Тринадцатый-Счастливый

Они возвращаются раньше, чем ожидалось, и меня это даже не удивляет. Постепенно нараставшее, еще с того момента, как пропала связь с нашими, беспокойство просто обретает четкие очертания за то короткое время, что мы с Волчарой и Алмазом добираемся до КПП у главных ворот. Я считаю проносящиеся столбы и стараюсь не думать, пока Макс разговаривает с Эммой, силясь ей что-то доказать. Володя просто матерится, не прерываясь, и выжимает из несчастного, видавшего виды джипа все, на что тот способен. Мне и так ясно, что все паскудно. Иначе не может быть. И все внутренности будто в тугой узел скручивает от ожидания неизбежного. Это не предчувствие, нет. Я подобным не мог похвастаться никогда. Это просто понимание. Логическая цепочка замыкается. Маячивший на горизонте пиздец четко оформляется, прорисовываясь до тошнотворных мелочей. Весь этот вечер не отпечатывается в памяти полностью. Остается только разрозненными кадрами, обрывками воспоминаний и фраз. Так бывает с в нулину бухими, обдолбанными… И со мной — трезвым, почти вменяемым. Все рваными, выцветающими до седины лоскутами, и башка, кажется, не варит. Вот КПП тонет в снежной дымке, вот Эмма проносится мимо, и матюкальник глухо шипит, а смысл слов теряется в помехах. Вот Волчара трясет Демона, как грушу, и орет, орет что-то, срываясь на хрип, но я не могу разобрать слов — они просто не воспринимаются сознанием. Все суетятся, туда-сюда снуют медики, Митька получает от Володи по роже, а до меня все не доходит, за что. Волчара горлопанит, активно жестикулируя, а Демон только молчит, опустив голову. Я, как могу, стараюсь найти взглядом среди всего этого кипиша мелькнувшую светлую макушку Аскольда или пушистые рыжие уши Лаки, и не нахожу. Зато меня находят. Док, согнув руку в локте, отмахивается от кого-то из медиков и идет ко мне. Сразу я даже не понимаю, что это он. Не узнаю. От поразительно красивой, как все вампиры, гордой и восхитительно язвительной суки, кажется, ничего не осталось. Ни былой дерзости во взгляде, ни нарисованного румянца на светлой коже, ни блеска в голубых глазах. Светлые волосы слиплись от крови, левая щека расцарапана, и взгляд у Сашки пустой. Вампир подходит ко мне, останавливается на расстоянии вытянутой руки, и какие-то секунды, растягивающиеся почти на вечность, молча смотрит в глаза. Я все понимаю без слов. Сразу. Но Док все-таки произносит это, стискивая в кулаке болтающиеся поверх ткани футболки жетоны. — Мне жаль, Коршун, — у него севший, совершенно незнакомый голос и, кажется, слезы в посеревших глазах, но я не верю. Просто не верю, что этот гордый, самоуверенный, ехидный кровопийца, ничего не боящийся и ни о чем в этой жизни не жалеющий, способен кого-то оплакивать. Несмотря на все попытки психики оградить от стресса, причинно-следственная цепочка выстраивается в башке. — Где тела? — спрашиваю я, сжимая его плечи и не слыша ни шороха сминаемой под пальцами ткани, ни гомона медиков, ни общего шума КПП. — Тела?.. — по бледным, окрашенным только размазанными брызгами подсохшей крови щекам вампира катятся слезы — настоящие, человеческие. — О чем ты?.. — Тела, Саня, — не отдавая себе отчета в собственных действиях, просто сгребаю в объятия дрожащее хрупкое тело, кутая полами своей распахнутой куртки. — Грома и Аскольда. И моего Лаки, — голос поразительно ровный, холодный и чужой. — Остальные меня не интересуют, — все слышится и видится будто со стороны. Странно и жутко. Дико. — А нет тел, — Сашка дрожит, как осиновый лист, намертво вцепляясь в ткань куртки на моих плечах. — Их просто нет. Утащили. — Как? — спрашиваю, машинально поглаживая его по спине. — А это у Варяга надо спрашивать, — Док отстраняется немного, прикусывает разбитые казанки и отрицательно мотает головой. И это страшно. Страшно видеть его таким. — Где? — перед глазами медленно расплываются багровые кляксы, застилая все, заволакивая кровью. — Эмма осматривает, — немного удивленно отвечает Саша, когда я отстраняюсь и, кажется, вздрагивает. — Коршун! Куда?! Куда тебя, блядь, понесло??! Как трясу Аскольда, словно переспелую яблоню, и разбиваю ему рожу, я не помню. Уже потом мне рассказывают. В памяти остаются только обрывки. Светлые пряди, взметнувшиеся от резкого движения, чей-то ор, ругань, звон сыплющихся хирургических инструментов, испуганный крик Эммы, хромированная поверхность стола и грохот… Очухиваюсь я уже дома. Ощущение, что меня выключили и снова включили, не покидает. Три с лишним часа уходят в темный провал. Ничто, происходившее в это время, не вспоминается. Машка суетится, носится вокруг меня, прикладывает к скуле что-то замороженное… Мать причитает. Дети плачут. Колька в противоположном углу кухни что-то мямлит. Ингрид испуганно поскуливает, забившись под стол. Я бездумно смотрю в пространство, ничего не видя перед собой. Кровавая пелена никуда не девается. Хочется закинуться и водкой запить. Чтобы не думать, не чувствовать ничего. Потому что так легче. Так проще. Так не дуреешь от переизбытка эмоций, ебучей совести и чувства вины. А потом пыхнуть и разбить кому-то ебало. Чтобы просто выплеснуть неконтролируемое бешенство. Чтобы дать выход злости. Не на Аскольда. Не на ситуацию и всю жизнь эту ебаную. И не на Лаки даже. На себя. И уже неважно, с кем махаться. Ночью я не могу уснуть. Квартира давит всеми четырьмя стенами. В ней так пусто, что, кажется, эхом скоро будет прокатываться каждый самый тихий звук. Я не могу в ней находиться, и не думать. Не могу. Просто накрывает, последние месяцы обрывками мелькают перед мысленным взором. Улежать спокойно не получается. Плечо начинает ныть так, что на стенку впору лезть. Дыхание сбивается, хочется скрежетать зубами и стонать сквозь мат. А еще горько и мерзко. И ощущение, что тело протыкают раскаленными прутьями, не покидает. Честно терплю, стиснув зубы и сжав до боли кулаки, слушаю ночной шум, ругань соседей, детский вой да свист ветра за окном. Не помогает. Совершенно. В четыре утра просто сдаюсь. Не остается сил терпеть, не остается сил бездумно пялиться в темный потолок, стараясь улежать спокойно. Выползаю из постели, каким-то краем сознания отмечая, что идея не раздеваться была неплохой, шнурую берцы, накидываю куртку и ухожу в седую пургу. Просто брожу по старым улочкам, не думая, куда иду, мерзну, курю и таращусь на луну в кровавой дымке. В магазине у перекрестка покупаю бутылку водки и, выйдя на улицу, делаю три глотка. Жидкость обжигающей волной прокатывается по горлу и ядовитой зловонной лужей падает в желудок. Легче не становится. Зато плечо перестает ныть. В парк забредаю, когда город уже потихоньку начинает просыпаться, а в бутылке остается меньше половины. Брожу по безлюдным аллеям, слушая, как каркает голодное воронье, и абсолютно случайно обнаруживаю Дока на детской площадке. Вампир замерзшими пальцами одной ободранной руки цепляется за ржавые цепи старых скрипучих качелей, медленно раскачиваясь, а в другой вертит такую же, почти добитую бутылку. Поднимает на меня взгляд, усмехается криво, демонстрируя клыки, и выглядит не пьяным. Почти. Я молча торможу качели за цепи, молча устраиваюсь рядом с Сашкой и молча приподнимаю свою бутылку. Звякает стекло. Вампир чиркает зажигалкой, стараясь высечь огонек. Руки дрожат. Прикурить не получается. Док отпивает из бутылки и отбрасывает изломанную сигарету. Я поливаю водкой разбитые костяшки и морщусь. Какое-то время молчим. Небо над верхушками елок вдали начинает светлеть. — Не смог уснуть, — нарушает молчание Сашка; голос низкий и хриплый, едва узнаваемый. — Не получилось. Лег, глаза закрыл на какие-то минуты. А он стоит передо мной. С разодранным грудаком. И все в крови вокруг. Его камуфляж, снег, мои руки по локти — все. И я же вижу, что он мертвый. И взгляд, и цвет кожи — ну, налицо ж все. А он смотрит на меня неживыми глазами и говорит: «Это ты бросил меня, Шурик, оставил, а я еще живой. Был». — Это не Гром говорит, — качаю головой, отхлебнув из своей бутылки. — Это совесть твоя говорит, а чувство вины ей вторит. Ты же не видел его тела. — Мне удавиться хочется, Коршун, — делится Док, прикрывая глаза и откидываясь на спинку. — Почему не вместе? Почему не я? Герой ебаный, — делает ударение на «а», усмехаясь криво и горько. — Ненавижу. — Альтруист хренов, блядский экспериментатор и рыжий психопат, — произношу с легкой улыбкой я, на миг прикрывая глаза. — Почему нельзя дать им по роже? — улыбается Сашка. — Да, — шумно выдыхаю, запрокидывая голову. — Угадал. Могила есть? — переключаюсь, отпив еще водки. — Угу, — Док смотрит на тускнеющие звезды. — На табличке восемь имен, а тела под крестом нет ни одного. — Я добьюсь разрешения, — говорю, медленно раскачиваясь. — Отвези. Я должен. — Нас не выпустят наружу, — очень трезво отзывается Сашка. — Просто не выпустят. Никто не подпишет. Это все бесполезно. — Я должен, — повторяю упрямо, а вампир только качает головой. Над городом загорается багровый рассвет. Как оказывается, Саша был прав. Наружу нас действительно не выпускают. Я, как придурок, оббиваю пороги, мечусь от одного кабинета к другому, где меня снова посылают в первый. Этот замкнутый круг не то чтобы бесит… Он просто выводит из состояния равновесия, стоит только оказаться в каком-нибудь из узких коридоров под дверью кабинета очередной скотины как ни в погонах, так в белом халате или классическом костюме. Хозяева кабинетов бесят меня все одинаково, сливаясь в сознании в некую личность без пола, возраста и определенной внешности. Кажется, у них мозгов нет, а если и есть, то мозги эти девственно чисты, так как ими никто отродясь не пользовался. Все эти кретины смотрят на меня так… По их взгляду непонятно, понимают они хоть слово из сказанного, или нет. Абсолютно стеклянные глаза. Хочется просто взять обладателя таких глаз за идеально отглаженный белый воротник, вытащить из кресла, и пиздить, пиздить-пиздить-пиздить, пока кровью не умоется, а на дне глаз не сверкнет хоть какой-то намек на эмоцию. Любую. Уже даже не понимание. После очередной вылазки с попыткой добиться пропуска наружу, меня накрывает. Как ни стараюсь себя контролировать, но душа требует поделиться соображениями хоть с кем-то. Ну, я и делюсь. С Сашкой. Не подбирая слов, не стараясь как-то сгладить или смягчить. Просто говорю, как есть, когда мы с Доком бухаем, прижавшись спиной к спине и удобно устроившись на полу в моей темной квартире. Сашка слушает внимательно. Не перебивает, только хмыкает иногда, и молчит. Он вообще большую часть времени молчит, и меня это устраивает. Говорит только, когда даже я понимаю, что меня начинает заносить: — А у меня есть идея, Мир. Я знаю, как из твоего нынешнего состояния извлечь и моральное удовлетворение, и материальную выгоду, — задумавшись, ненадолго умолкает, раскачивая бутылку, отчего жидкость в ней хлюпает и болтыхается. — Никто тебе точно не скажет, когда подвернется работа, а когда попустит — это вообще тайна, покрытая мраком. Знаешь, что делал Гром, когда его волчья натура начинала лезть наружу, а выплеснуть агрессию было негде?.. Он ехал в старый город. Там есть один невзрачный клуб, но контингент в нем собирается довольно интересный. — Бои без правил? — решаю уточнить, забирая у Дока бутылку и отпивая. — Клетка, — ведет плечом Сашка. — До первой крови, — я знаю ответ, просто хочу убедиться. — Выходит оттуда только один, Коршун, — качает головой он; светлые прядки его волос щекочут мне шею. — Хочешь попробовать? — Хочу, — отзываюсь, не задумываясь. — Худшее, что может произойти — я сдохну. Это не страшно. Зато, если повезет, мне, может быть, полегчает. — Ты больной, — решает Саня, с трудом поднимаясь на ноги. — Конечно, — согласно киваю я, невесело усмехаясь, а под ребрами что-то сжимается от схожести интонации и сути фразы. — Здоровый не полез бы в «Бету». — Бери куртку, — говорит Док, протягивая руку и рывком помогая мне подняться, — прогуляемся. Я втягиваюсь легко. Подсаживаюсь, и только после понимаю, что произошло. Это круче, чем любые колеса. Меня ведет от чистого адреналина и запаха крови. Нет, конечно, я не решаю, что бессмертный, слыша металлический лязг за спиной. Просто становится похуй. Абсолютно. После первой такой вылазки, я приползаю домой под утро, и не чувствую боли, хотя должен бы. Мне просто хорошо. Легко, как не было почти месяц. И плевать, что все тело ломит, а корку запекшейся крови на брови постоянно хочется содрать. Зато плечо не болит больше, и, впервые за долгое время, получается нормально дышать, словно давящая на грудь гранитная плита исчезает. Да, ребра ноют, но это не та боль, от которой на стены лезть хочется. Это просто один из способов анестезии — глушить моральное физическим. Мать причитает, укачивая орущую Аньку, Машка раздосадовано качает головой, притаскивая аптечку, а я молча бросаю им на стол бабки и ухожу, не дожидаясь, пока мне обработают ссадины и отчитают, как пацана. Не хочу. Не вижу смысла. Ночные прогулки с Доком постепенно становятся даже не привычкой — необходимостью. Мне это нужно. Такая вот доза. Иначе не могу уснуть. Не получается. Плечо болит так, что волком выть хочется. А если уснуть таки удается, снится Лаки, и, подскакивая, я готов на стену от боли лезть. Ощущение такое, словно плечо раскаленным прутом пронзают, и боль не утихает сама собой. Я даже честно иду на прием к Эмме. Доктор осматривает меня, ощупывает, разглядывает снимки и качает головой. — Ты абсолютно здоров, — говорит она, пока я одеваюсь. — Все срослось, Коршун. — Нихуя не срослось, Эмма, — раздраженно бросаю в ответ. — Мне больно. Пропиши что-то. — Мирослав, — качает головой врачиха, скрещивая руки на пышном бюсте, — я не подпишу рецепт. Ты не получишь обезболивающего. — Почему? — мне не нравится ни тон ее, ни взгляд. — Потому что ты будешь запивать его водкой. Ты думаешь, Мир, я не знаю, что происходит? — изгибает аккуратную бровь женщина. — Так вот, ты ошибаешься. Я прекрасно осведомлена. — И кто постарался? — морщусь я. — Мы все беспокоимся, Коршун, — говорит Эмма, глядя исподлобья. — Особенно я и Якут. — Ага, значит, он и настучал, — киваю, застегивая куртку. — Если вы все так беспокоитесь, пропиши мне чертово обезболивающее! — Я не стану делать это, Мирослав, — качает головой врачиха. — У тебя ничего не болит. Тебе не нужно лекарство. — Мне, наверное, виднее, болит у меня что-то, или нет! — начинаю закипать, чувствуя, что вот-вот сорвусь. — Нет, Мир, — произносит она тоном доброй и понимающей детсадовской воспитательницы — аж тошно. — Ты думаешь, что у тебя что-то болит, — тяжело выдыхает и прислоняется к столу. — Полагаю, это психосоматическое. Я, конечно, не специалист в этой области, но у меня есть один хороший друг… — Рад за тебя, — яда в моем голосе столько, что королевская кобра сдохла бы от зависти. И, главное, язвить-то совершенно не хочется. Это получается как-то само собой. Я даже тормознуть себя не успеваю. — Напрасно ты так, Коршун, — тяжело выдыхает доктор. — Он отличный специалист, и, я уверена, поможет тебе. — А я уверен, что мне не нужен психиатр, — обрубаю на корню. — Я нормальный. — Никто и не спорит, — примирительно поднимает руки Эмма. — Но тебе нужно поговорить с психологом. — Мне в этой жизни очень мало нужно, — я очень стараюсь не шипеть, но почему-то не получается. — И, уж поверь, меньше всего нужно, чтобы кто-то копался в сознании и подсознании, заставляя меня выворачивать душу наизнанку, ища причины физической боли в психическом состоянии и объясняя, что и почему чувствую. Я и так знаю, что чувствую и почему, и мне не надо это объяснять, Эмма! Мне нужно чертово обезболивающее, и чтобы все, наконец, отъебались от меня на хуй! — Не будет никакого обезболивающего, пока ты не поговоришь со специалистом, — качает головой женщина. — Выбери время, когда сможешь встретиться с ним, Мир. — В следующей жизни, — бросаю я, и выхожу, хлопнув дверью. Вечером нахожу Сашку, немного успокоившись, и мы уже привычно пьем, расположившись на полу в темной кухне. Сначала от возмущения и злости меня просто распирает, и необходимо высказаться. Вот прямо сейчас, немедленно, сию же секунду. И Док слушает, как делает это всегда. Он не психолог, конечно. Он лучше. Потому что понимает. Знает, что со мной творится. Ему не надо анализировать, чтобы определить. Сначала я бешусь, умудряясь высказать все, что думаю, не используя ни единого цензурного слова. После выпиваю еще, прислоняюсь к его спине и успокаиваюсь. И нам больше не надо говорить. Не надо говорить вообще. Ни о Лаки, ни о Громе. Потому что нечего. На самом деле, слов хватает. И мне, и ему. Только все эти слова не нужны. Нам нечего сказать друг другу, потому что каждый и так прекрасно знает, что в это время творится с другим. Разводить сопли, опускаться до бабских причитаний или биться в падучей не улыбается ни мне, ни ему. Мы просто рядом, и говорить ничего не надо. Этого молчаливого присутствия достаточно. Оно не лечит, но отвлекает. Становится легче. Выпивать с Сашкой, как и махаться в клетке, постепенно становится привычкой. Чем-то необходимым, нужным. Помогающим не думать. Ввиду того, что группа отдыхает, ожидая нового сапера, бои оказываются неплохим источником дохода и помогают выплеснуть дурь, а может, я просто пытаюсь так оправдать все это. Меня тошнит от сочувствия во взгляде матери и Машки, а от вида Аскольда начинают чесаться кулаки, но в квартиру на четвертом я все же периодически захожу, оставляю деньги на столе и стараюсь съебать поскорее, пока опять не началось. Коле явно не нравится происходящее, но мне абсолютно похуй, что ему там нравится, а что — нет. Происходящее помогает не думать — значит, все так, как надо. Я позволяю себе оторваться, отпускаю, с горечью осознавая, что Огонек когда-то давно был прав. Все это — не попытка доказать самому себе, что еще живой, и спокойно смогу жить без него дальше. Нет. Лаки говорил правду, я действительно не люблю жизнь, и это просто такая попытка шагнуть поближе к краю. Не прикончить себя. Оставить все на волю случая, а там — уж как судьба распорядится. Это же не самоубийство. Это другое. Оказывается, лететь вниз легко и приятно. И почти правильно. Мне нравится. Так чувство вины практически не жрет, и на стены лезть вроде не хочется. Я пробую все, что мне предлагает Сашка, а то, что не предлагает он, сам нахожу. До внутривенных, конечно, дело не доходит. Ума пока хватает, чтобы понять, что обратной дороги после не будет. Но тонкая черта маячит уже опасно близко. В средине марта у Аскольда сдают нервы. То ли от того, что заняться нечем, то ли потому, что его уже блевать тянет от моего пьянства и блядства — не знаю. Он заявляется, не предупредив. Рано утром открывает дверь своим ключом, как любил делать, когда здесь еще был Лаки, раздергивает шторы, распахивает окна и поворачивается к кровати, скрещивая руки на груди. Я со стоном морщусь, жмурюсь и, борясь с дикой головной болью, стараюсь сфокусировать взгляд на основном раздражающем факторе, из-за которого грядущий день уже сейчас обещает быть особенно дерьмовым. Получается с трудом и далеко не сразу. Чердак трещит пиздецки. Я, глубоко вдохнув свежеющий воздух, с удивлением обнаруживаю два совершенно незнакомых тела рядом. Честно пытаюсь вспомнить, и не могу. Спина начинает ныть, стоит только пошевелить лопатками, но, по сравнению с головной болью, это все мелочи. Рыжая девчонка справа начинает сонно материться и, с трудом разлепив глаза, садится на кровати. Осматривается, морщится, растирает потекший макияж по лицу… Смотрю на нее и думаю, под чем же я таким был, что сие вчера показалось мне симпатичным. Или приемлемым. Или… Впрочем, если поставить раком, сойдет. Парень слева, копошась и бубня сдавленные ругательства, тоже, надо полагать, это утро особо добрым не считает. У него ядовито-красные волосы, пробивающаяся щетина, след от подушки на щеке и серебряный шарик сережки в правой брови. И я не знаю, как так получилось. Вернее, не помню. В который уже раз. — Восемнадцать есть? — спрашивает Колька, скрестив руки на груди, и обращается, судя по всему, к гостям. А может, ко мне. Не знаю. Но его голос кажется раздражающе громким. От него чердак болит еще сильнее, и тошнота подкатывает к горлу. Девчонка с парнем переглядываются и синхронно кивают, глядя на Аскольда с опаской. И я их понимаю. Охотник сейчас выглядит не особо дружелюбным. — Заебись, — кивает он, скалясь совершенно не добродушно. — Сорок пять секунд. Собираетесь и выметаетесь. Надеюсь, передвигаться самостоятельно можете. Не можете — помогу. Время пошло, — сообщает, взглянув на экран старого командирского коммуникатора на запястье, и моих гостей как ветром сдувает. Чью-либо подобную прыть, при всем желании, вспомнить не получается. Только чердак трещать ощутимее начинает. Колька подходит совсем близко, присаживается на корточки перед кроватью и, глядя на меня снизу вверх, очень тихо, спокойно говорит: — Ты заебал уже, Мирослав. Я понимаю, что не имею никакого права говорить тебе что-то, но все равно скажу: это не может продолжаться. Хватит. Просто хватит уже, блядь, с фееричной скоростью и идиотским упорством проебывать собственную жизнь и карьеру. Ты мне брат, Мир, и потому я не могу спокойно смотреть, как ты целенаправленно гробишь себя, с интересом исследователя ожидая, когда же что-то уже убьет. От одного твоего вида меня колотит, состояние, в котором ты являешься домой, если являешься, доводит мать до паники, Машку до слез, а Вовку до слепого бешенства. Я не буду уговаривать и просить — это бессмысленно. Я не стану пытаться вразумить — взывать к разуму сейчас бесполезно. И, уж конечно, я не стану угрожать — это низко и глупо. Я просто предупрежу, а потом, если ничего не изменится, сделаю то, о чем предупредил. Продолжишь в том же духе — вылетишь из группы. Мы в ответе друг за друга и не вправе так рисковать. Если ты не прекратишь методично закидываться всякой дрянью и надираться до поросячьего визга, мы с Володей будем вынуждены принять меры. — А с Доком что? — хрипло осведомляюсь я. — А с Доком поговорит Волчара, — пожимает плечами Колька. — Саша вампир. Он легко слезет. С ним эта хуйня уже не в первый раз. Ты — другое дело. Подумай и реши для себя, чего ты хочешь. Решишь — скажешь. Он разворачивается и уходит, а я, глядя на по-зимнему низкое небо за окном, впервые, с тех пор, как не стало Рыжика, задумываюсь. Пытаюсь определить, что же мне нужно: встать, отряхнуться, умыться, побриться и попробовать начать жизнь заново, или продолжить, и посмотреть, чем все закончится — и ответ приходит сам, притом в рекордно кроткие сроки.