Тринадцатый-Счастливый

Мы знакомимся с Димкой, который Митька, Демон, и просто мировой мужик, как две капли воды, похожий на свою погибшую сестру — такой же рыжий, веснушчатый и лихой. Услышав о Соньке, правда, не особо огорчается, только вздыхает тяжко, и говорит, что к этому все шло. А после он с Якутом и Колькой устраивает нам короткую экскурсию по городу, которая заканчивается, впрочем, распиванием шампанского на заснеженных улицах в три часа ночи. Лаки ржет и лезет на парапет фонтана. Я силюсь снять его оттуда. Аскольд с Димкой орут в два голоса что-то про анашу, не попадая в такт и будя своим завыванием мирных граждан, а Тим смеется, наблюдая за нами, каждые две минуты просит мужа застегнуть куртку, и утверждает, что наше поведение недостойно офицеров. Как оказываемся дома — не помню, но будит нас с Лисенком, как уже повелось, охотник. Расталкивает безжалостно, раздернув шторы, выглядит посвежевшим, отдохнувшим и неприлично довольным. Я сажусь на кровати, сонно растирая небритую рожу, гляжу на него с укором и качаю головой. Колька в сером кителе, черных брюках, гладко выбрит, и с волосами, забранными в тугую косу. Слишком хорош он с утра. Аж смотреть на него такого тошно. Рыжик что-то ноет рядом, силясь залезть под матрац. Аскольд лыбится. — Подъем, подъем, мужики, солнце уже встало! У нас на сегодня наполеоновские планы. — У некоторых встало не только солнце… — ворчит Лаки в подушку. — Ты изверг, Коля. Не мог еще где-то походить с полчаса?.. Откуда у тебя вообще ключи от нашей квартиры? — У матери выпросил, — пожимает плечами волк, распахивает окно и впускает в спальную свежий морозный воздух. — Охуеть можно. Вам бы еще Аньку забрать, Машка сегодня не сможет с ней сидеть, а тут угореть недолго. — Окно закрой, — зевает Рыжик, потягиваясь. — Мне дует. — Не сдует, — отмахивается Коля. — Шевелитесь лучше. У вас двадцать минут, чтобы в божеский вид себя привести, — кидает мне шмотки, перетянутые ремнем, и распахивает второе окно. — Потом Якут заедет, тебя в университет отвезет и Смирновой представит, — сообщает, уставившись на Лаки. — Постарайся произвести на нее хорошее впечатление. Она тетка понимающая. Главное — ты нигде не лажани. Я тут тебе тоже костюмчик припер, примерь, — схватив со стола, кидает рыжему второй сверток и продолжает, закурив. — Мир, ты тоже примерь, я вроде с размером угадал, приведи себя в порядок, и вместе с Якутом поедем, он нас до части подбросит, я тебя бате представлю. Там уже все улажено. — Кем улажено? — скептически изгибаю бровь я, разворачивая шмотки; чердак трещит немилосердно. — Это офицерская форма? — Улажено, — кивает Аскольд, направляясь из спальни. — И, да, это офицерская форма. Ты из Ижевска прибыл. — Мне не нравится это, Коля, — качаю головой, нехотя выползая из постели. — А что, лучше в старшинский состав, — хмыкает он, состроив непонятную гримасу, — или еще что интересное придумаешь? Ты мне эту херню брось, Мирослав. Думай о ребенке и о том, что вам с Лаки тоже жить на что-то нужно. — А уважать мне себя как-то нужно, Аскольд? — интересуюсь очень спокойно. — А ты самоуважение ни с чем другим не путаешь, майор? — так же спокойно спрашивает он, но с долей ехидства. — Не бывает бывших офицеров, — произносит на выдохе, мгновенно сменив тон. — Да, придраться, конечно, есть к чему, но ты же офицер, Коршун. — Да, офицер я, вот только ВСГА, и на верность присягал Альянсу, — считаю долгом напомнить. — А вот афишировать это необязательно, — предупреждает Колька тихо. — За мной закрепишься, в группу Волчары попадешь, и въедешь быстро. Я только выдыхаю тяжело, уползая мыться и бриться. Штормит капитально, от пара кружится голова, а может, это все похмелье. Лаки напевает что-то возле зеркала, шуршит, возится и тихо матерится. Где-то снаружи смеется Колька и агукает Аня. — Что ты напеваешь? — спрашиваю на выдохе, вываливаясь из душевой кабинки; тошнит. — О, это? — Лисенок забавно пригибает левое ухо, продолжая теребить ни в чем не повинный галстук. — Это песня о лучших друзьях, которых война сделала врагами, — пожимает плечами и пару секунд косится на меня вопросительно. — А че ты зеленый такой?.. Плохо? — Не, — отмахиваюсь, сдираю полотенце с сушилки и, обмотав вокруг бедер, плюхаюсь на тумбочку. — Это мой естественный цвет. Харэ галстук мять. Он от этого краше не станет. — А можно, я просто выкину эту удавку, а Кольке скажу, что так и было? — очень жалобно спрашивает рыжий. — Нельзя, — улыбаюсь, подзывая его жестом. — Иди сюда, я завяжу. — В приюте научили? — фыркает Лаки, так и застывая, сжав несчастный галстук. — Угу, — киваю, ненавязчиво стараясь заставить Рыжика разжать пальцы. — У тебя руки дрожат. Нервничаешь? — Пить меньше надо, — хорохорится он. — Все будет хорошо, — улыбаюсь я, подтягиваю узел и поправляю воротник. — Ты знаешь, у меня так еще с детства, — начинает тараторить Счастливчик, — когда надо на кого-то хорошее впечатление произвести, в меня будто бес какой-то вселяется, и я ничего поделать с собой не могу, и обязательно лажаю, а потом… — Все будет хорошо, — мягко, но очень раздельно произношу, встаю на ноги и коротко прижимаюсь сухими губами к виску, ощущая, как рыжие прядки щекочут кожу. Лаки в сером костюме и белой рубашке выглядит сногсшибательно, вот только яркий слинг и рюкзак с детским основательно портят образ. Я допиваю кофе, сидя на кухне у Антоновны, и наблюдаю, как Рыжик докармливает малую. Мать, как всегда, причитает, Аскольд смеется и курит в окно. Якут приезжает за нами, как и было договорено, успевает хлебнуть горячего кофе, и начинает торопить нас, слушая причитания Антоновны по поводу ребеночка и такой отвратительной погоды. На улице действительно пуржит, кожу обжигает морозом, и сухой снег с шорохом лупит по окнам да крышам многоэтажек. Лаки устраивается на переднем пассажирском, прижимает к груди малую и так перепугано периодически косится на меня, что хочется просто, психанув, отправить его домой. Не могу спокойно смотреть на него такого. Тим довозит нас до ворот, высаживает у КПП и, пообещав, что за Счастливчиком присмотрит, отбывает восвояси. Колька проводит меня на территорию. В приемной на втором этаже Аскольд заверяет, что почти все документы уже у полковника, сует в руки папку и, постучав, запихивает в кабинет перед каким-то возмущенным капитаном. В помещении оказывается темно и холодно. В воздухе пахнет крепкими сигаретами, терпким одеколоном и спиртным. Полковник, застыв с противоположной стороны стола, кажется, с интересом рассматривает что-то из единственного окна, и никак не реагирует на мое появление. Делаю глубокий вдох, мысленно считаю до пяти и, шагнув вперед, представляюсь: — Товарищ полковник! Майор Коршунов для дальнейшего прохождения воинской службы прибыл! — Вольно, майор, — выдыхает он, соизволив-таки повернутся, придирчиво осматривает меня от козырька фуражки до носков ботинок и кивает на стул. — Присаживайся, — говорит, не занимая место напротив, лишь только открывая какой-то документ, а я смотрю на этого седого уставшего мужчину, и думаю, что он мне кого-то напоминает то ли чертами лица, то ли манерой держаться. — Твои документы уже сутки, как у меня, — сообщает он, выпрямляясь. — Будем говорить начистоту: Аскольд постарался, еще и все уши прожужжал. Если ты хоть вполовину такой, как о тебе говорят, то адаптируешься быстро, — выдыхает и вновь, кажется, теряет ко мне всякий интерес, отворачиваясь к окну. — Я предоставляю тебе право выбора. На моем столе лежат два контракта. Ознакомься, подумай. Торопить не стану. Выберешь городскую стражу — большую часть времени проведешь в штабе, в тепле, сухости и относительной безопасности, разбавленной редкими выездами. Довольствие приличное, жить можно. Но ты же боевой. Поэтому я приказал подготовить еще один контракт. Подпишешь его — попадешь в группу майора Волкова. Служба с определенными особенностями, непростая, рискованная, но и довольствие совершенно другое. — Товарищ полковник, разрешите вопрос? — собственный голос на воронье карканье смахивает. — Спрашивай, — кивает тот, продолжая изучать пейзаж. — Кому подчиняется его группа? — Командиру, — пожимает плечами полковник. — Товарищ полковник, — склоняю голову набок я. — Мне лично, и к городской страже отношения не имеет никакого, — печатает слова он, чуть напрягая плечи, а я дочитываю первый из предложенных документов. — Отлично, — киваю, пробегая взглядом по ровным печатным строчкам второго, и дотягиваюсь до ручки на краю стола. — Ты хорошо подумал, сынок? — спрашивает полковник, повернувшись, и тон его неуловимо меняется. — Да, — отзываюсь, ставя размашистую роспись. — В таком случае, отправляйся с Аскольдом. Он ждет, все покажет и разъяснит. Пока ты на испытательном сроке. — Товарищ полковник, разрешите идти? — спрашиваю, поднимаясь. — Иди, — кивает он; разворачиваюсь и чувствую, как внимательный взгляд серых глаз прожигает лопатки. — Хотя нет, стой, — говорит, и я замираю у самой двери. — Мирослав, да? Мирослав, а ты знаешь что-то о своих родителях? — Товарищ полковник, разрешите вопрос? — поворачиваясь к нему, очень стараюсь не усмехнуться и припомнить надпись на табличке двери в его кабинет. Почему-то не получается. — Спрашивай. — Вы интересуетесь из-за моей крови и записи в карте? — осведомляюсь, уже догадываясь, каким будет ответ. Предполагая, во всяком случае. — Нет, — качает головой он, как-то странно, криво усмехается и выдыхает. — У тебя глаза… — морщится, еле заметно мотнув головой, будто старается избавиться от наваждения, а я вспоминаю надпись. — Ты очень напоминаешь мне одного человека, — передо мной не старший по званию сейчас — просто мужчина в годах. — Боевого товарища? — ответ на этот вопрос я и так знаю. — И товарища тоже, — кивает полковник. — Как его звали? — мне просто надо убедиться. — Анна. Ее звали Анна, — отвечает, делая ударение на первое слово. — Вы были пилотом, — выдыхаю я, прикрывая глаза. — В конце Четвертой мировой. — Так ты действительно ее сын? — у него какой-то странный, нечитаемый взгляд и неестественно меловые скулы. — Да, — киваю, думая, что вот и встретились, а самому заржать хочется, но вовсе не от того, что весело, а потому что сейчас начнется. — Если, конечно, мы говорим об одной Анне. — Об одной, не сомневайся, — говорит полковник, мягко улыбаясь, и эта улыбка кажется мне невозможно, просто до отвращения знакомой. — Что с ней теперь? Где она? — Умерла в девяносто седьмом, — делается тошно. — Мне жаль, товарищ полковник. — Сбили, — он больше утверждает, чем спрашивает. — Нет, — качаю головой я. — Чахотка, — просто тошно, и даже не от слов своих, хотя и от них тоже; наверное, так и должно быть при встрече с покойником. — Слишком поздно диагностировали. Мы не успели раздобыть деньги на лечение. Разрешите идти? — Иди, Мирослав, — кивает он, и я покидаю кабинет, мысленно собирая все, складывая картинку изо всех предоставленных кусочков смальты. Аскольд что-то тараторит попутно, с кем-то связывается, но я не слушаю. Погружен в собственные мысли, даже дорогу не запоминаю. Мы часа три таскаемся по коридорам и кабинетам с документами. Хочется курить и материться. А еще стакан водки опрокинуть. То ли за здравие человека, которого столько лет подряд поминал, считая покойником, то ли за насмешки судьбы и весь ее черный юмор в целом. Тошно. Уже позже, когда ждем Якута у КПП, не особо нуждаясь в ответе, я все-таки спрашиваю: — Коль, а твой отец, — глотаю смешок и на миг прикрываю глаза. — Он тоже волк, да? — Ты учуял, — улыбается Колька, стряхивает снег с фуражки и, вытащив из кармана помятую пачку, предлагает мне. — Догадался, — киваю, вытряхивая сигарету, и прикуриваю от огонька поднесенной зажигалки. — По нему ведь и не скажешь так сразу, — скалится охотник добродушно. — Как у тебя получилось? — Он мне просто напомнил кое-кого, — пожимаю плечами, выдыхая сизоватый дым с облаком пара в морозный воздух. — Не забивай голову. Тим является довольно скоро, вручает Аскольду ключи и резво направляется на территорию части. Колька кивает, я запрыгиваю на переднее пассажирское, волк, устроившись за рулем, заводит мотор. — Обмундирование тебя уже ждет в штабе группы, — вещает, удерживая руль одной рукой, а другой скользит по сенсору приемника, ища какую-то частоту, но в эфире только помехи. — Оружие выберешь, какое на тебя посмотрит. Об этом я позабочусь. Важно, чтобы ты чувствовал его. Во всяком случае, меня так учили. Что касается борта… Да, старенький он, ремонта требует, но мы пару техников тебе подгоним, там разберетесь. От тебя ожидают знания своего дела, храбрости, решимости и готовности работать в любое время. Зная тебя, могу сказать, что легко освоишься. Мужики у нас все адекватные, насколько это возможно при нашей работе. Тебе понравится. Единственное, что могу сказать — не трогай Алмаза. Он человек командира. Чуть что не так — Волчара за него любого порвет. — Спят вместе? — разглядывая заснеженный парк за окном, уточняю, чисто чтобы сомнений не возникало. — Не, — скалится Колька белозубо. — Бухают и в дартс играют по выходным. Макс у нас, в принципе, очень высокоморальный человек, только его клинит в отдельных случаях. Когда оружие в руки попадает. У него жена была. Два года назад ребенка ждала. Кроты сожрали. Вот с тех пор в башке у Алмаза что-то и перемкнуло. — Уже любопытно, — киваю я, примерно представляя, что собой являет эта группа. — О, еще Док у нас со странностями, — вроде оживляется Аскольд. — Ну, он вампир, ему положено, но ты не ведись. У него просто шутки такие. Кусает он взаправду только Грома, и все по соглашению сторон. Ну, тот оборотень, ему особо ничего не грозит. — Эти спят, — я констатирую — не спрашиваю. — Периодически, — пожимает плечами Колька. — У них что-то на манер весьма извращенной дружбы. Гром считает Сашку своим, Сашка считает, что Гром мудак, но таскает его старые жетоны и при случае любит дать по роже тем, кто не фильтрует базар в отношении его мудака. Оба темпераментные до усрачки. Одного заденешь — жди, что и другой впутается. — Интересная картинка вырисовывается, — заключаю на выдохе. — А работе такой расклад не мешает? — Должен бы, — хмыкает охотник, — ну, по всем правилам, но, нет, не мешает. А в случае Демона и Якута, так вообще, только пользу приносит. Они, конечно, чуть менее темпераментны, но тоже со своими заебами, и друг за друга глотку кому угодно перегрызут. Митька хоть и человек вроде, а дурной силы у него не меньше, чем у Тима, так что наравне всегда. Ты с ними, похоже, поладил еще вчера. Тут проблем быть не должно. Сработаетесь. — Коль, а ты знаешь, что сплетничать — недостойно?.. — очень тихо интересуюсь, стараясь запомнить маршрут. — Я не сплетничаю, — фыркает Аскольд. — Я ввожу тебя в курс дела, чтоб никому на больную мозоль не наступил. — Да я вроде и не собираюсь пока, — пожимаю плечами, не отвлекаясь от разглядывания пейзажа. — Посмотрю, послушаю, сделаю для себя выводы. — Это правильно, — довольно отзывается Колька. — Так и надо сразу. Он притаскивает меня куда-то на окраину. Домики здесь маленькие, хлипкие и древние, еще довоенные. Линялая штукатурка сыплется, являя взору кирпичную кладку. На деревьях орут кошки, бабушки наматывают круги по двору, в который мы въезжаем, а пестрая шумная мелкота, смеясь и пища, бесится в сугробах. Обыкновенный жилой дворик. Ничего выдающегося. Колька оставляет джип под тополем и увлекает меня за собой в первый подъезд. Тащит по узкой скрипучей лестнице на второй этаж, а я считаю количество матов на метр панелей, выкрашенных в «приятный» зеленый цвет лет сорок назад. Черная кошка орет под дверью шестой квартиры, Аскольд аккуратно отпихивает животинку ногой и трижды жмет на кнопку звонка. Кошка мигрирует к соседней двери и продолжает орать уже там. В квартире, куда позвонил охотник, кто-то матерится, за дверью что-то падает, ругань становится громче, и только после этого щелкает древний допотопный замок. — Явились, — выдыхает взъерошенный голубоглазый блондин в гражданском и, запустив пальцы в волосы на затылке, ерошит непослушные прядки еще больше, а я думаю, что ему не мешало бы посетить парикмахера. Еще с полгода назад… — Привет, Сашка, — улыбается Аскольд. — Заждались? — Третий час сидим, как идиоты, — рыкает Сашка, демонстрируя острые клыки, а его не по-человечески яркие голубые глаза пылают праведным гневом. — Я жрать уже хочу! — Мир, это Саша, — продолжает улыбаться Колька, полностью игнорируя его тон. — Саша у нас старлей, вирусолог, а еще он очень любит хамить старшим по званию. Саш, это Мир. Мир майор ВС, его прикомандировали из Ижевска, и он очень не любит хамство. — Здравия желаю, товарищ лейтенант, — криво улыбаюсь я. Мне этот Саша уже не нравится. Не внушает доверия. — О, обед, — хищно скалится он. — То есть, привет, майор. Я оговорился, — сука. Просто сука — иначе не назвать. — А ты солнечного света совсем не боишься, я смотрю, — тихо хмыкаю, окидывая его взглядом. Красивая, как и все вампиры, сука. Как фарфоровый, но это только внешняя хрупкость. — Благодаря доброй тете Смирновой, — скалится он. — Она лечила меня в своей лаборатории. Без анестезии, пару месяцев к ряду, но оказалась бессильна — я очень хотел жить, — язвительный, самодовольный, ехидный упырь. — Так что теперь вообще ничего не боюсь. — Док, закрой дверь, бля! — орет кто-то из квартиры. — Тут и так дубак, жопа льдом покрывается! — Принести тебе грелку, Гром? — ехидничает Сашка, пропуская нас в квартиру. — Мощи свои принеси сюда! — орут в ответ. — Закончим партию. — Проигрывает, вот и бесится, — пожимает плечами Док. — И, правда, дубак здесь. Квартиру, в которой мы оказываемся, и квартирой-то назвать получается с трудом. Это пиздец. Это просто какой-то пиздец, продуваемый всеми ветрами. Серые облезлые стены навевают тоску и стойкое ощущение запустения. Срок эксплуатации довоенной мебели явно вышел задолго до рождения любого, из собравшихся здесь мужчин. — Господа офицеры, — с напускной торжественностью произносит Аскольд, обращаясь к ребятам в гражданском, и застывает в дверном проеме. Невысокий брюнет, устроившийся за столом в углу, с хрустом ломает сушеную рыбину и переводит на нас заинтересованный взгляд глубоких карих глаз. Он человек — стопудово. Коротко стриженый блондин, явно повыше него и гораздо шире в плечах, убирает планшет на край стола, начиная белозубо, как он, наверное, думает, дружелюбно скалиться. Этот оборотень — точно. Пусть глаза у него и зеленые, но зрачки нечеловеческие, а еще когти черные выдают. — Прибыли-таки, — кивает он, встает из-за стола и направляется к нам. — Командир группы, майор Волков, — протягивает руку для пожатия, я сжимаю широкую ладонь, невольно скосив взгляд на темные когти. — Добро пожаловать в группу «Бета», майор Коршунов, — кивает, отступив на шаг. — Я обязан спросить: ты понимаешь, куда тебя занесло, Мирослав? — от его взгляда по спине пробегает холодок. — Да, — глухо отзываюсь я. — А мне кажется, смутно, — хмыкает темно-русый оборотень, поднимает взгляд нечеловеческих зеленых глаз от шахматной доски, почесывает седой висок черными когтями и скалится почти добродушно. — Навряд ли тебе Варяг все объяснил. Когда дело начинает пахнуть керосином, городская стража не справляется, или очередной лабораторной крысе необходимо раздобыть для исследований с десяток свежих трупов кровожадных мутантов, зовут нас, но, если что-то идет не так, некоторые пидорасы очень любят умывать руки. Каждое задание — путевка в пекло. Хорошо, если сумеешь выбраться живым. — Ты до сих пор не можешь успокоиться насчет сорок восьмого квадрата, — качает головой Сашка, склонившись над доской. — Шах королю, Гром. — Этот офицер, всегда умеющий подобрать нужные слова и не стесняющийся в выражениях, старлей Громов, — качает головой командир. — Который уже замолкает. — Не, Вов, а че я сказал не так? — разводит руками тот. — Ничего, все правильно сказал, — похлопывает его по плечу Сашка. — Пойми, Володь, пидорас — это не сексуальная ориентация. Это состояние души и совести отдельно взятых представителей рода человеческого. — С Доком ты уже знаком, и он тоже замолкает, — устало выдыхает Волчара. — С Варягом и Демоном так же, как, впрочем, и с Якутом, который задерживается. Это Алмаз, — кивает он на парня за столом, и тот склоняет голову в знак приветствия, виновато разводя руками, — он сбросит тебе всю необходимую информацию. Ознакомишься по свободе. Варяг позже выдаст оружие и отвезет в ангар. Посмотришь борт, вынесешь свой вердикт. Я очень надеюсь, что мы сработаемся. До ангара мы с Аскольдом добираемся примерно час, и на меня такая усталость накатывает, что выть хочется. Состояние древнего, оказывающегося здесь борта, печалит меня еще больше, чем состояние квартиры, где мы побывали ранее. Нет, поднять-то в воздух его можно. Теоретически. При должном умении, поднять в воздух можно все, что когда-то летало. Но мудохаться мне придется долго, и здесь даже без вариантов. Домой мы с Колькой попадаем около восьми вечера. Охотник заходит к себе, я плетусь наверх, не чувствуя ничего, кроме безграничной усталости и желания перезагрузить мозг из-за обилия поступившей информации. В квартире темно и тихо, на первый взгляд, нет никого. Пока дохожу до спальни, успеваю раздеться до рубашки, плюхаюсь поперек кровати и прикрываю глаза. Половицы начинают скрипеть, спустя три секунды. Мысленно считая шаги, улыбаюсь уголками губ. Скрипит старый матрац, прогибаясь под чужим весом. Лаки забирается сверху, бедрами сжимая бока, упирается ладонями в простыню и тяжко вздыхает. — Мир, у тебя такая рожа, будто ты помирать надумал, — сообщает он; простыня шуршит под пальцами. — Где малая? — осведомляюсь, не открывая глаз. — Поела и спит, — наверное, рыжий пожимает плечами. — Как прошел твой день? — Я сегодня с покойником разговаривал, — произношу, открывая глаза, и секунд тридцать пытаюсь в полумраке сосчитать веснушки на светлой мордашке Лаки. — Буквально? — все-таки подает голос он. — Иди сюда, — выдыхаю, подаюсь вперед и, легко опрокинув его на лопатки, сгребаю в объятия, поверх мятой ткани рубашки прижимаясь ухом к солнечному сплетению. — Ты чего? — вроде обеспокоенно интересуется Рыжик, машинально запуская пальцы в волосы на моем затылке. — Мирослав?.. — Все хорошо, — киваю, насколько позволяет поза; сердце гулко бьется под ухом. — Я полежу так немного, лады? — Мир, ты можешь объяснить, что произошло? — не унимается Лаки. — Все хорошо, — честно стараюсь заверить я. — Просто потерпи это немного. Мне нужна подзарядка. — Тебе, по-моему, на свежий воздух нужно, — задумчиво заключает рыжий, перебирая мои волосы. — Пойдем, пройдемся. Я тебе про университет и Смирнову расскажу, хочешь? Или, хочешь, просто помолчим? — А малая? — нехотя спрашиваю, немного приподнимаясь, так, чтобы можно было разглядеть сверкающие глаза во мраке. — А за ней Машка присмотрит, — мягко улыбается Лисенок. — Идем. Тебе это нужно. — Мне выпить нужно, — тяжело выдыхаю, но все-таки сажусь на кровати. — А потом выпьем, — кивает Лаки. — Тетя Люба как раз с ужином закончит. Я ей весь вечер помогал сегодня. Идем, пройдемся, Мир, — тянет он, и я сдаюсь, думая, что Вермандо — чудо. Маленькое рыжее чудо, в котором живет охуенный манипулятор.