Тринадцатый-Счастливый

Апрель плачет частыми дождями и устилает асфальт лепестками отцветающих вишен. Дни тянутся невыносимо медленно, постепенно собираясь в недели. Время периодически будто застывает, или, как минимум, замедляет свой ход. «Пора жить дальше, Слава» — говорит мне Аскольд почти каждый вечер, приходя в пустую квартиру, которая от его появления не оживает, вспыхивая красками. Она остается пустой и холодной. Как сам Коля. Он как зима — такой же холодный и искристо-белый, словно первый снег. С ним тяжело, во всяком случае, мне. Мы будто огонь и лед — слишком разные, чтобы долго терпеть общество друг друга. Оно начинает действовать на нервы очень быстро. Коля нудит. Нудит постоянно, притом так, словно уверен, что имеет на это полное право. Слава, ты должен иногда спать. Слава, тебе необходимо что-то жрать. Слава, тебя еще не тошнит от чифира и сигарет?.. Так и сердце отказать может. Слава, бля, ты ебанулся к черту?! Слава, прекрати пороть горячку! Слава, Слава, Слава… Бесит. И даже не потому, что к обращению подобному я не привык, не потому, что оно неприятно режет слух, а потому, что интонация у Варяга всегда такая… Да и выражение лица тоже. Так должна выглядеть курица-наседка в человеческом обличье. Или воспитатель младшей ясельной группы детского сада. Одним словом — бесит. Неебически просто. Когда он начинает нудить особо активно, меня посещает навязчивое желание ухватить охотника за пучок длинных шелковистых волос и, затолкав мордой в унитаз, смывать, пока не прекратят идти пузыри. Или под кран. Или хотя бы в какую-то емкость с водой. Воображение рисует это так ярко, подробно — иногда можно с реальностью спутать. Наверное, хваленый специалист Эммы сказал бы, что меня пора лечить. Давно. Да похуй, собственно. Тоже уже давно. Коля думает, будто между нами что-то меняется оттого, что мы трахаемся иногда. Я думаю, что идет он лесом. Его восприятие происходящего настолько очевидно, и сквозит в каждом слове, жесте, взгляде так, что это мешает работать. В нашем случае — мешает. Это заботливое беспокойство, это идиотское отношение — все действует на нервы. Я чувствую, что не могу работать с ним в паре. Слишком много нервных клеток дохнет за раз. Поначалу честно пытаюсь донести до Кольки, что ведет он себя скверно, но меня напрочь отказываются слушать. Вернее, даже не так. Меня слушают, но не слышат. Совершенно. Его гипертрофированная забота бесит по нарастающей. Происходящее грозит вылиться в один большой пиздец, и все это прекрасно понимают. Кроме Кольки. После очередного задания мы с ним, Якутом, Димкой, Сашкой и Линой сидим у матери. Вампирша, пройдя курс подготовки и ускоренную программу обучения, так легко влилась в нашу группу, словно всегда в ней была. Что правда, она программистом числится и не вылетает с нами, но помощь ее неоценима. Город за окном давно спит, окутанный густым весенним туманом. Любовь Антоновна в очередной раз подсовывает Доку тарелку, не теряя надежды откормить того. Машка доедает пирог. Ингрид, улегшись под столом, греет мне ноги. Детвора спокойно сопит в соседней комнате, видя десятый сон. Выпито уже достаточно много, но атмосфера от этого не становится тяжелее. Митька бренчит старую песню, теряя аккорды, тихо смеется и утыкается носом в плечо подпевающему Тиму, путающему куплеты, Сашка пытается ненавязчиво избавиться от пододвинутой тарелки, когда мама Люба отвлекается на Лину, и лишь Аскольд силится вправить мне мозги, пока каждый отвлечен на что-то свое. — Ты знаешь, что твое поведение безрассудно? — негромко начинает он, скользя коротким когтем по краю своего стакана; Машка с Линой смеются в ответ на реплику мамы Любы. — Не доставай, — морщась, словно все зубы разом заныли, отзываюсь так же тихо. — Дай пожрать спокойно. — Если я сейчас отступлюсь, ты и в следующий раз найдешь повод, чтобы избежать разговора, — тяжко вздыхает волк, перекидывая за левое плечо тяжелую копну серебристо-белых волос. — Ты постоянно убегаешь от ответственности, Слава. — Я не от ответственности убегаю, а от тебя, — рявкать шепотом оказывается в высшей степени сложной задачей, но я справляюсь; Ингрид, шевельнувшись, тявкает у ног. — Раздражаешь. — Детки, давайте еще выпьем! — мама Люба, уже такая, как надо, весело улыбается, бухнув на стол запотевшую бутылку янтарно-зеленой настойки. — И почему это вы ничего не едите?! — ловлю на себе страдальческий взгляд Сашки «Брат-забери-меня-отсюда!», и, отпивая компота, за тонким стеклом стакана стараюсь спрятать улыбку. — Вы все такие худые! — начинает сокрушаться мать. — Вас всех нужно откармливать! Особенно Сашеньку и Линочку! — Ма, та не гони! — смеется Демон. — Куда ж меня откармливать? Я и так уже, — картинно надувает щеки, раскинув руки. — У тебя широкая кость! — не унимается мать. — Ты — в самый раз, — улыбается Тим, ероша его волосы. — Правильно, — тут же решает Любовь Антоновна. — Это мышцы, сынок. Так что можешь съесть еще запеканки, — Сашка глухо и нервно ржет в рукав; Лина успокаивающе поглаживает вампира по спине, тепло улыбаясь, отчего клыки едва заметны. — И вообще, банкуй, Митяша! Чего ты как неродной?! Зеленоватая настойка тягуче льется в стаканы. Якут убирает гитару в угол. Сашка что-то шепчет, Лина смеется в ответ на его реплику. Я вроде еще не пьяный, но все как в замедленной съемке, и слова окружающих кажутся такими же тягучими, как охлажденная жидкость, стекающая по стеклу. Мы чокаемся и выпиваем. Митька начинает наигрывать «В землянке». Мать поет. Я ухожу к окну курить, и буквально через полминуты ощущаю тепло знакомых ладоней на своих плечах. — Нам надо поговорить, Слава, — начинает Аскольд тем мерзким, раздражающим тоном, который явно не предвещает ничего хорошего; голос его тихий и спокойный, как у понимающего и всепрощающего детсадовского воспитателя, беседующего с пятилетним сорванцом. И это действует на нервы, как скрежет ножа по стеклу. — У тебя сексуальное настроение? — выдохнув дым, изгибаю бровь, но к охотнику не поворачиваюсь. — Ищешь, до кого бы доебаться? — яда в голосе столько, что впору удавиться.  — Что это за херня была сегодня? — он то ли вовсе не замечает моего раздражения, то ли с этого волка все стекает, как с тефлона. — Какую конкретно херню ты имеешь в виду? — хочется проскрежетать зубами и размять пальцы до хруста суставов. — Ты прекрасно знаешь, какую, Коршун, — кажется, Колька морщится, но рук с моих плеч не убирает. — А это не может потерпеть до тех пор, пока мы останемся наедине? — бороться с раздражением все сложнее. — Не может, — Аскольд спокоен, как удав. — Ты опять сбежишь, как только мы останемся одни. Сейчас — нет. Чтобы уйти, тебе нужен предлог. Так что это было? — его тон мгновенно становится холодным, даже поежиться хочется. — Все никак не угомонишься? Нравится ходить по лезвию? — Щекочет нервы, — усмехаюсь, думая, что скандалить шепотом очень неудобно — недостаточный эмоциональный выброс, не тот терапевтический эффект. — К черту нервы, — глухо рыкает Аскольд, опаляя кожу дыханием, и на миг прикусывает мочку уха — коротко, зло, прикосновение отзывается болью. — Ты мог сдохнуть там. Чем ты думал? — Отойди, — очень медленно, тихо и раздельно, почти по слогам произношу, настойчиво отцепляя его пальцы от ткани куртки на плечах. — Не провоцируй меня, Коля. Не надо. — Ты прекрасно осознавал, что делал, и все равно сунулся туда, — не сдается он. — Тебе это нравится? — хватка на плечах возобновляется и становится болезненной; когти впиваются в кожу сквозь два слоя ткани. — Нравится играть со смертью? Интересно, сдохнешь на этот раз, или пронесет? Или просто ты тащишься, когда удается довести меня до предынфарктного состояния? — Коля, — предупреждающе тяну я. — Не испытывай судьбу. Не зли. — А сам? — он явно жаждет отхватить сегодня — так и выпрашивает. — Ты делаешь это постоянно. Каждый раз. Плюя на то, что это я прикрываю тебя. Что, если ты, доигравшись, таки сдохнешь, это будет на моей совести. Ты подсознательно мгновенно выбираешь самую кошмарную жопу из всех возможных, и незамедлительно лезешь туда, не заботясь о том, чем все это закончится. Хотя нет, — его будто озаряет, пусть для этого уже и поздновато, — заботясь. Всякий раз ты надеешься, что теперь-то повезет. Что живым не выйдешь. Коршун, может, хватит? — он печатает каждое слово, практически шепча в ухо. — Довольно, — где-то в области грудной клетки словно лава разливается. — Хватит, Аскольд, — резко накрываю его руку на своем плече ладонью, и не понимаю, как это получается — с губ Кольки срывается болезненный выдох; ткань куртки моментально промокает. Смотрю на собственные пальцы секунд тридцать, отдернув как от раскаленного металла, и не могу ни черта понять. Кровь тягучими каплями падает на пол. Удлинившиеся, потемневшие и абсолютно нечеловеческие когти покрыты ею полностью. — Вот, значит, как… — Аскольд шепчет на грани рыка. Со стороны это, наверное, выглядит так, словно мы милуемся. На самом деле, состояние, близкое к готовности вгрызться друг другу в глотку, крепнет с каждой секундой. — Конечно, я же не твой хрустальный Лаки, — голос охотника тягучий и приторный, как патока, — со мной и не такое проходит. — Хорош! — рыкаю, отбрасывая сигарету за окно, а в следующую секунду резко разворачиваюсь, и на щеке Аскольда расцветают четыре алых полоски. Он смеется глухо и хрипло. Машка вскрикивает. Мать начинает причитать, но слов не разобрать. Я вообще плохо соображаю, что происходит. Коля морщится, стискивая зубы, сверкает люминесцирующими глазами, и борозды не его щеке затягиваются так, словно их не было там секунду назад. — Мир?.. — тягуче-медленно произносит Сашка, уставившись на меня. — Да вы что, очумели, мужики?! — рявкает Якут. Мать ахает, всплеснув руками. Как-то странно ноет челюсть. Отросшие когти чешутся. Машинально веду лопатками, чувствуя, как неудобно тельняшка обтягивает плечи. — Ну, вот ты и показал свою истинную сущность, — криво усмехаясь, кивает Варяг. — Легче стало? — Не стало, — бросаю, едва узнавая собственный голос, и понимаю, что мне нужно уйти. Просто уйти. Немедленно. Сейчас же. Куда подальше. Куда-то в ночь. В какой-то клуб, на поиски приключений, или хотя бы в клетку. Отпустить волчью натуру. Выплеснуть злость. Иначе все закончится хреново. Прилетит тем, кому я вовсе не хочу причинять вред. — Конечно, не стало, — покладисто соглашаясь, выдыхает Колька, прикрывая глаза. — Этого мало. Чертовски мало, чтобы тебе попустило. Ведь я так раздражаю тебя. Я — не он. Фальшивка, да еще некачественная, — багровая пелена, медленно, как капля краски, упавшая в воду, растекаясь, застит глаза. — Ты чувствуешь подмену. Это тебя и бесит. Провалился мой эксперимент. Но все херня, — его улыбка бесит до алых всполохов. — Сейчас полегчает. Как оказываюсь в полуметре от Аскольда — я не знаю. Просто не понимаю, каким образом умудряюсь двинуть ему по роже. Не знаю, как отталкиваю Митьку и Тима. Слышу только испуганный визг Машки, а в следующую секунду ледяной поток обрушивается на меня. В себя прихожу медленно и мучительно, сидя в луже холодной воды на кухонном полу и, будто в полусне, наблюдая, как когти, постепенно светлея, вновь превращаются в нормальные человеческие ногти. Дискомфорт в челюсти тоже куда-то пропадает. Мама Люба, тяжело дыша, ставит на пол пустое ведро и победно улыбается, шумно выдохнув. Аскольд, такой же мокрый, с хрустом вправив челюсть, звонко смеется, сидя рядом, прислоняется к моему плечу и, перехватив за запястье, широким влажным мазком языка скользит по разбитым костяшкам. Я не сопротивляюсь. Сашка ржет. — Желтые радужки тебе идут больше, — говорит он и, плавно поднимаясь со своего места, подходит, протягивая стакан с водой. — Челюсть не чешется? Только отрицательно мотаю головой, отстраненно думая, что лишь теперь в полной мере понял смысл слова «Озвереть». Буквально. Уходим с Колькой вместе, предварительно извинившись, и каждый, оставшийся в кухне, абсолютно уверен, что мы не причиним друг другу вреда. Мы и не причиняем. Курим на лестничной клетке при свете тускло мерцающей лампы. Колька скользит кончиками пальцев по моим постепенно затягивающимся ссадинам на казанках и улыбается. — Тебе было необходимо врезать мне, чтобы стало легче, — говорит, выдыхая кольцо дыма в потолок; я качаю головой и забираю у него сигарету. — Подавление эмоций не доводит до добра. Особенно нашего брата. — Я уже врезал тебе до этого. — У КПП? — ждет, пока затянусь, и, изогнувшись, обхватывает губами фильтр; теплая кожа едва касается пальцев. — Этого было недостаточно. Я должен был спровоцировать. Спровоцировать, не давя настойчиво на больное, у меня не получилось бы. Злишься? — Странно, но нет, — пожимаю плечами, выдохнув дым. — К тебе, или ко мне? — улыбается Колька. Мы трахаемся как в последний раз, оставляя отметины от зубов и когтей, не опасаясь причинить боль, не нежничая, и я дурею от Аскольда, полностью отпуская себя, давая выход эмоциям, не думая. Запоздало доходит, что это, наверное, мне и нужно. Как мы с Колькой чувствуем друг друга, безошибочно угадываем, читаем — немного странно, но это приятный бонус. Охотник уходит на рассвете, напялив мою футболку, утащенную с кресла. Я курю, бездумно глядя в сереющий потолок, и механически сжимаю-разжимаю пальцы немеющей руки. Толку никакого. Квартира настолько пуста, что, кажется, скоро эхом будет отзываться каждый звук. В неспокойном сне ко мне в разнесенную артобстрелом деревушку приходит Лаки. Невероятно живой, яркий, почти сверкающий, в своих коротких белых шортах и светлой майке, веснушчатый и босой. Пробирается в дымящиеся руины старой церкви без крестов, шагая уверенно, не глядя, а под ногами его трещат осколки стекла, кирпичная крошка да щепки. Садится рядом около покосившегося алтаря и, выдохнув, закуривает. Я не могу насмотреться на него и хочу запомнить каждую деталь, каждую мелочь, а Лисенок молчит — долго, бездумно воззрившись куда-то под своды. Выдыхает дым и говорит, продолжая разглядывать потрескавшиеся фрески: — Ты так долго не приходил за мной, Мир, что я решил придти сам. Сообразил, наконец-то, спустя три месяца, что ты не придешь. — Зачем ты пришел? — глухо спрашиваю, прикуривая и косясь на осколки цветных витражей, рассыпанные по полу. — Я похоронил тебя. Снаружи трещит древесина, пожираемая пламенем, грохочут далекие взрывы и ревут моторы. — Знаю, — улыбаясь, кивает Огонек. — Три месяца назад. А я живой. Найди меня, — его тон меняется, а улыбка тает. — Найди скорее, иначе это изменится. Начинают трещать балки. Со сводов сыплется штукатурка и потрескавшаяся краска, а руины сотрясаются от взрыва. — Где? Где тебя искать? — подскакивая, хватаю Рыжика за плечи, встряхивая. — Ты знаешь, — улыбается он. И все рушится с оглушительным грохотом. Я с криком рывком сажусь на постели и, сжимая ноющее плечо, вытираю со лба холодную испарину, долго силясь восстановить сбитое дыхание. Светящийся Лаки перед мысленным взором как живой. А потом нас отправляют в сорок второй квадрат, в одну из деревенек неподалеку от действовавшей совсем недавно лаборатории. В мистику я не верю. Не верю в привидений, иные миры, спиритизм и общение с мертвыми. Не верю в пророческие сны и ментальную связь. Но своим глазам верю. И то, что вижу, вызывает недоумение. Руины деревушки в яблоневых лепестках, следы когтей на резных прутьях, скрипучие детские качели, полуразрушенный колодец и развалины церкви без крестов. Я как в полусне, как в бреду. Происходящее кажется расплывчатым, нечетким и каким-то ирреальным. Оно не отпечатывается в памяти полностью — только фрагментами, разрозненными кусочками темной мозаики. Волчара что-то орет в эфир, Коля гаркает в спину и нагоняет меня, Сашка срывается за ним следом. Лепестки отцветающих яблонь, подхваченные ветром, кружат в воздухе и с тихим шорохом оседают на асфальт, собираясь у тротуаров. Где-то совсем близко что-то глухо рычит, скрежещут когти по черепице, капает вода, разбиваясь об асфальт, а может, кровь. Осколки цветных витражей трещат под подошвами берцев. Под сводами копошится нежить, и облупившаяся краска вместе со штукатуркой тихо оседает на пол, как бутафорский снег на театральную сцену. В копоти, пыли и полумраке сложно различить что-то, но мелькнувшая рыжая вспышка привлекает внимание. — С приветом из ада, мужики, — раздается из темных развалин до боли знакомый, низкий и хриплый от долгого курения голос. Коля не вздрагивает даже, только усмехается, продолжая внимательно наблюдать за двойкой тварей на потолке, а вот Сашка замирает, как в полусне, расшатанная психика дает сбой, ствол выпадает из дрожащих рук вампира, затянутых в черные кожаные перчатки. Док нервно смеется, машинально сжимая болтающиеся на шее жетоны, и отключает коммуникатор, выдирая наушник. Володя по этому поводу орет матом, но понимаю я только по интонации, не различая слов. Что-то гулко ухает в область желудка, да там и остается горячим клубком. — Уже похоронили нас? — из мрака, криво усмехаясь, выступает Гром в потрепанном грязном камуфляже, перекинувший через плечо безвольное тело, которое я узнаю где угодно по одним только очертаниям да рыжей вспышке хвоста. — Мне бы тушку куда-то сгрузить, а еще ствол раздобыть и пару гранат. — Гоша, — выдыхает Сашка с интонацией, которую весьма сложно как-либо классифицировать от переизбытка эмоций, и добавляет что-то на незнакомом языке. Гром только смеется хрипло, шагнув ко мне, забирает оружие и, перехватив удобнее, вкладывает знакомое тело в машинально подставленные руки. Лисенок кажется слишком легким, и неестественно, неправильно хрупким. Потускневшие волосы неровными прядями спадают на угловатые плечи и больше не блестят. Веснушки на бледной, будто пергаментной коже, как брызги серой краски, и в сочетании с заострившимися чертами лица это пугает. Пугает, потому что я уже видел нечто похожее раньше, пусть очень давно, пусть в прошлой жизни. И сейчас, прижимая дрожащего Лаки к себе, не нуждаясь во мнении компетентных специалистов, понимаю ясно, как никогда: в моих объятиях призрак. Я просто это знаю.