Тринадцатый-Счастливый

— … так вот, десяточка ведет себя очень странно, — увлеченно вещает Лаки, прислонившись спиной к фюзеляжу, и не обращает внимания на дотлевающую сигарету, которая вот-вот обожжет пальцы, — она начала реагировать на свет, хотя, казалось бы, это невозможно. Поведение других реципиентов тоже очень изменилось. А-форма мутирует постоянно, но прочие три остаются стабильными. Мне кажется, нам следует изучить мутацию вируса в естественной среде. Да так кажется не только мне, Мир! — загорается моментально, даже глаза сверкать начинают каким-то странным, непонятным светом. — Ну, смотри, если он мутирует в лабораторных условиях, то в естественной среде, несомненно, мутация должна происходить гораздо быстрее. И она происходит! Мы просто пока не знаем об этом. Это никто не зафиксировал. Если бы только Валентина Ивановна добилась разрешения на выезд! Это такую деятельность можно было бы развернуть! Бля! — шипит, затаптывая обжегший бычок, и машинально зализывает пострадавшие пальцы. — Ты представляешь, какой это шаг вперед, Коршун?! — Какой шаг? — скептически хмыкаю я, оттирая от ладоней въевшийся мазут тряпкой, пропитанной авиатопливом. — Какой вам толк с того, что эти твари теперь еще опаснее?.. Ничего не вижу хорошего в этом. Еще меньше хорошего вижу в том, что вы получите пропуск наружу и радостно ринетесь в заброшенные деревушки, кишащие кровожадными безмозглыми тварями, чтобы этих самых тварей изучать. Вы ученые, Рыжик. Ваше место в лаборатории, а не в районе боевых действий, — выдыхаю, чувствуя странное беспокойство, тугим клубком сворачивающееся под ребрами. — Да каких боевых действий, Мир?! — возмущается Лисенок, топорща пушистые проколотые уши. Сережки в неровном свете поблескивают отполированным серебром. — Обыкновенных, — пожимаю плечами я. — Ты думаешь, вашу группу отпустят наружу без сопровождения? — язвить вовсе не хочется, но моя сволочная натура так и прет. — Конечно, нет, — вдыхаю, мысленно считаю до пяти, выдыхаю, не чувствуя никакого эффекта, но сделав над собой усилие, говорю гораздо спокойнее, тоном, которым детям простые истины объясняют. — Твари, которых ты так рвешься изучать, не такие уж тупые. Они воспримут любое вооруженное сопровождение, да что там, даже вас, вторгшихся на их территорию, как прямую угрозу. Они будут нападать, группа прикрытия будет защищать вас и себя… — качаю головой и на миг прикрываю глаза. — Погибнут люди. Много людей, Лаки. А все потому, что вы, кретины в белых халатах, лезете в гущу событий, и даже не понимаете, что изучать ничего не получится. Вы просто не успеете. Придется обороняться. А так как враг значительно сильнее на своей территории, да еще и численно, в любом случае, превосходит вас, вы, несомненно, потерпите поражение. Никто из группы не вернется, Лаки. Ни из группы Смирновой, ни из той, которая будет ее прикрывать. Это суицид. — Это наука! — возмущенно орет Рыжик. — Она требует жертв! — Да ну, — скептически изгибаю бровь, но голос повышать не собираюсь. — И вы решили этими жертвами стать? — качаю головой и моментально прекращаю ехидничать. — Отставить, капитан, — говорю мягко, очень спокойно. — Я не хочу, чтобы ты в этом участвовал. — Но я хочу, Мир, — так же спокойно отзывается он, забираясь ко мне. — Лаки, — перехватываю его за запястье, притягиваю ближе и несколько секунд красноречиво молчу, просто глядя в глаза. — Мы сейчас поссоримся, Коршун, — с долей еле уловимой грусти констатирует Счастливчик. — Только из-за чего?.. — улыбается мягко, и я ловлю себя на мысли, что хочется губами прижаться к ямочке на его щеке. — Это еще только в проектах. Пока никто никуда не едет. Даже разрешения нет. Только запрос отправили. Давай не будем скандалить раньше срока. Я терпеть не могу, когда мы орем друг на друга. — Рыжий, — улыбаюсь, сгребая его в объятия, — иди сюда. — Знаешь, Мир, — бубнит он куда-то мне в ключицу, выводя коротким коготком непонятные узоры на ткани куртки, — мне так хорошо сейчас. С малой, с тобой, на работе. Наверное, это и есть то, что называют счастьем. Не знаю, — пожимает плечами, выдыхает в шею и прижимается еще теснее. — И еще мне страшно, Мир, — шепчет едва слышно. — Мне так пиздецки страшно, — мотнув головой, шумно выдыхает, лбом утыкаясь в плечо. — Я просто не помню, чтобы когда-то мне было так хорошо, чтобы чувствовал себя настолько правильно, действительно на своем месте. Теперь мне кажется, что обязательно должно что-то произойти. Просто не бывает так, чтобы все было хорошо. Всегда. — Прекрати, — немного отстранившись, улыбаюсь, ероша рыжие прядки меж навостренных пушистых ушей. — Ты надумываешь проблемы, потому что не умеешь спокойно жить, и тебе необходимо создавать себе трудности, чтобы потом успешно их преодолевать. — Ничего я не создаю, — обиженно надувает губы Лаки. — Проблемы вообще создавать не надо. Они сами нас находят, — произносит, насупившись, и не ошибается ни словом. Первая проблема находит нас сама через три дня. Вернее, Лисенок считает, что это проблема. Я считаю, что наконец-то можно размяться немного и выпустить пар. В половине первого ночи заявляется Аскольд с горящими глазами, шальной улыбкой и лихорадочным румянцем на щеках. Сонный Лаки в растянутой майке переминается с ноги на ногу, стоя на холодном полу, ерошит и без того растрепанные волосы и, слушая охотника, ни черта не может догнать. Я понимаю все сразу, как только Варяг говорит: — Общий сбор в штабе. Едем. Есть работа. — Не сдохни там, — тихо просит Рыжик, отводя взгляд, когда я, зашнуровав берцы, выпрямляюсь. — Я буду ждать тебя. — На удачу, — улыбаюсь и, немного склонившись, коротко целую его в губы. — А теперь рассказывай, — требую, устраиваясь на переднем пассажирском сидении джипа, оставив позади немного обалдевшего Лаки, спящую малую и уютную тишину квартиры. — Группа Влада Цыганова две недели назад отправилась в тридцать седьмой квадрат изучать поведение мутантов в естественной среде, — сообщает Аскольд, заводя мотор. — Очень интересно, — киваю я. — Это за стенами. — Конечно, — отзывается он, хотя мне даже в голову не приходило спрашивать, врубает рок-н-ролл и выруливает со двора. — Там старый исследовательский центр, еще до войны построенный, заброшенный давно. В нем они расквартировались и начали вести наблюдение. — Сколько человек? — Группа Цыганова из десяти белых халатов и пятнадцати крыс. — Славно, — киваю я, закуривая. — Прикрывает кто? — «Дельта», — выдыхает Варяг устало. — Восемь офицеров, каждого из которых я знаю лично. Все спецы, все дело свое знают. И репутация… — Сколько времени от них нет вестей? — перебиваю нетерпеливо. — Шестые сутки пошли час назад, — мне кажется, Кольке тяжело говорить об этом, что и неудивительно. — И они зашевелились только сейчас? — волной холодного бешенства окатывает моментально. — Да вся ваша «Дельта», как и группа Цыганова, давно полегла! — рявкаю злобно. — А мэр только теперь сообразил, что надо послать кого-то к ним! Нет, Гром прав, в этих сраных кабинетах одни пидорасы сидят! — Коршун! — шикает Аскольд. — Полковник бы с радостью, но приказа сверху не было. А теперь… — А теперь бесполезно, — морщусь я. — Они мертвы все. Все тридцать три человека. Эти долбоебы действительно считают, что кто-то выжил, или посылают нас трупы собрать? Так это, думаю, не совсем наш профиль. — Мир, уймись, — в точности копирует мою недавнюю гримасу Варяг. — Нам нужно скачать информацию и вытащить оттуда выживших, а после… — Зачистить, — киваю, не дожидаясь, пока он закончит. — Только выживших не будет, и мы все это понимаем, а зачистить могли бы и другие. Так в чем подвох? Почему именно мы? — Дело в том, что в тридцать седьмом квадрате зафиксирована очень странная активность, — как всегда, издалека начинает Колька. — Как выяснилось, мы еще не сталкивались ни с чем, хоть отдаленно похожим на то, что там обитает. И потом, «Дельта»… Я знал каждого из них, и, поверь мне, они как бессмертные, бля. Они из такого пекла выбирались, какое другим и не снилось. — Лады, — киваю, стряхивая пепел за окно. — Уже ясно, что их сожрало? — Нет, — тяжко вздыхает Аскольд. — В том-то и дело. — У нас приказ изловить живьем такую зверушку и доставить Смирновой, чтобы та наигралась всласть? — тошно, и хочется по роже кому-то двинуть. — Да, — отвечает Колька, сворачивая в знакомый, мирно спящий двор. — Мы должны знать, с чем имеем дело. Еще на подлете к центру становится ясно, что все это пахнет не шибко хорошо. Лабораторный комплекс мертв по всем показателям. На его территории не видно ни одного живого существа, но мы-то все понимаем, что тридцать три мутанта не растворились в воздухе до срока. Где-то они есть. После высадки становится интереснее. На территории комплекса слишком тихо. Так тихо, что это странно, если учесть доселе невиданную активность, о которой упоминалось в последней записи из видеожурнала Цыганова, отправленной Смирновой. Никто не скребется, не рычит, по стенам не скачет и не доедает какого-нибудь очередного вирусолога в укромном уголке ближайших развалин. А еще здесь чисто. Нет крови на потолке, кишок на полу и остатков мозга на стенах. Нет совершенно никаких следов борьбы, нет даже признаков появления на территории мутантов. Создается впечатление, что группа ученых и восемь офицеров просто пропали. Шагнули в пустоту, оказавшись на территории комплекса. — Ищем выживших, — командует Волчара. — Демон, Якут, на вас второй этаж, лаборатории и операционные. Копируете документацию, забираете из четвертой образцы ДНК, собранные для исследований. Док, Гром, ваш третий, жилые помещения и кабинет, в котором размещался Цыганов. Дневники, записи, письма. Варяг, Коршун, вы на четвертый. Нужны записи всех камер слежения, активированных по периметру. В штабе хотят знать, что именно здесь произошло. Алмаз со мной, на нас основной сервер и двенадцатая лаборатория. Пошли. Идеально чистые, почти стерильные коридоры тонут в полумраке. Тихо и пусто. Аскольд принюхивается, прислушивается и выключает фонарь, потому что лучше видит в темноте. Я свой даже не включал. Просто нюхаю и слушаю. Слабо пахнет кровью, жженым пластиком и сыростью. Где-то что-то тягуче капает. Снаружи завывает ветер. Док глухо матерится в эфир, рыкая, что вляпался во что-то. Мы выбираемся на западную лестницу, и я перестаю слушать треп Сашки в наушниках. Не отключаю связь, просто фильтрую, и слова его сознанием не воспринимаются. Весь лестничный пролет, все ступеньки залиты темной, уже подсохшей кровью. Варяг присаживается на корточки и принюхивается. Мы с ним молча переглядываемся. — Ебаная херня, — раздается в наушниках голос командира. — А труп, бля, где?.. — У нас тут вторая лаборатория в кровище вся, Волк, — сообщает Димка. — И ни одного трупа. А кровь еще свежая. Нам с Варягом хватает взгляда друг на друга. Они были живы совсем недавно. Пусть не все, но хоть кто-то. Мы опоздали, быть может, на сутки. — А труп у нас, — хмыкает Гоша. — Капитан Соколинский. Вернее, то, что от него осталось. Оперативный псевдоним Сокол. Паковать его, Волк? — Да тут паковать нечего, — бросает Док вроде брезгливо. — Мы его голову и жопу до Второго Пришествия искать можем, и не факт, что найдем. — Док, Гром, отставить! — рявкает командир. — У вас приказ какой? — Волк, это не по-человечески. Наших надо забрать. — Заткнись и выполняй, Гром! Аскольд тяжко вздыхает, обреченно возводит взгляд к темному потолку и кивает мне на лестницу. Поднимаемся молча, и я, глядя на темные разводы, которыми испещрены ступеньки, прихожу к некоторым выводам. Казалось бы, человек, при такой кровопотере, не может встать и пойти. Но наш как-то пошел. По еще свежей крови. Не утащили его. Это очевидно. Слишком ускорился процесс мутации. Слишком. Неестественно. — Твою мать, — тяжко выдыхает Алмаз. — Столько аппаратуры просрали! Вся рубка к хуям. — Не просрали, — звучит голос Грома в наушниках. — Просчитали. Сначала связь отрубили. Потом убрали группу прикрытия — тех, кто мог представлять угрозу и оказать сопротивление. В принципе, по уму. — С каких пор кроты поступают по уму? — ехидничает Док. — У них ума нет от природы. — Это не кроты, — глухо произношу я, заворожено глядя на борозды около двери, ведущей на четвертый этаж, и скользнув по ним пальцами, с трудом вытаскиваю ровный и прозрачный коготь, очень длинный. — Это что-то другое. — Они охотились, — заключает Якут. — Медленно, с удовольствием охотились на группу Цыганова, прекрасно понимая, что делают. Мы с Колькой, справившись с замком, ныряем во мрак комнаты видеонаблюдения. Тускло мерцают диоды, компьютеры спят в дежурном режиме. Здесь тихо, если не считать едва уловимого гула, и чисто. Ни следов борьбы, ни трупов, ни крови. Лишь стакан остывшего кофе на столе. — Датчики движения отключены, — сообщает Демон. — Давно отключены. Нашими. Почему? Что здесь произошло? — Они были неисправны, — говорю, не успевая себя тормознуть, а логическая цепочка в это самое мгновение собирается в башке. — Вернее, группу заставили поверить, что датчики неисправны. Мы сейчас глянем записи камер, но я и так знаю, что там ничего нет, ни в одном спектре. Есть группа Цыганова, есть «Дельта» — и больше никого. — Наебали, — вроде усмехается Док. — Но как? Им надо было как-то попасть на территорию незамеченными. — Вентиляция, — решает Гром. — И смена магнитного поля, — хмыкает Алмаз. — С чем мы имеем дело, Волк? — очень раздельно спрашивает Демон. — Что это? В тот момент, когда до меня доходит, в наушниках раздается мат Якута и треск очереди, а Варяг уже копирует записи камер слежения. Быстро окидываю взглядом потолок и стены, прикидывая. Метрономом в башке тикает, отсчитывая время. На основном экране мелькают кадры, на которых нет никого постороннего, зато есть мечущиеся ученые и ребята из группы прикрытия, которых в клочья разрывают. И кто разрывает — не понять. Только по брызгам крови удается угадать очертания чего-то, отдаленно напоминающего человека. — Демон, Якут, что у вас? — спрашивает Волк крайне спокойно, когда стихает треск очереди. — Хуйня какая-то? — выдыхает Тим. — Вы целы? — Вроде, — отзывается Митька. — Просто царапина. Якут перевяжет. Но у нас тут… — он заминается, будто старается подобрать слово. Аскольд проматывает запись, бросая на меня взгляд через плечо, и сообщает в эфир: — Они как хамелеоны. Не меньше пятнадцати было. Но хамелеонов засечь можно. Этих — нет. — Волк, то, что лежит у моих ног, никак не похоже на естественное звено эволюции, знаешь… — хмыкает Демон. — Паковать? — Отставить, — бросает командир. — Скопировать базу, собрать образцы, и зачистить все. Выполнять! В наушниках раздается матерный вопль Алмаза, треск, гул и скрежет. Скребет что-то еще и рядом. Совсем близко, и, чтобы понять, в чем дело, мне требуется несколько секунд. Запрокидываю голову и наблюдаю, как на светлом пластике потолка появляются темные борозды. Что-то рычит, предположительно, в дальнем углу. Варяг сохраняет записи. Мы молча переглядываемся и я киваю. Как увидеть то, что не излучает тепло и не имеет никакого, даже слабого магнитного поля? Правильно. Нужно что-то, чем его удастся окатить. Мы с Колькой успеваем добраться до двери как раз в тот момент, когда это, прыгнув с потолка, с грохотом приземляется на пол. Я бросаю дымовую шашку и, грохнув по панели, пытаюсь закрыть дверь. Створки заедает. Колька матерится, вызывая Волчару. Я пытаюсь закрыть дверь вручную, и полупрозрачная лапа с длиннющими когтями успевает протиснуться в щель за пару секунд до того, как механизм все-таки срабатывает. Плечо прошивает острой болью. Камуфляж мгновенно намокает и начинает мерзко липнуть к коже. Варяг орет матом. Отрубленная конечность падает на пол и, мерцая, приобретает очертания. Тварь за дверью воет от боли. Начинает гудеть пожарная система. Мы с Колькой мчимся под освежающим душем из застоявшейся воды, стараясь успеть к двери, ведущей на лестницу, пока не заблокировался этаж. Варяга сшибает с ног полупрозрачная мокрая тень, и, сцапав за лодыжку, силится утянуть за дверь ближайшей комнаты. Колька, матерясь, выхватывает катану из ножен, стараясь извернуться. Я реагирую мгновенно. Боли в плече нет, но оружие в руке удержать не получается. Умение стрелять из двух стволов оказывается, как никогда, кстати. Попасть в голову этой полупрозрачной дряни чуть труднее, чем кажется, но я умудряюсь. Подскакиваю к Кольке, который, отрубив когтистую лапу, откатывается. На всякий случай попутно стреляю, предположительно, в сердце клыкастой безобразной твари, только отдаленно напоминающей человека и, нырнув под руку к Варягу, под матерный вой тащу охотника к выходу на лестницу. Мы успеваем за пару секунд до полной блокировки этажа. У Кольки насквозь проткнута нога. Кровь заливает светлый пол, натекая в ботинок и пропитывая штанину. Перетягиваю пострадавшую конечность пятнистой косынкой, прислушиваясь и принюхиваясь. Стараюсь отфильтровать, отбросить треск в наушниках и мат Аскольда. Командир поочередно вызывает нас и Дока с Громом. Те не отвечают. Я молчу, слишком занятый попытками остановить кровотечение и прикинуть, сколько мутантов сейчас сползается сюда, привлеченных аппетитным запахом. — Коршун, — тянет Колька, вроде бы озираясь. — Мы в жопе. С мерзким тягучим звуком парующая слюна капает на пол в полуметре от меня. Я замечаю боковым зрением. — Не сейчас, Аскольд, — разрываю штанину, вкатываю ему обезболивающее и накладываю повязку. — Мирослав! — почти воет он. Потолок над нами трещит. Куски пластика осыпаются, оседая на пол с глухим звуком. Вдыхаю, выдыхаю, перехватываю скользкой от крови рукой ствол и стреляю вверх, не глядя, не целясь, концентрируясь лишь на шуме. Тварюга, взвыв, грохается на пол, едва я успеваю подхватить Аскольда и, рывком подняв на ноги, вжать в стену. — Надо остановить кровь, — говорит Колька, вначале покосившись на конвульсивно дергающуюся тушу на полу, нервно облизывает губы и мотает головой. — Ты слишком близко. Пахнешь. — Ты под чем-то, — сразу же заключаю, стоит только взглянуть в его глаза. — Полнолуние, — склоняет голову набок Аскольд, раздирает два слоя ткани на плече и выдыхает. — Я остаюсь человечным только стараниями Смирновой. А тут все херово. Надо бы к Якуту, — выхватывает ствол из кобуры у меня на бедре и стреляет куда-то во тьму поверх разодранного плеча; что-то воет и падает, скрежеща когтями, предположительно, по стене. — Удивительно, что ты в сознании. — Ничего удивительного, — отзываюсь, борясь с легким головокружением. — Адреналин. Я не чувствую боли. Пока. — К нашим надо, — хмыкает Варяг, силясь заклеить рану и, в то же время, пальнуть во тьму лестничного пролета. Получается у него херово. — Убираться надо, — говорю я и, взвыв, стискиваю зубы, когда Колька все-таки вытаскивает из раны, надо полагать, обломок когтя. — Сколько Грому с Доком надо времени, чтобы, при необходимости, поднять все на воздух? — Если они живы — минут десять, — ведет плечом Варяг, перехватывает мою ладонь и прижимает к ране; я, сматерившись, стискиваю зубы. — Может, меньше. Покрепче зажми вот здесь. Что-то тихо рычит совсем близко, Колька только чертыхнуться успевает, и гремит выстрел. Туша дохлой твари падает, пачкая кровью и ошметками мозга перила да ступеньки. — Кого ждем? — вопрошает Волчара, убирая ствол в кобуру и удобнее перехватывая стонущего Алмаза. — Отходим, — присматривается и морщится почти болезненно. — Ты борт посадить сможешь? — осведомляется, косясь на мое разодранное плечо. — Лучше б спросил, смогу ли я его поднять, — усмехаюсь и, перехватив Кольку удобнее, пру вперед, устремляясь за командиром вниз по лестнице. — Поднять его сможет и он, — вроде смеется Варяг, но мне совсем не нравится этот смех. — Посадить сложнее будет. Уже на борту, почти отключаясь, я смотрю на притащенный Демоном и Якутом труп неведомой твари, ни черта не видя перед собой, ибо картинка расплывается, и отстраненно думаю, что это не естественная мутация, не шутка такая природы. Это очередная лажа человека. Игры с генами, хромосомами, еще какой херней… Так просто подобное на свет не появилось бы. Оно будто помесь. Будто кто-то специально взял и скрестил несколько видов, чтобы посмотреть, что будет. Вопросов слишком много, но задавать их некому, да и сил нет. О том, что отвечать никто не станет, я уже молчу. Но все же интересно, чем занималась на самом деле группа Цыганова. Что они изучали, как получилось то, что получилось, и почему оно вырвалось из-под контроля. Сознание уплывает постепенно, все мысли затягивает плотной пеленой темного тумана, и я, вроде, еще слышу голос Якута, вижу, как Гром, перетянув руку, вкатывает себе сыворотку, а в следующий момент лежу под лампами на столе, где-то приглушенно пищит система жизнеобеспечения, а какая-то женщина орет, что при таком давлении не живут. Темень накрывает, словно саван, и она кажется такой мягкой, приятной, спасительной… Из нее совершенно не хочется выбираться в ярко освещенную операционную. И я решаю не выбираться.