Тринадцатый-Счастливый

Три недели я буквально живу в ангаре. Группа отдыхает, и сбор ее в полном составе не требуется. Мне же отдыхать некогда. Обещанных техников, разумеется, никто не находит. Вернее, Волчара присылает одного, но из него такой техник, как из меня балерина: танцевать вроде умею, вальс, по большой пьянке, но в пачке нихуя не смотрюсь. Так и техник. Бедный парнишка дрожит, заикается, почему-то от меня шугается, и, кажется, не шибко блещет умом. После того, как он умудряется сломать себе ногу, кубарем скатившись по ступенькам в темноте, заработать сотрясение и разбить лоб, я понимаю, что это просто судьба. Меня проклял кто-то, когда-то очень давно. Мы с Володей молча переглядываемся, пока Якут осматривает пострадавшего, и негласно решаем, что техник мне не нужен — проблем меньше. Но так только кажется. Меньше проблем от этого не становится, разве что не приходится волноваться о том, что вверенный мне долбоеб сломает себе шею, обожжет руки, вывихнет ногу, проломит голову, или его током ебнет. Еще одна, а то и не одна пара рук точно во время ремонта не помешала бы. Но ее нет. Просто нет, ибо негде взять. Малочисленное количество специалистов, которых удается обнаружить в этом городе, либо до умопомрачения занято на своей работе, либо давно не в состоянии удержать в руках даже отвертку. Делается тоскливо, и хочется побиться головой о стенку. Но битье о стенку делу не поможет, и я это прекрасно понимаю, потому стаскиваю в дом всю доступную литературу, разнообразные носители информации, и пытаюсь изучить то, с чем пришлось столкнуться. В процессе изучения желание биться головой усиливается. То, чему учили нас, вовсе не соответствует тому, с чем приходится иметь дело здесь. Борт давно уже надо было списать, так как он меня старше на сорок лет, срок его эксплуатации истек, а все держится только на соплях, крови и голом энтузиазме предыдущего пилота, которого, кстати, очень неудачно сожрали. Пока я матерюсь, кряхчу, читаю, подсчитываю, силюсь подогнать свои знания под печальную реальность и стараюсь нигде не ошибиться, Лаки, ухитряясь исправно ходить на работу, доводит до ума квартиру, разумеется, не без помощи Машки и мамы Любы. На седьмой день, после всей этой ебатории в ангаре, я возвращаюсь в абсолютно чистое жилище. Еще через сутки в нашей квартире каким-то непостижимым образом появляется детская кроватка и стол для пеленания. А еще через одни я обнаруживаю все шмотки, постельное и полотенца аккуратно распиханными по шкафу. Лаки дрыхнет, и будить его, дабы выяснить, что за хуйня такая тут творится, считаю бессмысленным и бесчеловечным. Каждое утро мама Люба собирает мне обед, и в ангар я ухожу через ее квартиру, пока Рыжик еще мирно спит. Когда приползаю домой, мечтая упасть куда-нибудь и просто выровнять спину, Рыжик уже мирно спит. Желание потискать его, потереться носом о мягкий рыжий мех на загривке, забраться рукой под ткань футболки и ненавязчиво разбудить становится все более острым. Но все херня. С рыжим хочется хотя бы поговорить. Просто поговорить, черт возьми! Роняя ключ на ногу, и слушая, как цветистый мат разлетается эхом по ангару, я осознаю это не к месту, думая, что такой заеб у меня впервые. Лисенок в первый раз приходит этим же вечером. Его Якут довозит до развилки, а дальше Лаки сам, в потемках, с рюкзаком прется по сугробам около получаса. Когда этот придурок, пыхтящий, но, тем не менее, замерзший и уставший вваливается в ангар, я, глядя на него, затрудняюсь определить, ремнем его лупить хочется в воспитательных целях, или все-таки в объятиях стиснуть. Не делаю ни того, ни другого. Вместо этого вытираю руки грязной тряпкой, плюхаюсь на промерзшие ступеньки и спрашиваю: — Где малая? — С Машкой, — пожимает плечами он, приземляясь рядом. — Как ты нашел меня? — это смахивает больше на допрос, чем на глубокую радость от встречи. — Подумаешь, объект государственной важности, — фыркает Лаки. — Тим довез до указателя, пообещал в десять вернуться. — Заебись, — киваю я, мысленно делая пометку, кому стоит оторвать голову первому. — Ты не рад меня видеть? — совершенно отвратительно, наигранно надувает губы рыжий. — А я тебе сигареты, пожрать, и еще одни свободные руки принес. О, и еще чая горячего! Это немаловажно, — пушистый хвост моментально обвивается вокруг моего запястья. — Ты поешь пока, а я посмотрю, что у нас тут, — выпрямляется, сует рюкзак мне в руки и, скинув куртку, закатывает рукава рубашки. — Пиздец у нас тут, — глухо отзываюсь я, выуживая из недр рюкзака горячие пирожки, укутанные в полотенце, термос с чаем и контейнер с какими-то солениями. — Это была идея матери? — Не, — шевелит левым ухом Лаки, разглядывая предоставленную мне рухлядь. — Моя. А че это на фюзеляже? — орет он уже откуда-то слева, из мрака. — Тут какие-то полоски, Мир. — Сбитые, — пожимаю плечами, откусывая от пирожка. — Там русский истребитель времен Четвертой мировой. Кажется, я даже знаю, кто на нем летал, — усмехаюсь, отпивая чая. — Не лезь туда. — Коршун, — Рыжик подскакивает ко мне, и желтые глаза горят предвкушением, смешанным с непонятным азартом. — Его же можно поднять в воздух, да? Его можно поднять, так, может… — Не может, — пресекаю дурость на корню. — Он тридцать лет в небе не был. О чем ты только думаешь?.. — Так здорово ж, — мечтательно лыбится он, и я на какое-то время залипаю. Просто не могу взгляд отвести от этой улыбки. — Нет, — мотнув головой, заставляю себя сосредоточиться, и делаю глубокий вдох. — Ты туда не полезешь. — Ну, хорошо, — пожимает плечами Лисенок. — Покажи, куда лезть можно. Я пришел помочь, чем могу. — Вермандо, — качаю головой, отхлебнув еще чая. — Ты злишься? — тут же прижимает уши рыжий. — Не, — закуриваю и прикрываю глаза. — Просто вспомнил, с чего все это начиналось, — улыбаюсь и, затянувшись, выдыхаю дым. — Скажи, ты на работе не устаешь?.. — Ни грамма, — улыбается Лаки, забирает у меня сигарету и, отступив на три шага в направлении моей ебаной ласточки, затягивается. — На самом деле, мне интересно там. Валентина Ивановна из тех людей, которые искренне любят свою работу, дышат ею. Она нравится мне. И рассказывает интересно, и объясняет понятно, — продолжает улыбаться и медленно пятится, жестикулируя рукой с зажатой меж пальцами сигаретой, а я, криво усмехаясь, поднимаюсь и начинаю медленно подбираться ближе. — Знаешь, я, наверное, впервые за всю жизнь благодарен за что-то своему отцу. Из-за его опытов и работы в лаборатории, я сейчас хоть немного понимаю Смирнову. То есть понимаю я ее… много, но не совсем так, — он, улыбаясь, все отступает; я, подхватив игру легко, подбираюсь все ближе. — Мне нужно многое прочесть, изучить, выяснить и подогнать под свое понимание. Я не настолько хорошо знаю английский и русский, чтобы сразу въехать, и суть слов Валентины Ивановны не всегда доходит полностью. А так… Ой, — впечатывается спиной в стену и прижимает уши, но в желтых глазах даже намека нет на испуг; я, шагнув ближе, оказываюсь вплотную. — Покурим по-цыгански?.. — М, — отрицательно мотаю головой и прижимаюсь теснее, хотя, казалось бы, теснее некуда. — Я просто постою так немного, послушаю твой голос, так что договаривай. — Мне кажется, я мог бы помочь, — очень серьезно произносит Лаки, обнимая меня за шею. — Смирновой нужен ассистент, не лаборант. Я должен только въехать. Это как… — выдыхает, отстраняется немного, хмурится и, прикусив губу, беспокойно стрижет воздух ушами. — Как бы тебе объяснить?.. Это как с системами мер в процессе копирования миоранского истребителя — вроде инженерам и техникам теоретически все понятно, но на практике возникает масса проблем из-за несоответствия. Мне просто нужно подогнать одно под другое, — улыбается, выдыхает и прижимается лбом к моему плечу. — Бля, Мир, проще показать, чем сказать, — хрипло смеется и шумно втягивает воздух, скользнув кончиком носа по коже чуть ниже уха; вздрагиваю и машинально обнимаю рыжего, дабы удержать, если что. — Так подгоняй, — веду плечом, насколько это позволяет поза. — В чем дело?.. Если я могу чем-то помочь… — Ну чем ты поможешь? — со смешком вопрошает Лаки. — Всю необходимую литературу мне и так достанут. А ты, — прикусывает губу и выдыхает, — ты просто иногда появляйся в нормальное время. Иначе я поселюсь здесь, — предупреждает, моментально серьезнея лицом, но на дне желтых глаз искрятся смешинки. — Машка и мама Люба — это, конечно, здорово, но у меня от них временами начинает ехать крыша. Если тебе нужна помощь — говори. Я помогу, чем смогу. Будет и польза, и возможность снизить количество женского внимания к моей скромной персоне, пусть даже ненадолго. Если мама Люба свяжет мне еще пару носков, и попытается пару раз накормить, мне кажется, я просто удавлюсь. Носками. Ты пробовал удавиться носками?.. — К счастью, нет, — честно стараюсь не улыбнуться, но получается паршиво. — И тебе не советую. — Вот! — торжественно провозглашает Рыжик. — Вот! Это все ее гипертрофированная забота и чувство ответственности! Мне уже крышу рвет! Давай поработаем, Мир. Че помочь? Ковыряемся мы до пол-одиннадцатого, пока не появляется Тим, и за это время я смеюсь больше, чем за всю прошедшую неделю. Усталость как рукой снимает. Кажется, Огонек щедро делится своей энергией, позволяя мне безнаказанно ее тянуть до полной зарядки. Особо продвинуться в ремонте не получается, но становится намного легче. Мне, со своей экстраверсией, вообще очень сложно работать одному. Чисто морально, не физически. Ни матом попросить, ни поржать. А Лаки — это как божье благословение. Просто он свой, с ним легко, и мы давно на одной волне. Дальше становится интереснее. Наше жилище с пугающей быстротой заполняется книгами, конспектами, учебными пособиями, энциклопедиями, записями, какими-то трудами, стопками просто исписанных от руки листков и горами макулатуры, покрытой ровными строками темного шрифта. Это все высится на столах, тумбочках, подоконниках и просто на полу вдоль дивана да кровати. Ходить в темноте становится опасно для жизни. Можно наебнуться, разнести пирамиду книг, с матом кубарем прокатиться по полу и, снесши попутно детскую кроватку, вписаться в дверной косяк башкой. Лаки учится. Я терплю. И тоже учусь. Не только выживать в этом пугающем сраче и ебаном пиздеце. Выживать пока получается лучше всего. Вермандо не просто учится. Он зубрит, как ебанутый, и это меня немного напрягает. Закрадываются мысли, что рыжий, такими темпами, может в один прекрасный момент просто грохнуться в обморок от усталости. Он зубрит везде, повсюду, не прекращая. Зубрит у мамы Любы, у Тима в машине по дороге в университет, в своем университете, когда удается вырваться из лаборатории на обед, зубрит, пока гуляет в парке с Машкой и детьми — он зубрит при каждой удобной и неудобной возможности. Восторженно орет, хлопает в ладоши и восхищается матом, когда удается что-то понять, носится по дому, как ненормальный, в два часа ночи, в майке и одном белом носке, и в порыве радости может, сгребши меня в объятия, поднять над полом. Придурок. Меня. Откуда столько сил берется в этом хрупком теле — я не знаю. Откуда в Рыжике столько энергии — загадка. Он ходит на работу, возвращаясь домой, носится с малой, параллельно зубря и готовя мне пожрать. Потом оставляет Аньку на Машку и, опять же, зубря, отправляется в ангар, где помогает мне до полуночи. А после у него еще и силы остаются, чтобы пить с Колькой, таскаться по ночному городу или, оседлав, мучительно-сладко доводить меня до разрядки. В ванне он тискает пенную мочалку, прижавшись спиной к моей груди, и увлеченно рассказывает какой-то бред о реципиентах, образцах, цепочках, нуклеотидах, идентичности, лишних звеньях и чем-то еще, уму непостижимом. Я киваю, поддакиваю и полусонно перебираю мокрые рыжие прядки его волос, плохо соображая, о чем, вообще, толкует этот Лисенок. Он кажется настолько счастливым и полным энергии, что иррационально становится неспокойно. Что-то скользкое и холодное начинает мерзко копошиться под ребрами, но я очень стараюсь игнорировать это. Пока успешно. Лаки светится. Светится настолько ярко, что, кажется, можно ослепнуть. Это какой-то поразительный, совершено непонятный свет, идущий изнутри. Он завораживает и наполняет энергией всех вокруг. Заражает какой-то легкостью, позитивом, и прибавляет веры в собственные силы. В полчетвертого утра, забирая из рук уснувшего Огонька книгу, я, заправляя за ухо высветленную прядь рыжеватых волос, думаю, что прежде в своей жизни не встречал никого, кто был бы хоть отдаленно похож на него. Никого настолько… Лаки. Никого, в кого можно… Нет, даже не влюбиться. «Влюбиться» — это не то слово. Кого можно так полюбить — глупо, слепо, без памяти, не представляя уже себя без него. Осознанием не припечатывает к месту, не размазывает. Нет. Просто все, складывающееся из мелочей, приобретает четкие очертания в эту самую секунду. Те чувства и эмоции, которые вызывает Рыжик, сложно впихнуть в банальное и даже тошнотворное какое-то «Люблю», но я умудряюсь. И, думается, то, что до меня дошло только теперь, сам Лаки понял уже очень давно. Анька в кроватке начинает тихо хныкать. Счастливчик возится, силится залезть под матрац, и, обвивая хвостом мое запястье, шепчет сонно: — Что там с малой, Мир?.. — Спи, я разберусь, — выдыхаю, отцепляю хвост, и, натянув одеяло Рыжику чуть ли не до макушки, ползу к ребенку, осторожно огибая пирамиды макулатуры. На сон остается два часа. И я ловлю себя на мысли, что не думаю с ядовитым сарказмом, как все это охуенно. Первый аванс, который получает Лаки, вызывает приступы смеха и желание задать вопрос: «Это неудачная шутка такая?..» На него не то, что нельзя жить, с ним даже неизвестно, что делать. Ни за квартиру отдать, ни всю эту детскую поебень купить. А про шмотки и продукты даже думать не хочется. Рыжик пожимает плечами, улыбается, говорит: «Наука жертв требует» — и отдает эти несчастные копейки маме Любе. Вечером он приходит в ангар, притаскивает мне пожрать, покурить, и долго увлеченно рассказывает о мутации вируса, появлении новых видов да успехах Смирновой в области их изучения. Утверждает, что движется ее группа к изобретению антивируса, а я думаю о скорости этого продвижения. За тридцать лет человечество ни на миллиметр не сдвинулось с мертвой точки. Не понимаю, почему что-то должно измениться в лучшую сторону теперь. Зато под конец третьей недели прогресс намечается у нас с Лаки. Конечно, пара техников не помешала бы, но и наша работа теперь хоть сколько-то видна. Аскольд иногда заглядывает, улыбается и одобрительно кивает. Как правило, это происходит, когда он привозит Лисенка. Меня не покидает навязчивое ощущение, что Колька записался в личные водители Вермандо. Он отвозит его в университет, забирает после работы, таскается с ним и малой, а также Машкой и ее двойней, в больницу, забирает их из больницы, ездит по поручениям, и прочее, прочее, прочее… Нет, умом-то я понимаю, что охотнику просто скучно долго сидеть в стенах города, что ему мало ежедневных тренировок и поездок на стрельбище, а бухать с Волчарой и Алмазом уже невмочь, но смутные сомнения все-таки закрадываются. Не верится как-то, что, кроме Лаки, нет жертвы, которой оборотень мог бы уделить все свое внимание и посвятить прорву свободного времени. Это не ревность. Нет. Мне некогда ревновать, да и причин нет. Если возникает хотя бы намек на ревность, стало быть, между нами никогда не было доверия, а если нет доверия, о каких отношениях может быть речь?.. Так что нет. Я не ревную. Нисколько. Слишком уверен в себе, чтобы ревновать. Мне просто совершенно спокойно, без ора, мордобоя, личной неприязни и, упаси, господи, сцен, хочется умыть Кольку из толчка. Просто так. Не со зла. Профилактики ради. Чтобы даже не думал смотреть на мое. Я встречаю Аскольда и Лаки на развилке. Колька привозит рыжего после университета, курит с нами, обнимая ржавый линялый придорожный знак, и не слушает веселый треп Вермандо. Признаться честно, тоже не слушаю. Наблюдаю, как мечтательно охотник смотрит на моего штурмана, и, прикладывая титанические усилия, борюсь с желанием умыть из толчка. Пока Аскольда спасает только то, что до ближайшего толчка двадцать минут топить. С грузом в семьдесят пять килограммов, конечно, дольше. Собственно, это меня пока останавливает. Колька мой взгляд чувствует или замечает боковым зрением, поворачивается и улыбается. Мягко так, беззаботно — как умеет только он. Я криво скалюсь в ответ. Лаки продолжает вещать, не замечая нашей игры в гляделки. — Я останусь помочь вам, — сообщает Аскольд, не прекращая улыбаться. — Когда это ты стал техником? — скептически изгибаю бровь я. — Не стал, — пожимает плечами он, продолжая улыбаться, — но ты ж объяснишь, что от меня требуется. Пока Лаки возится и матерится, силясь найти в рюкзаке, среди гаджетов, конспектов, а также, безусловно, необходимых, важных и нужных вещей, задубевшие пирожки, собранные мамой Любой специально для меня и благополучно забытые на кухне, Колька весело улыбается, окидывая меня взглядом. — Ты что, ревнуешь? — не менее весело вопрошает он. А я думаю, что именно так должен выглядеть камикадзе: веселый и безрассудный. Нет ума, потому и веселый. Потому что не осознает, какую хуйню совершает. Молча смотрю на охотника и размышляю: «Лучше спросить, куда он предпочитает получить, или просто двинуть по харе?.. Ну, так, чисто в воспитательных целях». — Брось, Коршун, — Аскольд улыбается еще шире, хлопая меня по плечу. — Нет повода. Вы не интересуете меня поодиночке. А вот вдвоем… — от мечтательности в его интонации тошнит. Только выдыхаю, качая головой, и поражаюсь, как он со своими шуточками до сих пор ходит с целой челюстью.