания того, что вот он — Лаки — такой открытый и до предела заведенный, крышу рвет на раз. Я перехватываю его за плечи и опрокидываю на лопатки легко, а после, не давая опомниться, вхожу под новым углом. Рыжий стонет глухо и коротко, вцепляется в простыню обломанными когтями, запрокидывает голову, прогибаясь в пояснице, и все, блядь, все… Остатки самоконтроля сносит к ебеням. Нет больше никаких сил тормозить себя, и я сразу срываюсь на такой безумный, бешеный темп, что Лаки не кусает губы, уже не пытается контролировать дыхание. Он просто прячет лицо в сгибе локтя, и так по-блядски стонет, подмахивая, цепляясь за плечи свободной рукой и потрясающе выгибаясь, что не помогает уже ничто — ни разрыв ритма, ни смена позы. Мы оба срываемся слишком быстро. Умопомрачительным кайфом топит, снося последние барьеры в сознании. В память раскаленным клеймом впечатывается выгнувшийся на простыне Лаки, распахнувший рот в беззвучном крике, рыжие разметавшиеся волосы и темные когти, ярко контрастирующие со светлым постельным бельем. Я догоняю Вермандо в пару движений, стискиваю зубы на его плече и с глухим рыком кончаю так, как не кончал очень давно. Сильно, ярко, оглушительно. До россыпи звезд и восхитительной пустоты в башке. Осколки разлетевшейся реальности собирать совершенно не хочется, но они как-то собираются сами. Потолок перед глазами немного качается, и дыхание выровнять получается далеко не сразу. Влажная простыня неприятно липнет к разгоряченной коже. За стенкой кто-то самозабвенно ругается. Вермандо стоит у открытого окна, укутавшись в одеяло и забавно изогнув распушившийся хвост. Смотрит на вечерний город в серебристой снежной дымке. Я оглаживаю ленивым взглядом всю фигуру Лаки, от макушки и до пяток, и думаю, что на бледной коже проступят следы пальцев к утру. — Почему ты это сделал? — спрашиваю, спустя несколько минут. Получается глухо и до неузнаваемости хрипло. — Что? — Лаки поворачивается, вопросительно глядя на меня, и пригибает левое ухо. — А, это, — улыбается и прикрывает глаза, шумно выдыхая. — Знаешь, если мне приходится выбирать, чью судьбу рушить: свою, или ребенка, жизнь которого только начинается — я, уж наверное, выберу свою, потому что больше, чем она уже разрушена, ее разрушить попросту невозможно. Да, нельзя было втягивать тебя во все это, и надо было записывать малую только на себя, но я… — Огонек, — прерываю я, глядя на него с легким укором. — Че? — вроде изумляется, топорща уши. — Много текста, — качаю головой, отодвигаясь к левому краю кровати. — И тут прохладно, так что ползи ко мне. — В душ бы, — сонно тянет Вермандо, забираясь на кровать и расправляя одеяло. — После, — отзываюсь, прикрывая глаза и, обхватив поперек живота, притягиваю рыжего под бок. — Вздремнем часок, а потом к Антоновне. — Мир, — Счастливчик вертится, возится, и устраивается в итоге так, что мы оказываемся лицом к лицу, — надо что-то решать теперь. — Ты уже нарешал, — начиная проваливаться в сон, хмыкаю, чувствуя, как пушистый хвост обвивается вокруг моего бедра, — теперь давай, наверное, решать буду я. Спи. — Разумнее будет решать вместе, — задумчиво тянет Вермандо, снова принимаясь возиться. — Лаки, — я теснее прижимаю его к себе, приоткрывая один глаз. — Отбой. Рыжий фыркает и, сдавшись, расслабляется в моих руках.