Тринадцатый-Счастливый

Эмма помещает меня в карантин на семьдесят два часа, и это пытке подобно. Хотя нет, не подобно. Это и есть настоящая пытка. Я запертым в клетке зверем мечусь по идеально белой, стерильной палате, от одного вида которой тошнит, и не знаю, как объяснить доктору, что со мной все нормально. Был бы заражен — это уже давно стало бы очевидно. Эмма просто не слушает меня. Отказывается слушать и уделить хотя бы десять минут своего бесценного времени. Прописывает обезболивающее, которое мне ширяют раз в сутки, и оно ни черта не помогает, потому что не нужно. Просто не нужно. У меня не болит ничего. Только в сон от этой бодяги клонит. Плечо ноет — ну, так это естественно. Это просто подтверждает тот факт, что я еще жив. Эту простую истину донести никак не получается, ибо слушать меня напрочь отказываются. Ширяют и уходят, а я наматываю круги, когда проходит сонливость, потому что не могу. Просто не могу больше спать. Кажется, на всю жизнь уже выспался. На свободу меня выпускают только через три дня, предварительно взяв кровь на анализ и убедившись, что в ней нет ничего нового. Кольку я встречаю на выходе. Охотник вручает мне пачку сигарет, новую куртку, и, знакомо улыбаясь, хлопает по здоровому плечу. — Просто молчи, — морщусь я, закуриваю и, на ходу надевая куртку, вываливаюсь под возмущенные возгласы в зимнюю пургу. — Это естественно, Коршун, — пожимает плечами Варяг, догоняет меня и, ухватив за запястье, резко разворачивает к себе лицом. — Хорош беситься. — Я здоров, — цежу сквозь зубы. — Каким канареечным мозгом надо обладать, чтобы не понимать этого? Твоя Эмма просто идиотка. — Она хороший доктор, — улыбается Аскольд, забирает сигарету и затягивается. — Им нужно было перестраховаться. — Как нога? — выдохнув, спрашиваю гораздо спокойнее, и, вернув себе сигарету, затягиваюсь. — Нормально, — скалится Колька. — Ковыляю потихонечку. Окидываю его взглядом и скептически хмыкаю. На хромоту и намека нет. — На мне все, как на собаке, — демонстрирует звериные клыки Аскольд. — А мужики как? — решаю выяснить, пока мы не спеша топаем к машине. — Все путем, — отмахивается охотник. — Алмаз, правда, выглядит не очень, но это естественно. Он же человек, и крови немало потерял. Бледный еще немного, но веселый. Ржет, морщится, и требует спирта. Можно не беспокоиться. Оклемается. — А Лаки как? Как малая? — Лаки на работе, — сообщает Колька, шагая со мной в ногу. — Восторгается предоставленной возможностью и доступом к ценным образцам, ерошит патлы, наматывает круги по лаборатории и утверждает, что это прорыв. Трое суток не спал. Не знаю, на чем он сидит, но я так тоже хочу. Малая у Машки. Агукает, спит, в отличие от своего отца, ест и пачкает пеленки — все без изменений. Тебе тут за комплекс полагалось, и я, пока ты отдыхал в карантине, решил взять на себя труд, да получить. Часть, конечно, матери за жилье отдал, а это твое, — сует конверт мне в ладонь и улыбается. — В следующий раз уже без меня. — Как у тебя это получилось? — склонив голову набок, скептически изгибаю бровь. — Я имею в виду не только карантин. — Не забывай, кто я, — подмигивает Аскольд. — Мне хочется вымыться, — говорю, убирая остатки довольствия в карман штанов. — А еще накатить и Лаки потискать, и малую поцеловать. Ненавижу госпитали. Тошнит от них. — Да ладно тебе, брат, — хлопает меня по плечу Варяг. — Сейчас отвезу домой, ты отдохнешь, выспишься, и поймешь, что все не так хреново. Как оказывается, в некотором смысле, Колька не заблуждается. Вернувшись домой, я понимаю, что все не так хреново. Было. Я просто не догадывался, что может быть хуже, и это «Хуже» наступает в данный конкретный момент. Осознание приходит, когда вижу довольно улыбающегося Лаки, рюкзак на кровати, распахнутый шкаф и тряпье, разбросанное повсюду. — О, Мир, ты уже вернулся, а я ждал тебя позже, — он подскакивает, коротко мажет по щеке сухими губами, и уносится маленьким рыжим ураганом паковать вещи. — У меня тут просто охуительные новости! Ты даже не представляешь, какая потрясающая возможность… Дальше я не слушаю. Все факты и умозаключения собираются в причинно-следственную цепочку в сознании за секунды. Я не делаю это специально. Оно как-то само выстраивается в ровную линию, опираясь на логику, здравый смысл и неплохое знание особенностей поведения моего партнера. Сука. Заштопанное плечо начинает мерзко ныть в ту же секунду, когда до меня доходит, каких же на самом деле масштабов весь образовавшийся пиздец. Только не это, блядь. Только, блядь, не это! Внутри все кипит от бешенства, подступающей паники и постепенно накрывающего ужаса, а где-то на задворках сознания успевает мелькнуть мысль, что хорошо быть идиотом, наверное. Идиоты не утруждают себя особо мыслительным процессом, не приходят к каким-либо значимым выводам или логическим умозаключениям, а, следовательно, никакое осознание масштабов грядущего пиздеца неспособно довести их до моего нынешнего состояния. — Ты куда-то собрался? — выдохнув, тем не менее, осведомляюсь поразительно спокойно, спиной прижимаясь к дверному косяку и глядя на Лаки. Он аккуратно складывает немногочисленные шмотки, выглядит абсолютно спокойным и расслабленным после душа, в этой своей дурацкой растянутой майке, светлых плавках и вязаных белых носках, а я, глядя на него, чувствую только, как меня внутренне колотить начинает от осознания, от такого простого понимания, что это пиздец, что, блядь, это самоубийство. Просто форменное, сука, самоубийство. — Да, — улыбается Рыжик, выпрямляясь. — У меня тут нарисовалась уникальная возможность. Мы наконец-то получили разрешение на выезд в тридцать девятый квадрат. Я уже договорился насчет Ани, и практически готов ринуться навстречу подвигам. Слушаю его, честно слушаю, пытаясь понять мотивы и причины, но, вместо этого, понимаю лишь, что мне орать хочется на этого безмозглого рыжего придурка. Руки дрожат, нервы ни к черту, и фраза срывается сама собой: — Вермандо, если ты помышляешь о суициде, можно было выбрать более легкий, безболезненный и минимально энергозатратный способ, — каждое слово — как удар плети, и тон контролировать уже не удается. — Мирослав, бога ради, — морщится Лаки, запихивая в рюкзак плотно свернутый свитер, — не начинай. Я не хочу ругаться с тобой из-за ерунды. — Ерунды?! — сука, умеет же хуйнуть соляры на раскаленные угли, и посмотреть, что будет. — Ерунды?! Вермандо, да ты ебанулся окончательно?! Ты, лично ты, безмозглый альтруистичный комок шерсти, повернутый на науке, ты себе хоть отдаленно представляешь, куда тебя посылают и с чем придется иметь дело?! — Да, Мирослав, я представляю, — очень спокойно отзывается он, выпрямляясь и скрещивая руки на груди. — Прекрати, пожалуйста, орать. — Да нихуя ты, бля, не представляешь! — гаркаю я, не сдерживаясь под осуждающим взглядом пылающих желтых глаз. — Ты этих новых тварей видел, в лучшем случае, только на экране или в дохлом состоянии на столе патологоанатома! Мне же посчастливилось повстречать их живьем! И знаешь, что я тебе скажу? Твое княжеское сиятельство сядет на жопу ровно, и никуда не поедет! Точка! — О, — усмехается «Сиятельство» ехидно, шевельнув пушистыми ушами. — Ну, просто охуенно! Как ты там говорил? «А теперь еще кулаком по столу ебни для полноты картины»? — маленькая рыжая наглая язвительная сука. Восхитительная. И я бы сконцентрировался сейчас именно на этом, если бы в данный момент, борясь со злостью, не гадал, бесстрашный он, или просто безмозглый. — Вермандо, бля! — впрочем, гадания ожидаемого терапевтического эффекта не приносят — успокоиться не получается. — Это не тот случай! Хорош язвить! Я говорю с тобой серьезно! — Коршунов, бля! Хорош орать, — морщится он, как от пощечины, и смотрит на меня, склонив голову набок. — Я тоже говорю с тобой серьезно. Это обыкновенная поездка с группой, из-за которой не надо поднимать такую панику. Нам просто нужны новые образцы. Мы их получим и вернемся. Даже двух недель не пройдет, Коршун. — Да какие образцы?! — рявкаю, чувствуя, как слепое бешенство волной поднимается где-то внутри. — Какие, блядь, образцы, Лаки?! — живое воображение и свежая память мгновенно рисуют возможную картину во всех красках, и от этого жутко. — Ты послушай себя! Ты просто, блядь, послушай себя, князь! Что ты несешь?.. Какие образцы? Какие две недели, Лаки? У нас ребенок грудной! — Можешь не переживать на этот счет, — знакомый голос звучит настолько ровно и спокойно, что я просто поражаюсь. — Как уже упоминал, с Машкой я договорился. Она посмотрит за Аней, пока меня не будет. Мама Люба проконтролирует, так что беспокоиться об этом не стоит. — Да я не об этом беспокоюсь, придурок, — говорю очень тихо, шагнув ближе, и, поймав его лицо в ладони, заглядываю в глаза. — Я беспокоюсь о тебе, Огонек. — Мир, — выдыхает он с еле заметной улыбкой, накрывая теплыми ладонями мои дрожащие пальцы, — я понимаю, что забыть об этом очень легко, но ты говоришь сейчас с капитаном ВСГА. Я не такой хрупкий и безобидный, каким кажусь на первый взгляд, и, если понадобится, смогу защитить не только себя. — Лаки, — глухо зову я. — Что? — мягко улыбается он. — Ты ни черта в этой жизни не понимаешь, Огонек, — выдыхаю, чувствуя нестерпимое желание донести до него такую простую истину. — Я не хочу, чтобы ты ехал. — Мир, мы обсудили все в самом начале, когда я только устроился в лабораторию, — отзывается Рыжик устало, немного отстраняясь. — Нужны образцы, у нас исследование. — Исследование? — горько усмехаясь, качаю головой. — А я думал, у нас ребенок. — Не перекручивай, пожалуйста, — нервно шевельнув левым ухом, ведет плечом Лаки. — Я поеду, Мирослав. Потому что так надо. Мы на пороге потрясающего открытия, которое позволит изменить мир к лучшему. Я хочу, чтобы наш ребенок жил в лучших условиях. Это, по-моему, стоит того, чтобы бороться. Ты так не считаешь? — Я считаю, что на хуй не сдалась вся эта борьба, если ты сдохнешь там, и наш ребенок даже не вспомнит, как ты выглядел, — отвечаю, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей усталости и дикого желание к чему-то прислониться. — Вот так я считаю, — плюхаюсь на пустую тумбочку и шумно выдыхаю; плечо ноет так, что зубами проскрежетать хочется, нехватка морфия чувствуется особо остро только сейчас. — А еще считаю, что это все долбоебизм, и никуда ты не поедешь. — Не начинай опять, Мир, — просит Лисенок почти ласково, замирая в трех шагах от меня. — И за меня, пожалуйста, не решай. Я поеду. Так надо. — Да в задницу себе затасуй свое «Надо»! — срываюсь на ор сразу же — не думая, не анализируя, просто реагируя на слово, как бык на красное тряпье. — У тебя семья! — подорвавшись, наматываю пару кругов, потому что усидеть на месте уже не могу. — И что теперь? — хмыкает Лаки с неподдельным непониманием. — Мне крест на себе поставить, раз у меня семья? Дороже тебя и Аньки у меня никого нет. Но отказываться от собственной жизни, потому что ты считаешь ее второстепенной, я не собираюсь. — Ты не понимаешь, — и мне досадно от этого. — Ты просто отказываешься, блядь, понять! — Да, я отказываюсь, — согласно кивает Счастливчик. — Отказываюсь ставить крест на своей жизни, только потому, что этого хочешь ты! — он рявкает не зло, но громко. — Боже, бля, какой же ты придурок, Вермандо! — от души треснув себя по лбу, сообщаю я. — Ты же, сука, даже слышать меня не хочешь! Ты ж вроде слушаешь, но не слышишь нихуя! Все равно свое гнешь! И это, бля, бесит! — Бесит?! — создается впечатление, что он, напитавшись моими эмоциями, теперь щедро дарит их в ответ; да не дарит даже — отражает, как зеркало. — А ты знаешь, сколько в тебе самом всего того, что бесит?! — и тон у него… Мой. И это тоже немного бесит. — Не переходи на личности, — морщусь я. — Да это ты перешел, майор! — Рыжик вспыхивает поразительно быстро, мгновенно. — И ты выслушаешь! — он наматывает круг по комнате, а я, наблюдая это, борюсь с желанием, схватив за плечи, тормознуть и хорошенько тряхануть. — Ты! Высокомерный, заносчивый, самоуверенный солдафон! Ты же считаешь, что все всегда должно быть по-твоему, потому что ты всегда, всегда, сука, прав! А если ты не прав — смотрите пункт первый! И ты даже не представляешь, не предполагаешь, как это бесит! Бесит несусветно! Ненавижу! — борьба должного эффекта не приносит. Все-таки перехватываю рыжего, удерживая на месте, и даже подумать не успеваю, что делаю. — Лаки… — выдыхаю, прижимая его к себе в попытке угомонить. — Отпусти! — он отбивается яростно, изо всех сил стараясь выбрыкнуться. — Убери руки, я сказал! Звонкой пощечиной обжигает. Даже выдох где-то под кадыком застревает. Я опускаю голову и прикрываю глаза, на шаг отступая. Как холодной водой окатывает мгновенно. А рыжий меж тем продолжает: — Ты почему-то возомнил, что мы что-то должны друг другу. Но я спешу разочаровать тебя, майор: это не так. Мы ничего друг другу не должны, и кроме совместного проживания да документально общего ребенка, нас ничего не связывает, по сути! Потому… — Так, может, пора изменить это?.. — спокойно спрашиваю я, выпрямляясь, и ловлю на себе пылающий праведным гневом взгляд ярких желтых глаз. — Ты хочешь уйти? Уходи! — он буквально выплевывает каждое слово, на скулах проступает еле заметный румянец, а в глазах молнии сверкают, и какой же Лаки сейчас… Изумительный, обворожительный, потрясающий, обескураживающий этой своей дерзостью на грани дурости. — Я в этой жизни никого не держу. Или, может, мне самому уйти? Без вопросов, Мирослав, хоть прямо сейчас. — Ты ни черта в этой жизни не понимаешь, — очень спокойно констатирую, горько усмехаясь и качая головой. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — прикрываю глаза и, запрокинув голову, смолкаю, застывая на расстоянии вдоха от Лисенка. — Я хочу, чтобы ты остался, — даже слышу, как заполошно бьется его сердце. — Навсегда. А тебе, похоже, совсем плевать, — мотнув головой, улыбаюсь и отступаю на шаг; Лаки смотрит непонимающе. — Смешно, конечно, верить в подобное, особенно в моем возрасте, но я полагал, между нами что-то большее, чем обыкновенная ебля, и никогда взаправду не считал тебя блядью. Напрасно, — вторая пощечина приходится на левую щеку, и в ушах у меня звенит секунд десять, наверное, но руку Вермандо я успеваю перехватить. — Мудак, — шипит он злобно, по-звериному морща нос. — Ненавижу. — Я тебя тоже, — отзываюсь с грустной улыбкой, губами прижимаясь к его запястью; рыжий пытается высвободиться конечность из моей хватки только в первые несколько секунд. — До одури. До помутнения рассудка. Тридцать с лишним лет прожил, и, до встречи с тобой, не знал, что можно так… Без памяти, — выдыхаю, с удовольствием отмечая, как в этих потрясающих светящихся глазах начинают вспыхивать искорки понимания. — Я люблю тебя, Лаки. — Сволочь, — рыкает он. А в следующий миг хорошенько впечатывает лопатками в стену, сгребает в горсть ткань футболки на груди, притягивает ближе, сминая черный трикотаж и, вынуждая склониться, целует меня так, что можно одуреть. И, если бы не эти потрясающие губы, решил бы, что хорошей пиздилки не избежать. Огонек своими эмоциями просто топит. Ни с кем прежде, никогда еще у меня не случалось такого пьянящего, сногсшибательного, говорящего все без слов поцелуя. Такого, будто кому-то не все равно. Никто до Вермандо никогда еще не целовал меня так яростно, вжимая в стену, сминая шмотки, будто готов их в клочья разодрать, разделяя сбившееся шумное дыхание и глядя ошалело. Да так, как Лаки, меня вообще только в драках тягали, и не сказать, что это с рук сходило. Но он… Какой же он потрясающий, умопомрачительно красивый сейчас. Отстраняется, машинально облизывая припухшие покрасневшие губы, дышит сорвано, и, не позволяя выпрямиться, лбом прижимается к моему лбу. И глаза у Рыжика завораживающие, лунные, и взгляд обалденно пьяный. И я клясться готов, что слышу, как с глухим щелчком в башке слетает какой-то предохранитель. Рывком притягиваю Лаки ближе, прижимая вплотную, запустив пальцы в рыжую гриву, сжимаю в горсти непослушные прядки на затылке, оттягиваю несильно, вынуждая его запрокинуть голову, и целую, дурея от ощущения хрупкого, но сильного тела в руках, от чужого жара и готовности, с которой Рыжик отвечает. Инстинктивно подхватываю под бедра, тяну выше, вынуждая скрестить щиколотки у меня на пояснице, и вовсе не чувствую чужого веса. Чувствую только, как губы горят, и весь мир сужается до размеров нашей спальни; как Огонек шумно дышит, разорвав поцелуй, и, цепляясь за мои плечи, лбом прижимается ко лбу. И взгляд у него пьяный, и пальцы еле ощутимо подрагивают, и весь он, кажется, как натянутая струна. И я не понимаю, как его такого можно не хотеть. — Придурок, — шепчет в губы на грани слышимости, — поставь немедленно. Тебе же больно. Только улыбаюсь и отрицательно мотаю головой. Боли нет, плечо не ноет. Я вообще не чувствую, что с ним было что-то не так. — Со мной все в порядке, — спешу заверить, и, чтобы сомнений не возникало, перехватив Лаки удобнее, в три шага добираюсь до кровати. Покрывало вместе с рюкзаком и шмотками улетает куда-то в угол. Я удерживаю Лаки одной рукой. Он смеется через мат, цепляясь за плечи. Рана вроде и не отзывается болью. Ноет немного, так, еле-еле. Если не прислушиваться к себе в этом направлении, можно даже не заметить. Выдыхаю, роняю Счастливчика на смятое одеяло и нависаю сверху. В желтых глазах напротив искрящийся туман. И эта улыбка, и разметавшиеся по черному атласу волосы… Он охуительно прекрасен, и, склоняясь ниже, чтобы поцеловать Рыжика, я еще успеваю подумать, что, наверное, навсегда запомню его таким. Он отвечает, не стремясь перехватить инициативу, старается стащить с меня куртку, не особо преуспевает, разочарованно стонет в губы и машинально оплетает хвостом запястье, когда отстраняюсь, чтобы стянуть, скинуть уже эту мешающую тряпку. Осторожно высвобождаю руку из пушистого кольца, скольжу кончиками пальцев по мягкому рыжему меху и выпрямляюсь. Содранная куртка летит куда-то в сторону шкафа и, впечатавшись в стеклянную дверь, с тихим шорохом оседает на пол. Лаки садится на скользком одеяле рывком, насколько это позволяет наша поза, сгребает в горсть ткань майки и стягивает через спину. Комок белого трикотажа отправляется куда-то к куртке. Лисенок заворожено смотрит в глаза, не моргая. Тянется вроде несмело, оглаживает шею, соскальзывает ладонями на плечи и морщится, очерчивая повязку кончиками пальцев поверх ткани футболки. Хмурится, покусывает припухшую покрасневшую губу и молча тянет тряпку вверх. Я выныриваю из ненужной шмотки за секунды, отбрасываю ее куда-то и, улыбаясь, смотрю на Лаки. Он с непередаваемым выражением лица разглядывает свою перепачканную кровью ладонь, а после медленно переводит взгляд на повязку. Я чувствую, как улыбка сама собой стекает с лица. Лисенок качает головой и шумно выдыхает, недовольно прижимая уши. — Дай посмотрю, — требует, подбираясь ближе, садится удобнее, коленями упираясь в атлас одеяла, и хвостом оплетает свои пятки в белых носках. Мордашка у него жутко недовольная, а взгляд желтых глаз, в которых больше нет и намека на недавнюю полупьяную дымку, не предвещает мне ничего хорошего. Совершенно ничего. Иррационально хочется отползти подальше и забиться в какой-нибудь угол, пока рыжий не залечил меня до смерти. Лаки осторожно отклеивает пластырь и качает головой. — Мне на тебя поорать, или ты и сам все понимаешь? — спрашивает с еле уловимой ноткой ехидства, соскакивает с кровати и уносится куда-то, глухо матерясь на родном языке. — Огонек, — ору я вслед, — ты выбрал неподходящее время! Просто, блядь, превосходно. И он даже не думает, что оставлять меня в таком состоянии, по меньшей мере, подло. — О, заткнись, Мирослав, — шумно выдыхает и плюхается рядом, швырнув на одеяло аптечку. — Просто заткнись, — топорщит рыжие уши и фыркает. Забавный. Я даже злиться на него не могу. Но очень хочу. — Это ж сколько мозгов надо иметь?.. — говорит что-то еще, неосознанно переходя на родной язык, встряхивает бутылку с антисептиком и, щедро плеснув на рану, тянется за бинтом. Я глухо вою, прикусываю губу и жмурюсь. Бодяга шипит и пенится. Рыжик матерится, вытирая ее марлевой салфеткой. — Нет ума совершенно, — переключается на русский, легко толкает меня в здоровое плечо и морщит нос. — Повернись, — требует, отбрасывая на пол испачканный пластырь вместе с марлей. — Чем ты думал вообще?.. А чем думал я?.. — хмыкает и, предположительно, чертыхается, снова на родном языке. — Оба хороши, — плещет на рану антисептика, я шиплю, жидкость тоже. — Наверное, надо заклеить, а завтра Эмме показать. Хотя… — задумывается вроде, выводя у меня на лопатках какие-то узоры коротким коготком. — Может, я залижу?.. Заживет скорее. — Ага, конечно, — морщусь я, отстраняясь. — Ты закончил? — бросаю на него взгляд через плечо. — Ну, сейчас заклею, — Лаки закручивает бутылку, убирая в аптечку. — Ты закончил, — решаю я и, крутанувшись, опрокидываю его на спину. Рыжик взвизгивает и смеется через мат. На пол что-то со звоном сыплется, а после плюхается аптечка. Я целую Лаки, стаскивая с него оставшиеся немногочисленные шмотки. — Ты ебанутый, — шепчет он, силясь отдышаться, когда переключаюсь с губ на шею и покрытые веснушками плечи. — Больной, блядь, — стонет, дугой изгибаясь, отвечая на легкий укус в ключицу. — Скажи что-то новое, — криво улыбаюсь, прихватывая зубами кончик уха, оттягиваю за колечко сережки и, выдохнув, соскальзываю ниже, целуя под кадыком. — Даже не думай, что ты будешь сверху, — едва различимо произносит рыжий, запуская пальцы в волосы на моем затылке и притягивая ближе. — Как скажешь, Огонек, — отзываюсь, немного отстраняясь, и думаю, что завтра на этой светлой шее расцветет очаровательный лиловый засос, за который я, несомненно, огребу. Но это будет после. А сейчас я просто поддаюсь, позволяя Лаки опрокинуть на лопатки и устроиться сверху, скользнув коленями по одеялу. Оглаживаю его ноги от щиколоток до коленей, скольжу ладонями по бедрам и, сминая под пальцами ягодицы, добиваюсь шумного выдоха в шею. — Давай без лишних телодвижений, — предлагает Счастливчик, облизывая припухшие пересохшие губы, и голос у него такой… Обалдеть можно. — Так ты мне, что же, бревном предлагаешь лежать?.. — скептически изгибаю бровь, честно стараясь не улыбаться, и скольжу кончиками пальцев в ложбинку меж его ягодиц; Лаки отзывается очередным выдохом, прикусывает губу и отводит взгляд. — Я так не умею. — Учись, — говорит он, коротко целует меня в губы и, не давая опомниться, соскальзывает ниже. — Ты ранен, — замирает над солнечным сплетением, скашивает на меня взгляд, выдыхает и спускается дорожкой легких поцелуев по прессу. — Это и так идиотизм, — произносит почти над ширинкой, щелкая пряжкой ремня. Я выдыхаю и прикрываю глаза, концентрируясь только на тактильных ощущениях. Рыжик стаскивает с меня брюки вместе с плавками, судя по звуку, отбрасывает образовавшийся комок куда-то в сторону двери, и, обжигая попутно дыханием кожу живота, соскальзывает ниже, удобно устраиваясь меж разведенных ног. Мажет кончиком пушистого хвоста по щиколотке, мостится, устраиваясь с максимальным удобством, умостившись-таки, коротко прижимается к головке горячими губами и, притягивая за бедра, берет в рот сразу глубоко, заставляя почувствовать горячие гладкие стенки. Волной жара накрывает мгновенно. Лаки вытворяет что-то такое, от чего мне едва удается лежать смирно. Желание притянуть его ближе и трахнуть как следует навязчиво маячит на задворках сознания. Одеяло шуршит под пальцами сминаемым атласом. Меня дугой выгибает на кровати, а на внутренней стороне прикрытых век рассыпаются искры. Рыжик отстраняется всего на миг, улыбается припухшими покрасневшими губами в ответ на мой разочарованный выдох и, быстро облизав пальцы, заводит руку за спину. — Дай я, — требую, подаваясь вперед, но он настойчиво возвращает меня в исходное положение, прикусывает губу и еле заметно морщится. — Конечно, — пытаться язвить в таком состоянии — как минимум, глупо, но рыжего это, видимо, мало заботит. — Чтобы вся эта херня до рассвета затянулась. Обойдешься, — мазнув стояком по бедру, тянется к тумбочке, и, нашарив там тюбик смазки, щедро выдавливает на пальцы прозрачного геля. — Или по-моему, или пойдешь дрочить в душ, — шумно выдыхает, скользнув рукой за спину, и прикрыв глаза, машинально облизывает губы. — Хотя нет, не пойдешь, — у него потрясающий низкий голос, от которого по телу разливается жар, — у тебя рана, в душ нельзя. — Маленький рыжий садист, — произношу на грани слышимости. — Само собой, — Лаки тихо, чуть хрипло смеется, устраивается удобнее, вжимаясь коленями в бока и, обхватив мой член влажной ладонью, скользит пальцами от головки до основания, а после медленно насаживается, прикусывая нижнюю губу и прикрывая глаза. И от одного взгляда на него такого, от тесного влажного жара и тяжелого сбитого дыхания, кажется, можно кончить позорно быстро, вот так, сразу. Шумно выдыхаю, стискиваю зубы и, огладив бедра, придерживаю рыжего, пытаясь тормознуть. Он все-таки насаживается полностью, и замирает, стараясь выровнять дыхание, позволяя нам обоим привыкнуть. Я, оглаживая спину, очерчивая лопатки и кончиками пальцев пересчитывая ребра, заворожено наблюдаю, как капля пота стекает по его виску, и отстраненно думаю, что ее хочется поймать губами. Рыжик не позволяет мне задать нужный ритм, начинает двигаться сам, упираясь ладонями в темный атлас одеяла. Кусает губы, запрокидывает голову и, прогибаясь в спине, выглядит обворожительной, просто сногсшибательной блядью, но мне этого мало. Обидно-недостаточно осторожных размеренных движений и легких касаний. Я привык иначе. Удовольствие прокатывается по телу слабым током, но это не то, все равно не то. Слишком тускло. Надо ярче, еще ближе, иначе. Ловлю глухой стон на выдохе и, под возмущенный вопль легко, совершено не чувствуя боли в плече, опрокидываю Лаки на лопатки. Подхватываю под колени, притягивая ближе, и вхожу под новым углом, плавясь, чувствуя, как жалкие остатки здравомыслия растворяются в восхитительном жаре. Возмущенный выкрик переходит в хриплый полустон и тонет в поцелуе. Рыжик обалденно отзывчивый, разгоряченный и такой открытый, совершенно беззащитный сейчас. Мне хочется запомнить его таким, потому отстраняюсь немного, упираясь ладонями в одеяло, окидываю взглядом припухшие губы, люминесцирующие глаза, прядки потемневших волос, прилипшие к взмокшему лбу, россыпь веснушек и пятна шрамов, а после принимаюсь зацеловывать то, до чего получается дотянуться. Лаки шумно дышит, запустив пальцы в волосы на затылке, притягивает меня ближе, подставляет шею под град хаотичных поцелуев-укусов и шепчет сквозь стиснутые зубы: — Двигайся уже, твою мать! В башке раздается повторный щелчок. Я привычно обездвиживаю рыжего, сжимая запястья и притискивая руки к гладкой ткани одеяла, а после сразу срываюсь на безумный, такой знакомый, правильный для нас обоих ритм. Лаки поначалу честно пытается дышать ровнее, старается сдержать стоны, кусая и без того истерзанные губы, но вскоре сдается, прикрывая глаза, и полностью отпускает себя. Он не стонет — сразу срывается на крик, дугой выгибаясь на кровати, и только лишь от его голоса может поехать крыша. Я губами ловлю эти восхитительные звуки, тащусь от того, как Рыжик подмахивает бедрами, на полпути встречая каждое движение, и осознаю, что надолго нас так не хватит. Удовольствие разливается по телу жгучими волнами, подталкивая меня все ближе к краю, стоны, мешаясь со сбитым шумным дыханием, скрипом кровати и шорохом ткани, обращаются одним сплошным гулом. Влажная кожа под моими ладонями пылает, и Лаки, так же, как я, почти на пределе. Ему хватает пары движений сжатых пальцев, мне — трех толчков. Оглушительным оргазмом накрывает, как волной, размазывает, вышвыривает из реальности, и сил не остается ни на что. Краем слуха я еще улавливаю чужой крик и собственный шумный выдох, а после все теряется в ослепительно-яркой вспышке, разносящей реальность на осколки. Не знаю, сколько времени требуется мне, чтобы заново собрать себя воедино, но, когда способность мыслить хоть сколько-то здраво начинает постепенно возвращаться, Лисенок лежит, морской звездой раскинувшись поперек кровати и, силясь выровнять дыхание, бездумно пялится в потолок. Я коротко целую рыжего в висок, скатываюсь с постели и, нашарив в потемках свои штаны, уползаю в душ, пользуясь чужой слабостью. Знаю точно, чуть позже Лаки начал бы выступать, очухавшись, потому решаю не дожидаться этого чудесного момента. Пострадавшее плечо начинает ныть только под горячими упругими струями, но я стараюсь игнорировать это, заставляя себя думать, строить цепочки и просчитывать. Расклад в башке никак не получается правильным, а от влажности воздуха начинает кружиться голова, и приходится прислониться лбом к прохладной стене. Когда все-таки вываливаюсь наружу в клубах пара и натягиваю штаны на влажное тело, мне уже абсолютно ясно, что и как надо делать. Цепочка, собравшаяся в сознании, неидеальна, конечно, но, за неимением лучшего… — Ты далеко собрался?.. — спрашивает обалденно разомлевший Лаки, прислоняясь голой спиной к косяку, пока я шнурую берцы и ищу хоть какую-то куртку на вешалке. — Ага, — киваю, зная, что он знает, куда я пойду. — На площадку, покурить. — Передавай привет площадке, — улыбается Счастливчик и, покачивая пушистым хвостом в такт движениям, медленно направляется в сторону ванной. Провожаю его взглядом, делаю глубокий вдох и, мотнув головой, юркаю в холод подъезда, так и не найдя на вешалке ничего подходящего. Аскольд открывает не сразу, лишь после третьего звонка и четырех ударов в нержавеющую табличку с номером квартиры. Чертыхается, что-то роняет, и только после, распахнув дверь, смотрит на меня почти зло, ярко пылающими глазами. У охотника на голове жуткий беспорядок, на шее и плече несколько еще кровоточащих следов от зубов, а из одежды на Кольке только смятая простыня. — Армагеддон? — рыкает он глухо, непроизвольно скаля клыки. — Хуже, — отзываюсь я, скрещивая руки на груди. — Надо перетереть. — Тебе не дует? — осведомляется Варяг уже привычным, знакомым голосом, окидывая меня придирчивым взглядом. — Может, зайдешь, Мир? — А я не помешаю? — спрашиваю, очень стараясь не усмехнуться. — Хуле там, — фыркает Аскольд почти весело, — четвертым будешь. — Это вы как-то без меня, — качаю головой, но в квартиру все же прохожу. Колька молча следует на кухню, легко ориентируясь в полумраке. Я ползу за ним, плюхаюсь на предложенный стул, и только после охотник включает свет, принимаясь копаться в тумбочке. — Значит, так, — грохает на стол два стакана, наливает в них на треть какой-то зеленой бодяги, и пододвигает один мне, — пей. Я веду здоровым плечом и, отсалютовав стаканом, молча выпиваю. Коля морщится, глотнув настойку, плюхается на стул напротив и закуривает. — Думаю, сейчас время не лучшее, — решаю, окинув его взглядом, смолкаю на пару секунд, прикрываю глаза и пытаюсь сформулировать мысль не очень матерно. — Но… Ты все знал, да? — Конечно, знал, — отзывается Аскольд легко. — Но, если бы я сказал тебе это, когда забирал из больницы, думаю, ни к чему хорошему оно бы не привело. — А сейчас, думаешь, привело? — морщусь я болезненно. — Думаю, нет, но ты, по крайней мере, способен говорить со мной, не срываясь на ор, — хмыкает Колька, склоняет голову к левому плечу, и, плеснув нам еще настойки, откидывается на спинку стула, явно ожидая вопроса. — Кто в группе прикрытия? — не заставляю его долго ждать. — Наши, — отзывается он глухо и, отсалютовав, опустошает стакан. — Ну, хоть это радует, — киваю, тоже выпивая. — Пятеро, — сообщает охотник, и я чувствую, как внутри у меня все холодеет. — Демон, Якут, Гром, Док и я. — Этого мало, — качаю головой, переворачиваю стакан и, вытряхнув из помятой пачки сигарету, нервно ищу взглядом пепельницу по периметру. — Вы с Алмазом не в том состоянии, чтобы куда-то вырываться, у Волчары другое задание, — тоном терпеливого школьного учителя говорит Варяг, ставя передо мной кофейное блюдце. — Все уже решено окончательно и бесповоротно. Пятерых вполне хватит для прикрытия. — Вы сдохнете все, — без тени эмоций делюсь предположением, прикуриваю и откидываюсь на спинку стула, выдыхая кольца дыма в потолок. — Мне надо видеть Володю. — Его нет в городе, — сообщает Аскольд отчего-то немного виновато. — Значит, полковника, — решаю я. — Ты не успеешь, — качает головой Колька. — Эмма не подпишет пропуск. Никто не отправит тебя наружу, Мир. Не сейчас, во всяком случае. — Когда колонна отправляется? — спрашиваю, очень надеясь, что все же мои догадки неверны. — Сегодня в семь часов утра, — все вдребезги. — Коль, — выдыхаю я, нервно запуская пальцы во встрепанные волосы. — Мир, — мягко начинает он, забирает у меня сигарету и, бросив тлеть в блюдце, накрывает руку своей ладонью, прижимая мои подрагивающие пальцы к столешнице, — обещай мне, что без глупостей. Я понимаю, тебя накрывает там где-то внутри, и ты матом сейчас готов орать, предварительно разнеся полквартиры, но давай все-таки без глупостей. Это всего на две недели. Нас пятеро, и на каждого из группы Смирновой я сам лично повешу по маячку. Все обойдется. Мы доставим группу обратно без потерь. Хочешь, я пообещаю тебе, брат? — Никогда не обещай того, что от тебя не зависит, — качаю головой я. — Я пообещаю, что присмотрю за твоим Лаки, хочешь? — не сдается Аскольд. — Уж за одним энтузиастом-психопатом я точно присмотреть сумею, Коршун. — Бля, — выдыхаю я шумно, опускаю голову и прикрываю глаза. То ли вмазать кому-то хочется, то ли вмазаться. Пиздец, блядь. — Дай куртку и футболку, — прошу на грани слышимости, не глядя на Аскольда, но точно зная, что он разобрал слова. — Мне надо пройтись и подумать. — Хорошо, — кивает Колька, выбирается из-за стола и ненадолго покидает кухню. — Только без глупостей, лады? — просит, бросая мне свернутое шмотье, и пристально смотрит в глаза несколько долгих секунд. — Лады, — киваю, выдыхаю и, поднявшись, быстро одеваюсь. — Спасибо тебе. Коля лишь качает головой и молча провожает меня до двери. Полутемный город встречает морозной свежестью, срывающимся снегом и тускло мерцающими вывесками редких круглосуточных магазинов. Я долго брожу по узким улочкам, иногда путаясь и с трудом вспоминая, где именно нахожусь. Думаю, прикидываю, сопоставляю и, в итоге, решившись-таки совсем под утро, надеюсь только, что не опоздаю. КПП в белой замети кажется каким-то призрачным и эфемерным. Я мчусь сквозь вьюгу с такой скоростью, что практически ни черта не разбираю вокруг, и не чувствую ни пронизывающего холодного ветра, развевающего полы камуфляжной куртки, ни колких снежинок, летящих в рожу. Ощущаю только, как сердце под кадыком бьется, да кровь, подогретая адреналином, с бешеной скоростью несется по венам. Где-то фоном лают собаки и галдят погранцы, ревут моторы, и Эмма ругается с кем-то, но это все не отпечатывается в памяти. Остается только расплывчатый мазок чего-то яркого. Я успеваю, наверное, только благодаря немыслимой удаче. Еще бы минута-две — и опоздал. Едва ухитряюсь тормознуть, скользя ладонями по капоту ревущего прогревающимся мотором джипа, и, силясь выровнять дыхание, распахиваю дверь переднего пассажирского. Огонек смотрит на меня, запыхавшегося и расхристанного, удивленно и несколько непонимающе. На заднем сидении молоденькая доктор шушукается со своим коллегой. Водитель скептически изгибает бровь, косясь с укором. Я вытаскиваю ошарашенного, ничуть не сопротивляющегося Рыжика наружу и, вдохнув поглубже, плюхаюсь коленом в снег. Камуфляж промокает мгновенно. Кожу обжигает холодом. Лисенок глухо смеется, качает головой, и шепчет едва различимо: — Нет. Нет-нет-нет, Мирослав. Встань. Запускаю ладонь во внутренний карман распахнутой куртки и выуживаю оттуда то, из-за чего едва не опоздал. Тонкий ободок простого серебряного кольца обжигает кожу холодом. — Обстоятельства, конечно, не те, — произношу, не поднимаясь, так и не успев отдышаться нормально. — И я никогда не делал этого раньше, и не знаю, как, но… — кто-то свистит, кто-то ругается неподалеку; Рыжик тихо, немного нервно посмеивается, и его глаза сияют отполированным золотом. — Лаки Вермандо, ты выйдешь за меня? — Какой же ты придурок, — улыбается он, срывается на смех, а после, забрав с ладони кольцо, рывком поднимает меня на ноги, ухватив за воротник куртки, и порывисто обнимает. — Да, — шепчет, стараясь заглушить смешки, целует куда-то в скулу, и я не могу не улыбаться, сжимая в объятиях это рыжее чудо. — Да. Я вернусь, и мы распишемся, — немного отстраняясь, обещает он. А я обещаю себе, что навсегда запомню эту улыбку и искры в его глазах. Водитель нетерпеливо сигналит. Кто-то продолжает свистеть, и это доходит только теперь. — Пожелай удачи, — шепчет Рыжик, быстро, коротко целует в губы и ныряет в джип, надевая кольцо на безымянный палец. — Я скоро вернусь, — улыбаясь, кричит, высунувшись в окно чуть ли не до половины, и голос его тонет в гуле двигателей. Я с тоской провожаю взглядом колонну, уходящую наружу, наблюдаю, как автомобили растворяются в снежной дымке, и понимаю только теперь, что что-то мерзко щемит под ребрами. Ноет даже. А раньше вроде и не ощущал. И это не от пробежки по заснеженным улицам, не потому, что курить и бухать меньше надо. Знаю уже. Проходили. Мне неспокойно. Так неспокойно, что нормально не получается вдохнуть. Ощущение, что несколько минут назад я видел Огонька в последний раз, не покидает.