О любви пламени и ядерной бомбы

День выдался тяжёлый: Алик едва не сорвал голос, матерясь по-армянски на нерадивых грузчиков. Те, будто издеваясь, то и дело задевали новенькими гробами дверные косяки. Алик грозился то открутить грузчикам головы, то оторвать руки и вставить в задницу… Тишина прохладного кабинета после летней жары во дворе перед похоронным бюро показалась райской благодатью. Алик упал в кресло и сдавил виски пальцами, жмурясь. Мигрень грозилась вернуться со дня на день, если он не прекратит так нервничать. Но последние полгода приходилось сжимать зубы и просто терпеть — помочь ему было некому. Скрипнула дверь. — Я же сказал, — теряя выдержку, прорычал Алик, — пошли все вон, мне надо подумать! — Аль… Голос, который Алик не чаял услышать, отдал в сердце острой предынфарктной болью. Слёзы навернулись на глаза сами собой, смачивая ресницы, но не стекая по щекам, и Алик посмотрел, не веря своим ушам, на дверь. На пороге застыл Малина, почти такой же, каким был полгода назад на скамье подсудимых. Мятую футболку и потертые треники ему явно кто-то занял, по-зэковски гладкая башка и отрастающая в настоящую бороду щетина совершенно не смотрелись, но это определённо был он. — Рома… Бросились друг к другу одновременно. Малина сгреб в медвежьи объятия, аж ребра захрустели. Алик уткнулся ему в шею, вдохнул глубоко — пахло потом, лесом и родным мужским запахом, по которому он так... — Аль, блядь, как же я соскучился, — Малина по-собачьи обнюхал его макушку, звонко чмокнул и прижался щекой, — как ты, обустроился на новом месте? Ярость вскипела мгновенно. — Ещё хоть один ебаный раз! — взвыл Алик, вдарив без размаха Малине кулаком по печени. Резкий вздох — и знакомый хриплый смех. — Удар у тебя все тот же, — сказал Малина, хватая его за запястье ударившей руки и поднося её к губам, — а вот сентиментальности стало больше. Алик остыл за секунду — встал на носочки и ткнулся лбом в лоб. — Ты дебил, — прошептал он ласково, глядя Малине в глаза, — Ромыч, ты какого хера сделал это вообще? — Они даже не знают, что ты там был, — Малина положил его ладонь себе на колючую заросшую щеку, — и ты успел слинять в Катамарановск. Тут менты свои, прикормленные, меня искать никто не будет — я ж имя менял, а Жилин, даже если явятся по мою душу, не сдаст ни при каких обстоятельствах. Мы с его бешеным за одной задней партой сидели. Я не мог позволить тебе сесть в тюрьму. — Ром… Алику не верилось, что всё закончилось. Отвык чувствовать рядом своего человека, отвык знать, что спину есть кому прикрыть. — Аль… Малина посмотрел на его губы, потом снова в глаза — и усадил на стол одним движением. Алик рта открыть не успел, как оказался с расстегнутой ширинкой и раздвинутыми ногами. — Блядь, Малиновский! — зашипел он, когда Малина уткнулся носом ему в пах. — Обожаю, когда ты называешь меня блядью и по фамилии. И как пахнешь — тоже. Мурашки от обжигающего дыханья пробежали по пояснице, огромная ручища легла на мягкий ещё член, и Алик запрокинул голову, гладя ладонью лысую макушку. Короткий ёжик волос наощупь уже чувствовался, но срок, видимо, был ещё слишком мал, чтобы появилась хоть какая-то длина. А щетина у Малины всегда отрастала быстро. Как же хотелось снова запустить пальцы в мягкие волосы, потянуть слегка пряди… Язык коснулся наливающегося члена, и Алик охнул, посмотрел вниз. Малина покосился на него, усмехаясь до боли знакомо. — Всё это время? — Как и ты, надеюсь, — сердце вдруг заколотилось быстрее от волнения. Малина нежно потерся колючей щекой о внутреннюю сторону бедра сквозь брюки. — Я жил на мыслях о тебе. Сбежал, потому что мне приснилось, как ты даёшь мне подзатыльник и объясняешь, что любой дурак уже нашёл бы способ. Алик открыл рот — и понял, что не знает, что ответить. Впрочем, Малина ему и не дал — взял в рот сразу на всю длину, благо, луженая глотка позволяла. Алик застонал, скользнул ладонями по бритому затылку и ухватился за уши, жмурясь. Малина сосал быстро, жадно, двигал головой резко — как только зубами не задевал. Алик сидел, напрягшись, и стонал с закрытым ртом, сосредоточенно думая об опарышах, копающихся в мёртвой плоти, чтобы не кончить сразу. Но мокрый скользкий рот и умелый язык, казалось, ласкали душу напрямую — так сильно и ярко било по нервам. Наконец перед глазами все потемнело, и Алик с выдохом прогнулся, упал локтями на стол, поджимая пальцы на ногах. Оргазм был оглушительный — вообще не похожий на те, что он получал от своей руки время, пока Малина сидел в тюрьме. — Кончаешь все так же, — Алик приоткрыл один глаз и увидел, как Малина облизывается, вставая, — соскучился по твоему вкусу. И по тебе. Сильные руки вздернули, прижали к широкой груди, но Алик только вздохнул спокойно и прижался щекой туда, где гулко стучало любящее его сердце. — Я тоже, Ром. Ты даже не представляешь, как.