два.
14 февраля 2021 г., 20:47
Когда Луи открывает глаза первый раз, ему кажется, что у него в голове случился ядерный взрыв. Он тычется лицом в прохладную подушку и тихо скулит, понимая, что даже звуки, которые сам же и издаёт, всё равно обрушиваются на его мозг лавиной боли. А когда открывает глаза второй раз, растягиваясь на постели, то понимает, что она, вообще-то, даже не принадлежит ему.
Последнее, что он помнит — то, как они с Гарри оставили его мотоцикл в одном из узких переулков города, чтобы вдоволь напиться в одном из клубов. А дальше — полный, абсолютный, кромешный провал. Сознание вернулось к нему только в тот момент, когда он очнулся в чужой постели. Луи зажмуривается до зелёных кругов, пытаясь понять, как жизнь довела его до такого. Ему почти тридцать лет, и он только что проснулся в месте, в котором совершенно не помнит, как очутился.
Он часто моргает, пытаясь придать картинке перед глазами чёткость, и привстаёт на локтях, стараясь не делать резких движений. Голова всё равно раскалывается на миллион огромных кусков, каждый из которых болит сильнее предыдущего.
В квартире светло и тихо. На окнах нет штор, а только тонкая полупрозрачная ткань, которая колышется из-за ветра, проникающего внутрь из приоткрытого окна. Кровать, на которой он лежит, стоит в самом центре огромной комнаты, залитой солнцем, и Луи только сейчас понимает, что уже день. Он озирается в поисках своих вещей и замечает телефон на полу неподалёку. Со скоростью, на которую не способен ни один человек с похмельем, он хватает мобильник, мысленно благодаря вселенную за то, что он не разряжен, и цифры на экране бьют с удвоенной силой по его больной голове. Потому что дневной прогон пьесы, которую, он, чёрт бы его побрал, режиссирует, начинается через десять минут, а Луи даже не знает, в какой части города находится.
Он замирает на несколько секунд, приводя дыхание в порядок и прислушиваясь. В квартире так тихо, словно кроме Луи в ней больше никого нет, и ему очень хочется, чтобы было именно так, когда он открывает навигатор, чтобы определить местоположение. К счастью, он всего в нескольких кварталах от театра, так что с облегчением выдыхает, выбираясь из-под одеяла, и выдыхает вдвойне, когда замечает, что он в трусах. В его жизни потеряно почти всё, но хотя бы что-то осталось невредимым. Его гордость не выдержала бы, если бы он наконец-то занялся сексом и забыл об этом на утро после.
Словно кошка, он выбирается из постели, вертя головой по сторонам и по частям собирая вещи, в которые не так давно был одет. У него во рту самая настоящая пустыня, и он просто надеется, что ему удастся улизнуть незамеченным. Он уже полностью собран когда понимает, что нигде не может найти галстук. В конце концов, он решает, что просто оставит его в качестве бесполезного трофея, потому, что у него больше нет времени на бессмысленные поиски. Его не было с тех самых пор, как он разлепил глаза, лёжа в чужой постели.
Он находит дверь, ведущую в коридор, и мысленно скрещивает пальцы, надеясь, что в доме, кому бы он не принадлежал, действительно никого нет. В прихожей он надевает свои лакированные туфли, и одним глазом смотрит в зеркало, моментально об этом жалея. Он выглядит отвратительно помято. На голове — гнездо, пиджак выглядит так, как будто Луи целую ночь валялся на полу, и ещё у него наверняка пахнет изо рта. Он думает о том, что мог бы воспользоваться статусом гостя и почистить зубы, но внутреннее ощущение подсказывает, что он уже итак превысил полномочия, данные самому себе, так что он собирается просто уйти, когда взгляд сам падает на записку, прикреплённую к зеркалу. Она начинается с упоминания его имени, так что он думает, что имеет полное право на то, чтобы прочесть и остальной текст.
Прости, если ты проснулся один и в недоумении, мне пришлось уехать по делам, и я не стал тебя будить. Я точно ошибся, когда назвал тебя джентльменом, потому что джентльмены точно не напиваются так сильно на первом свидании. И ты всё-таки смеялся над моими ботинками. Поэтому, если захочешь сбежать до моего возвращения, я всё пойму. Просто убедись в том, что ты запер дверь, и оставь ключ под ковриком. Г.
Он срывает записку с зеркала, чувствуя, как горят его щёки. Ну, зато теперь он хотя бы знает, в чьём доме провёл ночь. На обороте тоже что-то написано, и он быстро пробегается взглядом, сжимая ручку входной двери свободной рукой.
Я оставил тебе завтрак на тот случай, если ты всё же решишь уйти, но, если хочешь знать, я надеюсь, что смогу разделить его с тобой.
Луи стонет и не верит своим глазам. Он прокрадывается в сторону кухни, как какой-то жалкий воришка, просто чтобы убедиться, что это всё одна большая шутка. Но на обеденном столе действительно стоит тарелка с несколькими сэндвичами, и он чувствует, как его начинает мутить. Луи Томлинсон отвратительный человек. Теперь это официально.
Он возвращается в прихожую, находит ключ на тумбочке справа от зеркала, и, когда выходит из квартиры, просто надеется, что в этот раз судьба будет действительно благосклонна, и он не наткнётся на кудрявого шеф-повара, байкера, рок-звезду, выберите любой понравившийся вариант, на лестничной клетке. Господи, он один единственный раз наплевал на все свои правила, позволив себе увлечься случайным парнем, и всё обернулось вот так. Луи даже не может вспомнить, должно ли ему быть стыдно за что-нибудь. Он разберётся с этим позже.
Он вваливается в зал через полчаса после начала репетиции. Актёры сидят на полу посреди сцены, переговариваясь, когда он, запыхавшийся и красный, распахивает двери и плюхается на кресло на заднем ряду, почти разливая кофе на свою рубашку.
— Мистер Томлинсон, — он слышит приветствие одного из актёров и закрывает глаза, посылая неопределённй жест рукой в сторону источника звука. Он даже не успел выпить таблетку анальгина.
— Репетиция началась полчаса назад, так что, по моим скромным подсчётам, вы уже должны быть на первом действии второго акта, — рявкает он, жмурясь от собственного голоса, и на сцене происходит движение. — Начали-начали, у нас мало времени!
Он подпирает подбородок одной рукой, а во второй сжимает утреннюю газету, которую успел купить, пока добирался до театра. Он ещё не читал рецензию, но у него тревожно сосёт под ложечкой, когда он думает об этом. У него внутри нет ни одной клетки, у которой было бы хорошее предчувствие. Он обещает себе прочесть рецензию сразу после сегодняшнего выступления и возвращает внимание к происходящему на сцене, пытаясь отвлечься от головной боли.
В разгаре четвёртого акта, когда все актёры встречаются вместе для финальной сцены, и никто из них до сих пор не забыл свой текст, Луи вздрагивает, потому что воспоминания о прошедшей ночи внезапно начинают проясняться в его голове. Каждое новое бьёт сильнее предыдущего, как будто кто-то кидает маленькие камушки в одну и ту же точку на его затылке.
Он смотрит сквозь сцену, пока перед его глазами мелькают картинки: вот он сидит на мотоцикле позади Гарри, раскидывая руки в стороны, и его галстук развивается где-то сбоку от его лица, вот они сидят в сквере неподалёку от его университета — его любимое место в городе — передавая друг другу бутылку джина и по очереди делая глоток за глотком, вот они танцуют в каком-то клубе, прижавшись друг к другу бёдрами и двигаясь в такт музыке. А вот лицо Гарри, обрамлённое пышными кудрями, влажными от пота и совершенно беспорядочно раскиданными по его лицу, пока сам он улыбается самой широкой улыбкой, которую когда-либо удавалось видеть Томлинсону за всю его жизнь. И он вскидывает руки вверх, подпевая какой-то популярной песне, и смотрит на Луи так, что все его внутренности скручиваются в трубочку. В реальном времени. Его сердце бьётся где-то высоко в горле, и он сглатывает, ощущая, как предательский жар распространяется по всему телу до самых кончиков его волос.
— Вот блядство, — шипит он, прикладывая пальцы к вискам и зажмуриваясь в попытке прогнать эти образы.
Он очень надеется, что это всё просто его глупые фантазии, но они выглядят настолько ярко и отчётливо в его голове, что никаких сомнений не остаётся, всё это действительно с ним происходило.
— Я что-то не так сказал? — спрашивает Остин, и Луи только сейчас замечает, что все актёры замерли на своих местах посреди диалога. Луи только машет руками, абсолютно несчастный и униженный всеми обстоятельствами его жизни, а затем просит их не обращать на него никакого внимания и продолжать так, словно его вообще здесь нет.
Несмотря на то что он чувствует себя отвратительно, репетиция проходит отлично, и он даже умудряется немного поспать на диване в своём кабинете, пока актеры заняты гримом, так что его голова практически перестаёт болеть к тому времени, когда в зале начинают собираться зрители. Чувствуя привкус вины на кончике языка, он дольше положенного задерживается за кулисами, чтобы дать актёрам напутствие и пожелать удачи. Они собираются в большой круг, складывая ладони друг на друга в самом центре, и шёпотом произносят “Хэй”, синхронно поднимая их в воздух. Даже со своим дистанцированным подходом Луи всё равно заботится о постановке, как если бы она была живым человеком. Он чувствует себя так, словно каждый из актёров — его собственный ребёнок. Даже если некоторые из них старше его самого.
Он спускается в зал, когда свет уже приглушён, и из динамиков раздаётся третий звонок, оповещающий о скором начале представления. Зейн уже сидит на своём месте, и Луи хочет провалиться сквозь землю, когда тот шепчет ему прямо в ухо, стоит только Луи сесть в кресло.
— Птичка напела, что ты опоздал на репетицию и пришёл весь взъерошенный в том же костюме, в котором был вчера. И ты до сих пор в нём, — Зейн гогочет, так что Луи даже приходится шлёпнуть его по руке, как маленького, чтобы он заткнулся.
— Прояви хоть каплю уважения, — шипит он, и, избегая смотреть другу в глаза, кивает в сторону сцены.
Занавес поднимается, и первые реплики звучат со сцены в гробовой тишине зала.
Второй день премьеры проходит даже лучше, чем первый. И точно лучше, чем Луи мог ожидать, учитывая, что почти не руководил всем происходящим из-за отвратительного самочувствия. Он даже не испытывает желания закатить глаза, когда Зейн забирается на сцену для общего поклона. Он приложил руку к каждой визуальной составляющей этой постановки, так что имеет полное право на похвалу. Плюс, он всё ещё выглядит очень забавно со своей причёской на фоне актёров, одетых в стиле девятнадцатого века. Это доставляет Луи даже больше удовольствия, чем само выступление.
***
— Чехов в исполнении Луи Томлинсона как всегда хорош, но постановка в целом выглядит так, как будто режиссёр идёт по уже протоптанной тысячу раз дорожке, боясь рискнуть и проложить свою собственную. Ждёт ли нас в ближайшем будущем новый режиссёрский триумф Томлинсона, или он навсегда зависнет между характеристиками “не лучший” и “не худший”? Мы затаили дыхание в ожидании новых постановок, тем более что вынужденное обновление в труппе пришлось зрителям по вкусу. Будем надеяться, всё звёзды сойдутся над головой Луи Томлинсона, и он сможет вылезти из скорлупы заурядности, в которую сам же себя и загнал, — Луи дочитывает последний абзац из рецензии, написанной после вчерашней премьеры, и отбрасывает газету в сторону, откидываясь на спинку дивана. — Это возмутительно! — Я одного не понимаю, то есть парень мечты приготовил тебе завтрак, а ты просто взял и сбежал из его шикарной квартиры? — кричит на него Зейн, пока Луи плещется на волнах самобичевания. — Рецензия просто разгромная, а ты хочешь, чтобы я думал о каком-то парне? — он возмущённо вздыхает, принимая прежнее положение и смотря на Малика в упор, и тот смягчается. — Рецензия хорошая, Лу. Никто не критикует пьесу… — Но все критикуют меня, — перебивает он, устало потирая глаза. Они сидят дома у Луи после того, как провели несколько часов в баре в компании актёров и других членов команды, празднуя абсолютный успех премьеры. А теперь, когда вокруг никто не вопит от радости, не танцует и не разливает шампанское, Луи просто раздавлен, прокручивая последний абзац статьи снова и снова в своей голове. Если бы слова действительно могли убивать, Луи Томлинсон был бы уже мёртв. — Ты же не думал, что прошлогодний инцидент останется незамеченным для сообществ, верно? Конечно, они будут обсуждать тебя. И будут болтать за спиной, как крысы, обгладывая каждую твою косточку. — Зейн, я правда не в настроении для аллегорий. — Какая разница, что они говорят? — Зейн закатывает глаза. — Пьеса просто отличная, ты прекрасный режиссёр. Вывали из штанов свой огромный член и положи его на каждого, кто будет утверждать обратное из-за глупых слухов о твоей личной жизни! — Речь отличная, правда. Есть одно “но”, — он придаёт своему взгляду выразительность, надеясь, что Зейн поймёт его без слов, но затем всё же договаривает. — Это факты, а не слухи, и ты это прекрасно знаешь. — Это будет заботить людей только до тех пор, пока ты не поставишь новую гениальную пьесу, которая утрёт нос и Чехову, и этому тупому критику, имени которого, в отличие от твоего, вообще никто не знает. — Я просто не понимаю, почему мои личные проблемы должны сказываться на труппе. Они потрясающие актёры, даже Остин, правда, хотя ему всё же далеко до, — он прерывает сам себя, и Зейн смотрит на него с пониманием. — Ну, ты знаешь. Короче, я это к тому, что мне плевать на себя, моя карьера давным давно в полной заднице, но они-то совсем молодые ребята, и у них всё впереди! Они выбрали меня в качестве трамплина, и я не хочу загубить ещё и их жизни. — Ты слишком много думаешь, когда нужно просто делать, — коротко отвечает Зейн, игнорируя отчаяние в голосе друга. Малик отвратительно прав, и Луи знает это. Только вот легче ему от этого не становится. Он снова откидывается на подушки, опустошая бутылку и ставя её на пол рядом с остальными. Они молчат несколько минут, а потом Зейн уверенно говорит: — Они все обосрутся, когда увидят твою новую пьесу, — он вкладывает в его руку новую бутылку пива, и Луи вздыхает, думая о том, что ему самому не помешала бы такая вера в себя. — Так ты расскажешь мне про кудрявого красавчика, или я обречён страдать в неведении до конца своих дней? Луи толкает его ногой, закатывая глаза, и они болтают до тех пор, пока не засыпают прямо на диване.***
Он не выходит из квартиры следующие два дня, прозябая в жалких попытках достать из своей бесполезной головы хотя бы одну хорошую идею для новой постановки. Следующий спектакль только в субботу, и в этот же день им предстоит последний репетиционный прогон перед тем, как они на два месяца поставят "Вишнёвый сад" на рельсы, отыгрывая его раз в неделю. После чего труппа должна начать репетиции новой пьесы. Ни одной страницы которой Луи пока не написал. За то время, пока он бесполезно торчит дома, он трижды порывается написать директору театра о том, что будет ставить Набокова, дважды принимает ванну с пеной, совершает четыре импульсивные покупки на Амазоне, две из которых отменяет уже через несколько часов, а ещё несчётное количество раз обдумывает мысль о том, чтобы убить себя каким-нибудь изощрённым способом. Было бы чрезвычайно драматично размозжить себе череп крышкой ноутбука. А ещё, что вполне ожидаемо, он неприлично много думает о Гарри, одёргивая себя каждый раз. Что, впрочем, даётся ему намного легче, чем он мог ожидать. Рациональная половина его личности считает, что всему виной то, что сам Луи ничего не знает об этом парне, кроме его имени и склонности к ношению странной обуви. Он понятия не имеет, чем тот занимается, откуда он родом, и что он вообще за человек. Он видел-то его наверняка первый и последний раз в жизни, так что успешно справляется с тем, чтобы выкинуть из головы воспоминания об их ночных приключениях, хотя те и щекочут в районе рёбер, периодически всплывая в памяти. С другой стороны, его эмоциональная половина назойливо напоминает, что сам Луи прекрасно знает, где живёт кудрявый. И то, что он оставил метку на картах, когда позорно сбегал из его квартиры, вовсе не делает Луи похожим на маньяка. Просто небольшое напоминание самому себе не приближаться к этой точке на карте ближе, чем на пару-тройку километров. Не то чтобы ему сильно хотелось снова столкнуться с этим чудилой одним прекрасным вечером. Воспоминания о том, что случается, когда Луи оказывается слишком навязчивым, всё ещё свежи, и он ругает себя за то, что сравнивает, но это сильнее его. Он понимает, что снова отвлёкся от работы в угоду собственным мыслям, и, захлопывая крышку ноутбука, так и не написав ни одной строчки в текстовом редакторе, приходит к выводу, что единственное, что на самом деле отвлекает его от работы — огромная куча свободного времени, которым они когда не умел правильно распоряжаться. Ему просто необходимо занять себя чем-нибудь, и тогда верная мысль сама придёт в голову. Именно поэтому ранним утром вторника он стоит напротив афиши мероприятий театра, отпивая из маленького стаканчика отвратительный кофе, купленный в автомате в главном холле театра и размышляя о том, на организацию какого из них ему не будет жалко пустить свой безграничный талант. Джеймс подкрадывается к нему незаметно, и Луи вздрагивает, когда тот говорит почти на ухо: — Читал рецензию на твою постановку, зрители хвалят, билеты раскуплены на несколько недель вперёд, — директор ровняется с режиссёром и кладёт руку тому на плечо, ободряюще похлопывая. — Та статья полное дерьмо, — бросает Луи сквозь зубы. — А знаешь, что ещё большее дерьмо? — он дожидается, когда Джеймс издаст вопросительное мычание, поднимая на него свои голубые глаза, и тогда тычет бумажным стаканчиком ему прямо в лицо. — Кофе из автомата в главном холле. Ты сам хоть раз его пробовал? Боже, Джеймс, ты руководишь самым крупным театром Манчестера, открой, наконец, нормальную кофейню, потому что пить это просто невозможно! Джеймс внимательно слушает, а затем молча забирает стаканчик из рук Луи и выливает его содержимое в горшок с цветком, стоящим слева от афиши. Томлинсон открывает рот, чтобы возразить, но директор его опережает. — И ты пришёл сюда в восемь утра только для того, чтобы сказать мне это? — Пытаюсь найти какой-нибудь проект, которым смогу заняться, пока дописываю пьесу, — он лукавит, но человеку, который платит за его работу, вовсе не обязательно знать, что он ещё даже не приступил к делу. — Глаз замылился, хочу немного отвлечься, освежить голову. — У меня есть для тебя предложение, — Луи заинтересованно вскидывает голову, потому что у Джеймса никогда не бывает плохих идей. Кроме идеи с дешёвым автоматом для кофе, но это всего лишь мелочи, которые не раздражали бы Луи так сильно, если бы его жизнь не катилась коту под хвост. — Иди за мной, вся документация у меня в кабинете. И моя ассистентка варит отличный кофе. Через несколько минут Луи сидит за широким столом напротив Джеймса Кордена — его начальника в настоящем и лучшего наставника, о котором он только мог мечтать, пока учился в университете, в прошлом. Джеймс был мастером его курса в Манчестерской Школе искусств и пригласил его на работу сразу же, как только Луи окончил её с отличием. Он до сих пор думает, что, если бы Корден не разглядел в нём талант, не направил бы его от актёрства в сторону режиссуры, Луи бы до сих пор играл второстепенные роли в дерьмовых постановках. Джеймс сидит в своём огромном кресле, утверждая план спектаклей к официальному открытию театрального сезона в сентябре, и его ассистентка — совсем молодая девушка, заглядывает ему прямо в рот, делая пометки по ходу дела. Не отвлекаясь от собственных дел, Корден передаёт ему толстенную папку, которую Луи просто держит в руках несколько минут, пока директор не кивает, разрешая её открыть. Он кладёт её перед собой и начинает листать, просматривая страницу за страницей. Десятью минутами спустя он ещё даже не на середине, но уже понимает, что это как раз то, что ему нужно. Желание наброситься на Джеймса и расцеловать его пухлое, доброе лицо настолько сильно, что Луи приходится стиснуть руки в кулаки, сдерживая едва ли уместный порыв. Джеймс, уже закончивший надиктовывать ассистентке изменения в графике, сидит молча, изредка проверяя что-то в своём ноутбуке и терпеливо дожидаясь, когда Луи закончит изучать бумаги. — Это экспериментальный проект, — осторожно вставляет он, кажется, боясь спугнуть Томлинсона, но тот отрывается от чтения и, когда смотрит на начальника, его глаза такие огромные, что Джеймс поёживается. — Я ещё не дочитал, но, Джеймс, скажи, где подписать, и я сделаю это, потому что, — он набирает воздуха в грудь, потому что восторг не позволяет ему нормально дышать. — К чёрту автомат с кофе, ты собираешься сделать то, о чём я мечтал с тех пор, как окончил университет! Это не проект, а настоящее золото! Ты просто гений! — Не я, вообще-то, но мне приятно, что ты так обо мне думаешь, — он посмеивается от облегчения, протягивая руку и перелистывая несколько страниц, наконец, останавливаясь на той, к которой приклеена закладка, и затем указывает пальцем на одну из перечисленных в столбик фамилий. Луи замечает среди них и свою, но решает спросить об этом позже. — Лиам Пейн, по слухам невероятно талантливый балетмейстер, окончил Королевскую балетную школу, академию Изящных Искусств, затем Королевскую академию танца, — Луи присвистывает, и Джеймс продолжает. — Сам больше не танцует, но полон амбиций для преподавания. Проект - дело его рук. Как я уже сказал, это чистой воды эксперимент. Ковент-Гарден отказался от него, потому что их директор не захотел вкладывать так много денег, но мы получили частичную государственную поддержку, поэтому не потеряем так много, даже если ничего не получится. — Всё получится, Джеймс, — нетерпеливо встревает Томлинсон. Он чувствует, как приятное волнение перед чем-то новым и важным поднимается в его груди, и он старается подавить чувство, но эмоции, как и обычно, всё равно берут над мужчиной верх. — Только если ты за это возьмёшься, — осторожно поправляет директор. — Я много думал и не смогу доверить такое дело никому, кроме тебя, Луи. — Меня не нужно уговаривать, я уже согласился, если ты вдруг пропустил это мимо своих старых ушей. Джеймс смеётся, ослабляя свой галстук. — Не спеши, Луи, возьми документы домой, изучи их от и до, подумай пару дней, и тогда я приму твой ответ. Взвесь все за и против, — Луи прыскает, готовый поставить подпись под своим именем в эту же секунду, но Джеймс смотрит на него предостерегающе, щурясь и понижая тон. — Я говорю это только потому, что хорошо тебя знаю. Проект займёт всё свободное время, и, учитывая твою страсть к руководству, хочу предупредить сразу: мы всего лишь принимаем его в исполнение, а значит, руководить всем будет Пейн и никто другой. Хорошо подумай, прежде чем согласишься плясать под дудку какого-то танцора. — Ты знаешь, что я соглашусь, даже оставил место для моей подписи, — Луи щурится в ответ, и Джеймс выглядит так, словно его поймали за шкодничеством. — Ради соблюдения приличий я подумаю несколько дней. Пусть твоя ассистентка назначит дату. — Убирайся, — говорит Джеймс, даже не пытаясь скрыть широкую улыбку, и Луи сгребает бумаги обратно в папку, вставая и засовывая её подмышку. — Ты всё ещё должен мне кофе, Корден, — кричит он через плечо, пока тяжёлая дверь кабинета директора ещё не успела захлопнуться за его спиной.***
Он проводит несколько дней за изучением документов. Есть кое-какие шероховатости, но это не его компетенция, и он более чем уверен, что юристы театра перепроверят документы, прежде чем закрепить за ними юридическую силу. Проект действительно изумительный. Бесплатные мастер-классы от ведущих руководителей их театра для талантливых учеников театральных школ и курсов со всей Англии. Это амбициозно, масштабно и совершенно замечательно. Луи вспоминает о том, как бился за стипендию во времена своего обучения, буквально зубами вгрызаясь в мечту навсегда связать себя со сценой. Его маме было не по карману обучение в крупнейшем университете Манчестера, но, к счастью, его таланта, усилий и последних капель пота и крови хватило на то, чтобы получить грант на обучение. В школе, в своём родном городе, участвуя в мелких постановках театрального кружка, он бы душу продал за возможность учиться у практикующих режиссёров, актёров и танцоров. Это всё, о чём он когда-либо мог мечтать, и теперь буквально в его руках находится шанс подарить эту возможность сотням детей, возможно, таких же, каким он сам был когда-то. Не существует ни одной параллельной вселенной, в которой Луи мог бы отказаться от такого. Он добирается до раздела с учебным планом вечером в четверг, когда сидит на полу в спальне, подпирая подбородок коленом и вертя в руке бокал вина. Его глаза болят от долгого чтения мелких шрифтов всех возможных начертаний, но ему жизненно необходимо дочитать всё сегодня, чтобы завтра застать Джеймса на работе и отдать ему папку со своей подписью. На самом деле, он подписал документы ещё в тот момент, когда вернулся домой после их последней встречи, но ему действительно нужно было время для того, чтобы хотя бы немного разобраться в том, на что он обрекает себя в течение ближайших нескольких месяцев. Он просматривает план, и думает о том, что все репетиции с труппой придётся сдвинуть на более позднее время, чтобы освободить от работы хотя бы воскресенье. И ещё о том, что, возможно, он пустит все силы в образовательный проект, и у него самого ничего не останется для того, чтобы поставить новый гениальный спектакль. Когда энтузиазм, которым он окружил себя за последние несколько дней, немного спадает, Луи впервые видит перед собой огромную гору трудной, кропотливой работы, которую не получится сделать спустя рукава. Ему придётся четыре дня в неделю вести занятия у школьников, причём некоторые из них предполагают совместное преподавание, и Луи содрогается только от одной мысли о том, что ему придётся делить роль ментора и светила с кем-то ещё. Дополнительно три дня в неделю, согласно его прежнему плану, должны быть заняты репетициями новой постановки, которая даже гипотетически пока не существует в этой версии настоящего. А ещё костюмы, декорации, пробы, контрольные просмотры, утверждение планов продвижения, распределение бюджета. Когда он думает обо всём этом, у него кружится голова. Он пытается представить, как это будет выглядеть на бумаге, так что чертит календарь и ставит жирные точки на тех днях, когда он предположительно будет занят работой. — Что ж, тридцать дней сентября, и только три выходных. Просто сказка, — он сминает календарь, выбрасывая бумажку в мусорное ведро под рабочим столом, и снимает очки, массируя переносицу. Джеймс был прав, когда советовал ему подумать, и в какой-то момент Луи кажется, что было бы действительно проще делегировать образовательный проект своему помощнику, утверждая план занятий, тексты лекций и перечень практических упражнений, а самому лишь изредка появляться на занятиях в свободное время. Но потом, словно из ниоткуда, перед его глазами появляются отрывки из той паршивой рецензии, которую позволил себе опубликовать один из ведущих еженедельников об искусстве. И, чёрт бы побрал всех, кто думает о Луи именно так, потому что он кто угодно, но точно не заурядный! И он докажет это всем, кто собирается в этом усомнится. В конце концов, он дочитывает последние страницы, забирая папку с собой в кровать, и так и засыпает, с очками на носу и кипой бумаг, прижатой к груди. Ему снятся университетские годы, рёв мотоцикла и очаровательные ямочки на щеках.***
Утром пятницы ему приходится буквально отлеплять себя от кровати. Он проспал всего несколько часов, и к тому времени, когда приходит время выходить из дома, чувствует себя разбитым и совершенно не готовым принимать серьёзные решения. Луи уже решил всё окончательно, но, если вы не тот человек, у которого иногда случаются дни, когда вы можете без всякой на то причины чувствовать себя отвратительно маленьким человеком в огромном враждебном мире... Что ж, в таком случае, вы едва ли можете назвать себя настоящим человеком. Ассистентка Джеймса действительно назначила ему официальную встречу, прислав письмо на электронную почту, которой Луи пользовался последний раз минимум лет сто назад. Так что он не только не опаздывает к назначенному в письме времени, но ещё и успевает заскочить в любимую кофейню по пути в театр, чтобы взять там два стакана американо с молоком и корицей с собой. Через несколько минут он стоит перед дверью, ведущей в кабинет Джеймса, и тревога поднимается вверх по горлу прямо из его живота. Это такое же демотивирующее чувство, как и глупое волнение перед экзаменом или очередной премьерой, когда желудок сводят мучительные спазмы, а сердце трепещет во всём теле, увеличиваясь в размерах сразу в несколько раз. Он кожей ощущает, что этот день приготовил для него какую-то отвратительную пакость, но решает, что воля сильнее обстоятельств, когда поправляет воротник рубашки, прежде чем коротко постучать в дверь и толкнуть её плечом, заходя внутрь. Джеймс разговаривает по телефону, и, когда Луи возникает на пороге его кабинета, только бросает в его сторону быстрый взгляд и делает приглашающий жест рукой. Луи кивает, проходя к столу и оставляя один стаканчик напротив Джеймса. Тот продолжает важно кивать в трубку, как будто собеседник может его увидеть. Проходит ещё несколько мучительных минут, в течение которых Луи теребит край рубашки, снова и снова перелистывает папку от начала и до конца, и потом Джеймс говорит: — Хорошо, мистер Пейн, будем с нетерпением ждать вас в нашем театре! — услышав знакомую фамилию, Луи вздрагивает, вопросительно смотря на Джеймса, и тот, довольно кивнув ещё несколько раз, прощается с собеседником и блокирует смартфон откладывая его в сторону. — Что это? — спрашивает он, не здороваясь, и подвигает к себе стаканчик с кофе. — Это то, что я требую в обмен на работу практически без выходных на протяжении следующих шести месяцев, Корден, — он отпивает из своего стаканчика, призывая директора сделать то же самое, и Джеймс осторожно отпивает из своего, морщась. — И это ты называешь успешной сделкой? Это даже не капучино, — он морщит нос и смотрит на Луи с надеждой. — То есть ты принял решение? В его голосе чувствуется неуверенность, и Луи благодарен директору за иллюзорное право выбора, когда кладёт папку между ними, пожимая плечами. — Я подписал бумаги, как только вышел из твоего кабинета. Но, Джеймс, я не шучу, когда говорю про кофе. И мне нужен новый диван в кабинет, потому что, кажется, теперь я буду чаще ночевать в театре, — Джеймс не даёт ему договорить, а просто тянется вперёд, сгребая в охапку его руку и тряся её в воздухе с таким восторженным остервенением, как будто она вообще не принадлежит живому человеку. — Даже не представляешь, каким счастливым ты меня только что сделал, Томлинсон! — он, как бы желая удостовериться в подлинности слов Луи, открывает папку на странице с фамилиями всех руководителей проекта, и его лицо сияет, когда он понимает, что размашистые закорючки действительно стоят там, где и должны быть. — Тебе нужно обзавестись взрослой подписью, весёлые рожицы никуда не годятся. — Иди к чёрту, Джеймс, — отвечает Луи, чувствуя, как облегчение от того, что решение уже принято, и пути для отступления больше нет, распространяется по его телу. — Есть какие-то новости от Пейна? — По плану, который ты, разумеется, внимательно изучил, — Луи серьёзно кивает, пока Джеймс достаёт из ящика в столе точно такую же папку - копию плана, распечатанную специально для Луи - и вручает её режиссёру. — Старт проекта запланирован на первые числа сентября. За это время нам необходимо будет подготовить студии для занятий, утвердить план курса и сделать ещё кучу важных вещей. Пейн будет в городе в понедельник и очень ждёт встречи с тобой. — Не могу дождаться, — искренне говорит Луи, и Джеймс отвечает ему улыбкой. — У тебя есть пара дней для того, чтобы хорошенько отдохнуть, Луи, используй их по максимуму. Они ещё раз пожимают руки на прощанье, неуместно долго смотря друг другу в глаза и разделяя трогательный момент с полным ощущением, словно они на самом деле меняют мир. И когда Луи выходит на улицу, то чувствует себя так, будто за его спиной выросли крылья. Он хочет рассказать обо всём Зейну и маме, и ещё чувствует непреодолимое желание как следует рассмеяться. Но, в конечном итоге, он только полной грудью вдыхает ещё летний воздух, зажимает сигарету между губами, чтобы подкурить и, пока ищет зажигалку в кармане джинсов, думает о том, что, возможно, впервые в его жизни назойливое тревожное чувство в его груди правда ничего не значит. А потом его телефон вибрирует в кармане. Он достаёт его, делая первую затяжку, и весь воздух испаряется из лёгких, потому что на экране высвечивается короткое, но заставляющее весь его мир пошатнуться, “Гарри”.
