All Of Your Glory

***

      Луи замирает с телефоном в руке, буквально врастая в асфальт, и пытается вспомнить, есть ли у него знакомые по имени Гарри, кроме того самого Гарри, из постели которого он с позором сбежал на прошлой неделе. Его сердце ударяется о грудную клетку, когда он понимает, что не дышал с тех пор, как вытащил телефон из кармана, так что он прикладывает усилие, чтобы выдохнуть сигаретный дым из лёгких. Проходит несколько мучительно долгих секунд, пока он беспомощно всматривается в буквы на экране смартфона, даже не моргая, а потом вдруг вспоминает, что пластырь всегда лучше срывать одним уверенным движением. Простая истина взрослых людей. Коим он и является. Он взрослый мужчина, и он в состоянии ответить за каждое своё решение. Даже если этим решением является побег из чужой квартиры после ночи, лишённой каких-либо конкретных воспоминаний. Луи зажмуривается, отвечая на звонок и поднося телефон к уху. — Привет, режиссёр! — он сразу же узнаёт хриплый, глубокий голос, который без сомнения принадлежит тому человеку, от воспоминаний о котором Луи отмахивался на протяжении целой недели, и теперь он чувствует себя так, словно он щенок, и его бросили в воду, не дав и секунды, чтобы морально подготовиться. — Откуда ты… — начинает он, но парень на том конце весело перебивает. — Я погуглил тебя. Ты меня нет? Очень непредусмотрительно с твоей стороны.       Он смеётся в трубку, и от этого звука, раскатывающегося по всему телу Луи обжигающей волной, у него подгибаются колени. Он не чувствует себя взрослым или хотя бы способным принимать решения. Он чувствует себя так, как будто сидит в горящей машине, которая несётся вниз с крутой горы, и никак не может нащупать педаль тормоза, потому что её там вообще нет. Гарри, кажется, на него совсем не злится, и Луи приходится сделать над собой усилие, чтобы ответить в своей лучшей манере, подыгрывая настроению кудрявого и делая вид, что ему совсем не хочется удавиться от смеси неловкости и абсолютно детского волнения, словно прямо сейчас наступит Рождество. — Сомневаюсь, что по запросу “горячий кудрявый парень” можно найти хоть что-то путное, — парень по ту сторону телефона издаёт задушенный звук, и Луи победно ухмыляется. — В следующий раз попробуй запрос “Горячий кудрявый парень по имени Гарри”, - говорит он как ни в чём не бывало, и Луи парирует, потому что он может облажаться в чём угодно, но только не в обмене колкостями: — Я помню, как тебя зовут, кудряшка. Ты записал своё имя в мою телефонную книгу. — Ах, да, советую тебе обзавестись паролем на телефоне. Мало ли, какие грязные тайны могут там храниться, — Гарри хрипло смеётся, и Луи буквально видит перед собой его лицо, на котором расползается широкая яркая улыбка, обнажая зубы и порождая блядские ямочки, на которые у него вообще нет никакого права. — Ты рылся в моём телефоне? — спохватывается он. — Я похож на человека, который будет рыться в чужих вещах?       Ауч. Луи прикусывает язык, потому что только сейчас понимает, как всё это звучит. Особенно если учитывать, что кудрявый буквально оставил его в собственной квартире одного, доверив ему даже чёртовы ключи. Если бы Луи был грабителем, это был бы большой куш. Но Луи никогда не имел склонности к воровству, так что ситуация всё ещё находится в категории «Вещи, настолько постыдные, что вспоминать о них физически больно». Молчание затягивается, и Луи думает, что обидел парня, уже собираясь извиниться, но тот вдруг продолжает, как будто ничего и не было, и Луи кажется, что во всём мире не существует ни одной вещи, способной его смутить. — В любом случае, сегодня пятница, и я подумал, вдруг, ты терзаешься чувством вины и согласишься составить мне компанию за ужином в качестве извинений, раз уж в прошлый раз ты так нагло сбежал даже после того, как я попросил тебя остаться?       Луи хочет провалиться сквозь землю, как только слышит это. Вся его жизнь держится на честном слове. И прямо сейчас он собирается соврать. — О, эм, спасибо за приглашение, но мне нужно дописать сценарий к новой пьесе, дедлайн уже в понедельник, так что я уже несколько дней не выхожу из дома, буквально прилип к ноутбуку и всё такое, — он не успевает договорить, потому что Гарри в который раз перебивает, как будто мужчина не говорит ничего важного. На самом деле Луи благодарен, потому что он вообще не знает, какую ложь сгенерировал бы его мозг в следующую секунду, и был бы способен сам Томлинсон на то, чтобы придумать что-то хоть сколько-нибудь вразумительное. — Я смотрю на тебя прямо сейчас, врунишка. Это ещё более оскорбительно чем всё, что ты делал до этого, — голос Гарри спокойный и весёлый, и Луи действительно хочет исчезнуть прямо сейчас.       Первое, что ему хочется сделать, скорее на уровне инстинктов, — встрепенуться и повертеть головой в поисках кудрявой макушки. Он только глубоко вдыхает, напуская на лицо выражение полнейшей незаинтересованности и потирает переносицу двумя пальцами, как будто устал от чтения. Всё, что случалось с Луи до этого момента — пыль. Даже оглушительный провал его первой самостоятельной постановки был не таким неловким. Луи чувствует себя пойманным на бессмысленном обмане, как будто ему семь, и он поклялся матери, что съел всю кашу, а уже через минуту она нашла её в собачьей миске. — Тогда почему ты звонишь мне? — он устало вздыхает, вспоминая о сигарете, зажатой между пальцами, которая дотлела практически до самого фильтра, и делает последнюю затяжку, когда слышит ответ. — Подумал, вдруг ты не будешь рад спонтанной встрече? — Как деликатно, — он поднимает голову, пробегая глазами по линии горизонта. — Я чувствую себя неловко, зная, что ты меня видишь, а я тебя нет.       Через секунду он замечает в толпе фигуру со вскинутой в воздух рукой. Он проводит взглядом от кончиков пальцев вниз и чувствует себя так, словно его ударили под дых, когда видит лицо парня. И, да, Луи определённо не был готов к такому.       Гарри стоит в тени на краю тротуара всего в нескольких десятках метров от него. Телефон зажат между плечом и ухом, и Луи слышит его дыхание в трубке, когда делает первый шаг навстречу ещё раньше, чем вообще осознаёт это. Его волосы собраны в высокий пучок, несколько тонких прядей выбились из резинки и забавно торчат по бокам от его лица. Он улыбается так, как Луи запомнил, лучезарно и совершенно открыто, так что мужчина поёживается, чувствуя тепло в груди, пока приближается всё ближе и ближе. Никто из них не сбрасывает вызов, пока расстояние между ними неумолимо сокращается, и Луи скользит взглядом ниже, рассматривая парня целиком.       Тот одет в свободную футболку и тонкие шорты, едва доходящие до середины бедра. На фоне манчестерцев, которые уже в конце августа привыкли кутаться в тёплые свитера, он выглядит как оазис посреди пустыни, как грёбанная Калифорния, если бы она была человеком. На его поясе висит спортивная сумка, а сам он обут в ярко-оранжевые кроссовки, и Луи думает о том, что парень, должно быть, бегал, или типа того. В центре его груди футболка темнее от пота, и только теперь Луи замечает, как блестит его шея, как выделяются сильные плечи под тонкой тканью, как напрягаются мышцы его бёдер, пока он перекатывается с пятки на носок в ожидании. К тому времени, когда между ними остаётся всего пара шагов, во рту у Луи сухо и пусто, и он бегает глазами по телу парня в надежде зацепиться хоть за что-нибудь, чтобы не упустить момент уколоть раньше, чем это сделает его собеседник. Он чувствует себя потерянным и загнанным в ловушку, когда их взгляды сталкиваются, и, серьёзно, правительству этого города нужно издать закон, запрещающий выглядеть так счастливо и беззаботно. Англия вообще не создана для довольных жизнью людей, а Манчестер должен официально стать административным центром вселенского уныния. Луи мог бы быть его главой. Гарри перехватывает телефон свободной рукой и прижимает его к уху, глядя прямо на Луи, когда тот останавливается в паре шагов от парня и уже собирается отпустить какую-нибудь шутку о его обуви, но в итоге устало говорит: — Можешь просто признаться, что следил за мной, и мы пропустим эту часть. — Искать того, кто найден быть не хочет?* — отвечает Гарри, и Луи думает, что он, должно быть, проклят. Они стоят буквально в метре друг от друга, всё ещё переговариваясь по телефону, и Гарри цитирует ему “Ромео и Джульетту” так уместно и просто, как будто он точно знал, что именно скажет Луи, словно он планировал эту встречу много дней или делал расклад на картах таро, чтобы узнать, какая именно цитата Шекспира впишется в диалог лучше остальных, и Луи ошарашен и оглушён, поэтому не находит ничего лучше, чем: — Ты какой-то гуманоид или типа того? — он указывает свободной рукой в сторону руки Гарри, и это действительно выглядит феноменально.       Он умудряется держать одной рукой столько вещей, сколько Луи не удержит, даже если у него будет десять рук, и осознание этой чудовищной разницы в их габаритах делает ситуацию, в которой он находится, ещё хуже. Гарри тихо смеётся, пожимая плечами, и потом отвечает: — Я мог бы процитировать “Пришельцев на чердаке”. — Не стоит, — говорит Луи, и улыбка от шутки расползается по его лицу. Они молчат ещё несколько секунд, улыбаясь друг другу, и потом Гарри всё-таки блокирует телефон, перекладывая его в другую руку вместе к остальной куче предметов (это незаконно), и, потупив взгляд, произносит: — Так ты, выходит, не так уж и сильно занят?       Луи не знает, почему чувствует себя таким виноватым, собираясь отказать парню, но ему действительно нужно поработать над пьесой, потому что в понедельник приедет загадочный мистер Пейн, и тогда его завалит подготовительной работой над проектом, а потом и самим проектом, и он правда не знает, сможет ли вообще найти время для того, чтобы создать что-то стоящее, так что, когда Гарри поднимает свой взгляд обратно на лицо мужчины, тот набирает в лёгкие побольше воздуха, прежде чем сказать: — Я на самом деле занят, и это последние выходные, которые я могу спокойно уделить работе над пьесой, так что, — он пожимает плечами, понимая, что всё ещё держит свой телефон у уха, и Гарри выглядит немного расстроенным, но всё равно улыбается, прикусывая губу. — Может быть, я могу помочь тебе с этим? — Это очень утомительное занятие, так что, пожалуй, тебе не стоит. — Может быть, мы можем найти кого-нибудь, кто может сделать всю твою работу, если я ему заплачу? — Я правда не могу, — Луи хочет, чтобы этот разговор закончился как можно быстрее. И вовсе не потому, что чем дольше Гарри будет его уговаривать, тем больше вероятность, что Луи согласится на его предложение. И вовсе не потому, что под взглядом Гарри ему хочется расплавиться и больше никогда не возвращаться обратно в человеческую форму. Он всем своим нутром чувствует, что это не приведёт ни к чему хорошему, какой бы соблазнительной ни казалась перспектива. — Окей, режиссёр, — говорит Гарри, и Луи действительно ему благодарен. — Не буду больше отнимать время у твоего гения, — Луи поднимает на него взгляд, пытаясь уловить хотя бы один полутон неискренности в его словах, но, когда смотрит ему в глаза, видит только какую-то щенячью доброту, существование которой в этом грязном и пропащем мире просто невозможно. — Извини, — говорит он, и это меньшее, что он может сделать, но Гарри улыбается в ответ, коротко кивая и поправляя свои волосы, и затем просто протягивает ему руку для рукопожатия. — Я бы поболтал ещё, но мне жизненно необходимо принять душ, — он добродушно смеётся, и Луи, не думая ни секунды, протягивает ладонь в ответ.       Их руки соединяются, и Луи старается не думать о том, как идеально они совпадают, словно были выточены друг под друга из одного куска гранита столетия назад, и какой мягкой и тёплой кажется ладонь Гарри, когда холодные пальцы Луи оказываются окружены его рукой. — Надеюсь, ты отлично проведёшь вечер, — медленно говорит Луи, загипнотизированный тактильным контактом, и Гарри трясёт его ладонь ещё пару раз, прежде чем отпустить. — Взаимно, — отвечает он, а затем салютует двумя пальцами и одним гладким движением разворачивается на пятках, начиная неторопливо шагать в противоположную сторону.       И пока Луи смотрит ему вслед, сжимая руку в кулак в попытках сохранить тепло от руки парня ещё хотя бы на несколько секунд, он вдруг понимает, что ждал этой встречи целую неделю. Засыпая, он, то ли пытаясь скрыть этот факт от самого себя, то ли делая вид, что это не мечты, а просто фантазии, помогающие ему быстрее заснуть, представлял их случайную встречу. Они запросто могли бы увидеться в кофейне возле дома Луи, где он каждое утро заказывает одно и то же, не изменяя себе с тех самых пор, как переехал в Манчестер. Кудрявый подобрался бы к нему сзади, пока Луи делал заказ, и, скорее всего, отпустил какую-нибудь ироничную фразочку о шоколадных маффинах, и Луи бы вздрогнул всем телом от неожиданности, но был бы приятно удивлён появлением парня в его жизни снова.       Или, думал Луи, поглубже зарываясь в пушистое одеяло, они могли бы столкнуться в супермаркете, где-нибудь между рядами с консервами и замороженными овощами. Он врезался бы в чужую тележку, стал извиняться, и лепетал бы до тех пор, пока не поднял взгляд и не узнал в обладателе тележки своего нового знакомого.       В конце концов, Луи представлял, они могли бы встретиться однажды вечером где-нибудь в Париже, прогуливаясь вдоль набережной, когда солнце ещё не совсем скрылось за крышами домов, оставляя на воде оранжевые отблески. Гарри был бы одет во что-нибудь мягкое и тёплое. На нём был бы вязаный свитер, возможно, шарф, и, конечно, на нём были бы очки, защищающие Луи от перспективы ослепнуть, потому что каждый раз, когда Гарри улыбается, в его глазах блестит тысяча тысяч солнц.       В беспечном мире безумных фантазий Луи Томлинсона он был бы счастлив, проводя время в компании кудрявого незнакомца. В жестокой реальности он стоит посреди улицы в центре Манчестера, наблюдая за тем, как очаровательный мужчина, о встрече с которым Луи грезил последние семь дней своей никчёмной жизни, отдаляется от него с каждым шагом. Он смотрит тому вслед, и его руки болтаются по бокам так, словно он марионетка, которой в одну секунду обрезали все верёвочки.       Плечи Гарри немного покатые, и он слишком сильно размахивает своими гигантскими руками при ходьбе, слегка пружиня в своих смешных кросовках для бега. И на его спине темнеет пятно от пота, потому что, святые небеса, он бегал. Утром. В Манчестере. И он носит идиотские золотые ботинки, и пьёт зелёный смузи. И всё это одновременно сильнее Луи Томлинсона. Сильнее, чем если бы его было сразу десять.       Луи знает, что это за чувство. И знает, что когда слова застревают в горле, стоит только их взглядам встретиться, а сердце лихорадочно трепещет, это не значит ничего другого, кроме того, что пора сматываться. Бежать так долго и далеко, пока он не окажется на безопасном расстоянии от своих же реакции. По скромным подсчётам Луи Томлинсона, безопасная зона — это где-то в Шотландии. Он прекрасно знает, что чувствует, но также знает и то, что у него нет буквально ни одного основания, чтобы чувствовать себя таким образом.       Он знает о Гарри ровно две вещи: его имя и адрес. И ещё то, что он навряд ли человек, но это никак не относится к делу, и этого в любом случае слишком мало, чтобы влюбиться, но... Луи очарован его смехом, его огромными руками, способными одной пятернёй удержать стаканчик со смесью сока и мякоти неизвестного происхождения, телефон, записную книжку и водительские права одновременно. И это при том, что у него есть поясная сумка, предназначенная буквально для хранения таких вещей. Он очарован его непосредственостью и прямотой, очарован тем, что он, чёрт возьми, цитирует Шекспира, когда на часах даже не полдень, очарован тем, как липнет к его груди футболка, пропитанная потом.       Из всех случайных и дурацких влюблённостей Луи Томлинсона (включая помешательство молодым Ченнингом Татумом в Step Up) эта — самая нелепая. Но его тянет к кудявому, словно он магнит, и в этой парадигме Луи — ничто иное, как тупая сломанная скрепка. Его всего несколько раз в жизни посещало ощущение, словно он упускает что-то, словно он ошибся, и эта ошибка будет стоить ему головы. И Луи уже чувствует, как разрастается пропасть под ним, готовая в любую секунду сожрать его со всеми потрохами, но, чёрт возьми, если он действительно висит над этой бездонной ямой, подвешенный за ноги, то он не позволит никому, кроме себя самого, быть человеком, который перережет верёвку. Никогда больше.       Его сердце стучит где-то в горле, так и норовя выскользнуть, стоит ему только открыть рот, когда он складывает ладонь в форме буквы “С”, подносит её ко рту и кричит, просто надеясь, что всем вокруг будет плевать, а парень, которому предназначаются слова, всё-таки услышит их с первого раза между шумом автомобилей и сотней голосов прохожих, смешивающихся в одну неразборчивую кучу. — Эй, гуманоид!       Гарри оборачивается через секунду, и Луи выдыхает от облегчения, потому что ему не придётся кричать снова или бежать за парнем. Господи, как низко он пал. Гарри смотрит на него с вопросительным выражением и выглядит удивлённым, и Луи кусает щёку изнутри. Он медлит, думая о том, что не стоило идти на поводу у собственных чувств, поддаваясь секундному порыву, а потом кричит снова: — Я обычно ужинаю в восемь, — и улыбка расползается по лицу кудрявого. — Я готовлю, — кричит он в ответ, и Луи начинает замечать, как некоторые люди оборачиваются в их сторону, так что просто поднимает большие пальцы вверх, и потом быстро засовывает руки в передние карманы джинсов, не зная, должен ли он уйти прямо сейчас, или они будут переглядываться ещё какое-то время, стоя посреди улицы.       В конечном итоге, в него врезается какой-то мужчина в костюме, который сразу же начинает ворчать, и Луи отвлекается на извинения, а когда поднимает голову снова, кудрявого уже нет.       Луи стоит так ещё какое-то время, а затем достаёт телефон из кармана, ищет в списке контактов нужный, и отправляет сообщение даже не глядя на экран. я в дерьме       Он успевает пройти половину пути до дома, когда телефон вибрирует в кармане, и Луи громко цокает вслух, читая сообщение от Зейна. у тебя есть какие-то менее очевидные новости?       Он быстро печатает на ходу, даже не замечая, как сигнал светофора сменяется красным, когда он начинает переходить дорогу, и, поэтому, когда машина проносится за ним с громким сигналом, он дёргается от страха так сильно, что почти разбивает телефон. Ну вот, симпатичный парень только появился на горизонте, а жизнь Луи уже катится прямиком в ад. Когда он пишет сообщение в ответ, кончики его пальцев немного подрагивают. Он не уверен, в том ли причина, что он только что чуть не умер под колёсами машины, нарушая правила дорожного движения, или в том, что он действительно взволнован предстоящей встречей. ты придурок. я столкнулся с парнем из бара и он пригласил меня на свидание и…. я согласился????       Меньше, чем через минуту, его телефон звонит. Луи подавляет смешок, принимая вызов, и ещё до того, как подносит телефон к уху, слышит, как Малик кричит: — Когда?! — Господи, Зейн, если ты и дальше будешь так орать, клянусь, я внесу твой номер в чёрный список. — Если ты сейчас же не ответишь на все мои вопросы, я не помогу тебе выбрать одежду, засранец, ты думаешь, я не знаю, зачем ты мне позвонил? — Это ты позвонил мне, — осторожно вставляет Луи. — Ты играешь с огнём, Томмо, — угрожающе говорит Зейн, и, ладно, Луи готов терпеть это чувство в груди, с которым переворачивается его сердце, когда он думает о сегодняшнем ужине, если всё время до этого будет видеть перед собой Зейна, взволнованного ещё сильнее, чем сам Томлинсон. — Сегодня в восемь. У него. И он готовит. — О господи, у тебя наконец-то будет секс! — Малик восторженно смеётся, и продолжает, прежде, чем Луи успевает возразить. — Я буду у тебя в шесть, постарайся разобраться со своими волосами до моего прихода, иначе это займёт целую вечность!       Он сбрасывает вызов, и Луи пялится в экран смартфона, пока его ладони бессовестно потеют.

***

      Луи правда пытается провести время до прихода Зейна с пользой. Например, он два часа проводит напротив ноутбука, печатая и стирая снова, и снова, и снова, в попытках поймать за хвост идею, которая, Луи чувствует, буквально витает в воздухе, ускользая от него каждый раз, когда он приближается к ней настолько, что остаётся только протянуть руку и сжать её в кулаке. Примерно столько же времени он проводит перед шкафом, критически осматривая его содержимое и просто надеясь, что Зейн умён и хорош настолько, чтобы захватить несколько вещей из своего гардероба. Полчаса он занимается тем, что пялится в экран своего смартфона, то и дело собираясь написать Гарри и отменить встречу, ссылаясь на то, что в самый последний момент на него свалилось невероятно важное дело, отменить которое он просто не в состоянии. Ещё он тратит какое-то время на уборку квартиры. Одному богу известно, когда он последний раз занимался этим, но, оказывается, за корзиной для белья, стоящей в углу ванной, тоже собирается пыль.       Когда он обнаруживает себя, моющим плиту, которую использовал по назначению ровно два раза за всё то время, что живёт в этой квартире, то, наконец, понимает, что это нервное. Он садится на пол посреди кухни, всматриваясь в собственное отражение в дверце духовки, и пытается понять, что именно, какая последовательность событий, какой набор решений привёл его к текущей точке на карте его жизненного пути.       Он не сближался с людьми больше года. Не только в романтическом плане. Луи пытается думать об ужине с Гарри как об одном из сотни тех ужинов, которые он проводил в компании одного незнакомца за другим. Вот только этот явно не похож на все остальные. Потому что Луи заинтересован. И это что-то новенькое. На последнюю встречу с каким-то парнем, с которым он едва ли обменялся парой сообщений в приложении для знакомств, Луи пришёл в спортивных штанах, в которых до этого спал, и ушёл уже через полчаса, потому что отказался понимать, как можно считать Эндрю Гарфилда лучшим Человеком Пауком.       Он примирился с одиночеством и научился его не страшиться, принимая все возможности, открывшиеся перед ним в статусе свободного мужчины. Оставил попытки найти кого-то, с кем захотел бы проводить свободное время, кого мог бы впустить в свою жизнь чуть дальше собственной спальни. Так обычно происходит, когда тебя бросает человек, которому ты на протяжении четырёх лет жизни готов был отдать и сердце, и руку, и всё, прилагающееся к ним. Говоря высокопарно, как и принято в театре, Луи построил крепость вокруг себя и ещё одну вокруг своего сердца, которое кропотливо собирал по кусочкам последний год. Он больше не был заинтересован в чьей-то компании, и даже Зейна предпочитал держать на небольшом расстоянии, чтобы тот не смог в полной мере оценить ущерб, нанесённый Луи его последними отношениями. Хотя, быть может, думает Луи, если бы Зейн был в курсе, он бы не предпринимал таких отчаянных попыток свести его буквально с каждым парнем, с которым у него когда-либо случался “мэтч”.       Гарри — просто очередной парень, которых в жизни Луи было больше, чем достаточно, чтобы переживать об этом. Мужчина пытается убедить себя в этом, вот только что-то, то ли во взгляде кудрявого, то ли в том, как он растягивает гласные в словах, заставляет Луи нервничать и потеть. И он понятия не имеет о том, во что ввязывается.       В конечном итоге, к шести часам он уже настолько вымотан собственными переживаниями, что, когда по всей квартире разносится стук в дверь, Луи занят тем, что делает большой глоток вина прямиком из бутылки, которую откупорил минуту назад. Он проходит в сторону прихожей, отвлекаясь на своё отражение, и думает о том, что он не попадёт ни на какое свидание, потому что Зейн его убьёт. Он открывает замок и делает два больших шага вглубь прихожей, чтобы Малик не смог достать его прямо с порога. — Входи, — говорит он, и наблюдает за тем, как дёргается ручка двери, и как последняя распахивается, являя на пороге восьмое чудо света: Зейна Малика — персональную сваху Луи в естественной среде обитания.       Зейн тяжело дышит, переступая порог и держа в руках большую спортивную сумку. Луи надеется, что в ней лежат мыло и верёвка. Или килограмм снотворного. Или дробовик. Любой вариант сгодится. Зейн бросает на него ровно один взгляд, прежде чем кинуть сумку на пол. — Я попросил тебя всего об одной вещи, Луи, — он закатывает глаза и пускается в изображение пантомимы, в которой он сжимает шею Луи до тех пор, пока, как надеется сам Луи, он не задушит его окончательно. Этот вариант ему нравится даже больше, чем дробовик. — У меня были более важные дела! — возражает Луи и, о боже, он действительно жалок. — Это уже не имеет значения, — отмахивается парень, проходя в комнату. — Ты что, сделал уборку? — Тебе обязательно постоянно задавать так много вопросов?       Зейн кидает на него взгляд, полный презрения. Если бы Зейн был животным, то нет никаких сомнений в том, что он был бы котом, который следит за тобой каждую секунду, а когда ты спотыкаешься или разбиваешь тарелку, смотрит на тебя так, как будто ты — его пережёванный корм. — Скажи спасибо, что я вообще приехал. Не у тебя одного есть дела поважнее, ты, засранец, — Зейн возвращается в коридор за сумкой и, снова входя в комнату, ставит её на журнальный столик, открывая молнию. Луи хочет спросить, был ли он занят тем, что пересматривал “Гордость и предубеждение” в сто первый раз, перерисовывая эскизы нарядов в свой скетчбук, но прикусывает язык, потому что ему действительно нужна помощь. — Ты уже выбрал, в чём пойдёшь? — Ты здесь буквально для того, чтобы мне не пришлось думать хотя бы об этом! — И ты собираешься лишить меня возможности превратить весь этот фарс в показ мод с Луи Томлинсоном, величайшим снобом по части свиданий, в главной роли?       Луи закатывает глаза и жалеет о том дне, когда он познакомился с Зейном. Тот хмурит брови и сверлит Луи долгим, тяжёлым взглядом. Зейн — самый стильный человек, которого он знает. Но ещё он знает то, каким маньяком может становиться Малик, когда дело доходит до одежды. Никакого криминала, просто небольшая щепотка разговоров с тканями и ещё пакет булавок, который Зейн, без преувеличения, всегда таскает с собой, куда бы он не направлялся. Луи гадает, взял ли он его с собой и в этот раз, а потом замечает карман его джинсовки, сколотый таким количеством булавок, что ткани под ними даже не видно. Он сглатывает. — Хорошо, ладно, — он отмахивается от него и прислоняется губами к горлышку бутылки, делая несколько глотков до тех пор, пока Зейн не выхватывает её у него из рук. — У меня есть несколько вариантов, я вообще-то готовился к твоему приходу.       Зейн удовлетворённо хмыкает, пока Луи скрывается за перегородкой, отделяющей основную часть комнаты от зоны с кроватью. Он действительно подумал о паре самых успешных своих нарядов. Он правда провёл время с пользой. Не считая казуса с мытьём плиты. Людям свойственно ошибаться! Через пару минут он выходит обратно, одетый в голубые джинсы и свободную чёрную толстовку, и Зейн сразу же говорит короткое “нет”. Луи открывает рот, чтобы возразить, но парень демонстративно утыкается в свой телефон.       Жизнь Луи — это каменная дорожка посреди огромного болота, настолько узкая, что он вынужден идти прямо по мутной жиже одной ногой, чувствуя, как она утягивает его всё глубже и глубже с каждым шагом. — Снова нет, — говорит Зейн через пять минут, на этот раз позволяя Луи дойти до середины комнаты, и тот, сдерживая раздражённый вздох, уходит обратно.       В результате Луи стоит напротив зеркала, нервно одёргивая рукава своего любимого приталенного пиджака. На нём его лучшая пара джинсов и простая чёрная футболка с принтом, и он выглядит, ну, как Луи Томлинсон в его лучшие времена? Зейну не может не понравиться и это. — Ты не можешь пойти так, — когда Луи останавливается перед ним, Зейн складывает руки на груди, сидя на диване в окружении десятка пар джинсов и целого вороха кардиганов, футболок, лонгсливов, пуловеров, свитеров, толстовок, Луи даже не может поверить, что знает все эти названия. Дружба с Зейном явно влияет на него не так, как нужно. — Это ещё почему? — Луи стонет, обессиленно приземляясь на диван рядом с Зейном. Он уже вспотел и больше не выдержит ни одного переодевания. Малик игнорирует вопрос. — Что ты хочешь сказать своим внешним видом? — В каком смысле? — Луи тянется к бутылке, одиноко стоящей на столике, но Зейн шлёпает его по руке, и Луи вскрикивает от неожиданности, бросая в сторону друга недоумевающий взгляд. — Я имею в виду, что должна говорить твоя одежда? — Зейн, я даже не понимаю, что это значит, — Луи делает ещё одну, на этот раз успешную, попытку захватить вино и делает один большой глоток из бутылки, наслаждаясь тем, как оно совершает путь по пищеводу. — Хорошо, посмотри на меня и скажи, о чём говорит моя? — парень поднимается на ноги и вытягивается, как струна, опуская руки вдоль тела и несколько раз поворачиваясь к Луи разными сторонами, как будто он на подиуме. — Что у тебя проблемы с булавками? — Напомни, почему я вообще тебе помогаю? — раздражённо стонет Зейн, пряча лицо в ладонях и потирая глаза. — Потому что ты — лучший друг, которого только можно желать? — Прибереги свой талант в лизании задниц до встречи с кудрявым красавчиком, — бросает Зейн, и Луи прыскает, еле удерживая вино во рту. Зейн действительно лучший человек в его жизни. И самый полезный. И он выглядит более чем довольным собой, когда продолжает говорить. — Давай я объясню на его примере. Ты же помнишь, во что он был одет тогда в баре? — Вроде того, — Луи кивает, но не успевает ответить, потому что Зейн принимается говорить за него, расхаживая по центру квартиры, выглядя как профессор с деменцией, который читает лекцию перед пустой аудиторией, и Луи настроен исключительно скептически, поднимая одну бровь и откидываясь на спинку дивана. — На нём был чёрный свитер мелкой вязки, довольно потрёпанный, растянутый с одной стороны, местами распущенный, скорее всего, он связан с какими-то воспоминаниями из его жизни, а это значит, что объект наших наблюдений — человек довольно сентиментальный, склонный привязываться к вещам. Потом, узкие чёрные джинсы. Новые, но сама ткань тонкая, плюс прорези на коленях, он любит комфорт и стремится к простоте и удобству во всём.       Брови Луи ползут вверх. Он тысячу раз видел Зейна за работой, и знает, что он просто тащится от одежды, костюмов, моды, и всего, что стоит с ними рука об руку, но ему ни разу не доводилось спрашивать, почему именно это. И теперь он понимает. Мода — это не просто его страсть, это его способ общения с другими людьми, способ передачи невербальных сигналов. Это просто потрясающе. Одно дело, когда используешь это на театральной сцене, где цвет штор и длина юбки главной героини могут многое сказать о сюжете, но использовать это в жизни — совсем другой уровень познания. Прямо сейчас ему кажется, что Зейн — сверхчеловек. — Красным платком, который торчал из его заднего кармана, он скорее всего подвязывает волосы, — говорит Зейн, хмурясь и замолкая на мгновение, пока обдумывает что-то, а потом кивает сам себе и продолжает. —Хотя у него на запястье была резинка для волос, не знаю, носит ли он её постоянно, но если да, тогда платок это умышленный аксессуар. И это гораздо забавнее в таком случае. Ну, знаешь, есть такие люди, хаотичные по своей природе, которым ничего не стоит в одну секунду просто взять и уехать в другой город или даже страну, или уволиться с работы и начать заниматься садоводством, или, я не знаю, купить мотоцикл? — Что это за хрень, Малик? — И, наконец, ботинки, — Зейн смотрит на него с таким выражением на лице, как будто он только что придумал, как взломать Пентагон, и Луи кажется, что золотые ботинки говорят о Гарри либо то, что он абсолютно поехавший серийный убийца, либо то, что он фанат “Золушки”. — Ему всё равно, что о нём подумают другие. Он просто такой, какой есть, и ему не бывает стыдно за это. И каблук, о, поверь мне, это лучшая часть, он знает самого себя, и знает, что он хорош. И, скорее всего, он отлично трахается, так что это практически джек-пот, тебе осталось просто не облажаться.       Луи ошарашен настолько, что даже не обращает внимания на последнюю часть. Он нервно смеётся, думая о том, сколько раз Зейн видел его насквозь, учитывая то, что почти полгода Луи приходил на работу в одной и той же толстовке, даже не заботясь о том, чтобы стирать или гладить её хотя бы изредка. Потом он пролил на неё вино, и даже розовое пятно на рукаве не стало помехой к тому, чтобы продолжать носить её каждый день. Зейн наверняка сделал соответствующие выводы о том, насколько хорошо Луи трахается. Он аплодирует другу с ужасом и восторгом одновременно, пока тот кланяется в своей лучшей манере, улыбаясь от уха до уха, так что его глаза становятся похожи на щёлочки. — Это… У меня нет слов... Потрясающе? Просто в голове не укладывается, ты понял это только по его вещам? — Одежда — это не просто ткань, придуманная для того, чтобы скрыть наготу и защититься от холода, мой милый друг. — Ты просто обязан прочесть лекцию об этом! Я говорил тебе про учебный проект для школьников и студентов пару дней назад, помнишь? Я поговорю с мистером Пейном, уговорю его включить в программу курс об истории костюма! — Не знаю, чувак, я никогда не думал о том, чтобы преподавать, да и он навряд ли согласится, этот мистер, как ты там его назвал? — Пейн, — повторяет Луи. В его голове уже созрел план, и он не собирается отступать, особенно если несколько часов истории костюма в неделю для Зейна, означают несколько свободных часов в неделю для Луи. Плюс, все эти удивительные знания и полнейшую преданность своему делу действительно нельзя держать в одном человеке. Луи поступает великодушно, делая Зейну это предложение. — Мистер Пейн. — Звучит как-то чересчур знакомо, — он потирает шею и бросает взгляд на часы у себя на запястье. — В любом случае, пора использовать мой невероятный талант для того, чтобы ты выглядел просто потрясающе сегодня! — Как и всегда, — протягивает Луи, и Зейн смеётся, отмахиваясь от него и принимаясь рыться в сумке, которую принёс с собой. — Вот эти джинсы, — говорит он, кидая вышеупомянутый предмет одежды в сторону Луи, и тот даже умудряется поймать их рукой, которой не держит бутылку, — говорят: “я крутой и горячий”.       Луи недоверчиво осматривает простые чёрные джинсы, в которых он видел Зейна несколько раз до этого. Он узнаёт их, потому что замечает гравировку птицы на пуговице. Зейн тем временем уже копается в шкафу Томлинсона, пробегаясь тонкими пальцами по вешалкам с одеждой. — А вот этот свитер, — он, наконец, останавливается на одной вешалке и снимает её с рейла, тыкая в сторону Луи его старым свитером от Ральфа Лорена, который Зейн подарил ему после их первой совместной постановки, — скажет не только о том, что у тебя хороший вкус, но ещё и о том, что с тобой надо быть деликатным. Ну, ты понимаешь. — Так и задумано, что моя одежда — это буквально аллюзия на гейский секс?       Зейн сжимает губы в тонкую линию, стараясь не улыбнуться, и Луи хмурится в сторону друга, забирая свитер у него из рук, когда начинает переодеваться. — Так это настоящее свидание? — спрашивает Малик, и Луи хочет закатить глаза, потому что он никогда за всю свою карьеру ещё не слышал худшей имитации незаинтересованности. — Ужин у него, вино, свечи? — Можем мы пропустить ту часть, в которой я по какой-то причине ужасно волнуюсь перед свиданием с парнем, о котором ты знаешь больше, чем я сам? — язвит Луи, и этот дурацкий (но потрясающий) свитер колется, и мужчина снова возвращается к тому, с чего начал - потным ладоням и полнейшему беспорядку в голове. — Ты разрешишь мне хотя бы обувь выбрать самостоятельно? — Луи, у тебя в буквальном смысле стоит четыре пары одинаковых Vans в прихожей, сомневаюсь, что у тебя вообще может быть выбор, — Зейн перенимает его раздражённый тон, и Луи чувствует себя ужасным человеком и без этого. — Да, ты можешь надеть кеды, если ты спрашиваешь об этом, они скажут, что ты молод душой и совсем не склонен к тому, чтобы грубить друзьям. — Ха-ха, очень смешно, ты всего на год младше, и за сегодня уже дважды назвал меня засранцем. Они стоят посреди комнаты, улыбаясь друг другу, как полнейшие идиоты, и затем Луи не выдерживает напряжения, хихикая, и Зейн треплет его по голове, окидывая мужчину довольным взглядом. — Кстати, сколько ему лет? Он выглядит молодо, и, ну знаешь, эти ботинки, — Зейн играет бровями, и Луи шутит в ответ. — Ну, ему точно есть семнадцать, я видел его автомобильные права у него в руках сегодня, — он чувствует, как в горле становится ком, как только он заканчивает предложение. Зейн не смеётся, и Луи поднимает на него глаза, полные ужаса. — Луи, — он начинает предостерегающе, и тот перебивает. — Он говорил тогда в баре, что он… Он же не может… Господи, блять, я не уверен, что… Блять. Блять! — его сердце бьётся в самом центре груди, и он действительно не задумывался о том, что Гарри и правда выглядит очень молодо. Потому что всё это время отвлекался на то, что он выглядит привлекательно и сексуально. Луи Томлинсон вожделеет ребёнка. Он никогда ещё не падал так низко. Он пытается вспомнить хоть какую-нибудь деталь, которая сможет выдать возраст парня, и, когда находит такую, то просто застывает там, где стоит. — Я официально в дерьме. — Может быть, всё не так плохо? — пробует Малик, но осознание отпечатывается на лице Луи, когда он говорит. — Он цитировал мне Шекспира, Зейн. Кто ещё знает ёбаного Шекспира наизусть, кроме преподавателей драмы, фанатиков и студентов первого курса? О боже, я не могу это сделать... — Эй, Луи, — мягко говорит Зейн, беря его под руку. — Дыши, приятель. — Я отменю этот чёртов ужин прямо сейчас, — говорит он и начинает рыскать по комнате в поисках своего мобильника, и как раз в этот момент тот издаёт жалобный звук под грудой одежды на диване. Как кстати.       Луи спихивает одежду на пол, игнорируя возмущённые возгласы Зейна, и хватает телефон так крепко, словно это единственная соломинка, удерживающая Луи от того, чтобы провалиться в ледяную реку с бурным течением. Но и она ломается, как только Луи видит уведомление на экране. Это сообщение от Гарри. Он открывает его дрожащими пальцами и задерживает дыхание, просто надеясь, что парень внезапно простудился, отравился или уехал в другую страну и просит его отменить свидание. Но вместо этого он читает: у тебя же нет аллергии на спаржу? :)       Зейн заглядывает ему через плечо, прижимаясь щетинистой щекой, и Луи по-прежнему не дышит. — Во-первых, подростки не едят спаржу, — говорит он, и Луи пихает его локтем под рёбра. — А во-вторых, — продолжает он со сбитым дыханием. — Они используют эмодзи вместо скобок, так что ему точно больше двадцати. — А что говорит об этом его чёртова одежда? — ругается мужчина. — Томмо, — тон Зейна мягкий, когда он зовёт, и Луи вдыхает поглубже, потирая виски пальцами и концентрируясь на словах друга, как будто это какая-то мантра. — Сегодня пятница, и тебя позвал на ужин один из самых красивых парней, которого я когда-либо видел. От тебя не требуется ничего, кроме того, чтобы наслаждаться вечером и постараться не нарушать законы Великобритании, — Зейн прыскает на последнем слове, и Луи стонет. — Серьёзно, приятель, если ему вдруг окажется меньше восемнадцати, просто скинешь мне пустую смс, и я тут же перезвоню, навру, что моя собака блюёт уже третий раз, и я в панике и не знаю, что делать, Луи, ты мой единственный друг, спаси меня, молю! И ты просто уберёшься оттуда за секунду без всяких объяснений. — У тебя даже нет собаки, соври про сестру, — говорит Луи, и его слова смазываются, потому что он плотно прижимает ладони к лицу. В его жизни когда-нибудь хоть что-нибудь будет идти гладко? — Уверен, что мне не придётся, потому что у детей не бывает таких огромных рук. — Ты тоже заметил? — Они гигантские, чувак!       Всего на мгновение Луи становится легче. Он думает о словах Зейна и вспоминает утреннее напутствие Джеймса о том, чтобы хорошенько повеселиться на выходных перед тем, как им всем придётся засучить рукава, и затянуть пояса и, возможно, закатать брюки... Луи не знает, куда приведут его все эти аналогии, но решает, что ему действительно не мешало бы немного развеяться. — Почему бы тебе просто не расслабиться? — Зейн говорит осторожно и немного неуверенно, как бы прощупывая почву. — Потому что когда я расслабился в прошлый раз, то проснулся в его кровати и чуть не проебал собственный спектакль, — ему хочется огрызнуться, но тон, с которым он произносит последние слова, звучит скорее обессиленным. — И даже не потрахался при этом, Луи, это преступление против человечества!       Луи поднимает голову, и Зейн выглядит чудовищно возмущённым, запуская руки в свои короткие волосы. — Красивый, горячий и, судя по всему, чертовски милый парень заинтересован в тебе, Томмо, а ты только и делаешь, что ищешь оправдания. Клянусь, если ты умудришься проебать этот подарок судьбы, я сверну тебе шею! — они улыбаются друг другу, стоя посреди квартиры, и затем Зейн пихает друга в бок, подталкивая в сторону ванной комнаты. — Давай, Луи, у тебя мало времени, и тебе нужно принять душ, потому что ты пахнешь как человек, который драил кухню несколько часов подряд.       И Луи не стыдно, но он всё равно говорит Зейну, что ему не мешало бы заткнуться. Он залезает в душ, подставляя лицо струям воды, пока Зейн сидит возле двери в ванную комнату и не переставая болтает о новых костюмах.       Луи правда не помешал бы неплохой парень рядом, с которым можно просто проводить время, не задумываясь о том, что собственное сердце может быть в опасности. Хороший секс и никаких любовных драм, звучит действительно привлекательно. Луи зарёкся не влюбляться, и собирается придерживаться этого плана во что бы то ни стало. Один ужин не способен растопить его ледяное сердце, даже если будет приготовлен руками юного кудрявого ангела, спустившегося с небес. И, очевидно, Луи точно не против, если он сделает что-то с его заледеневшим телом, не знавшим ласки уже много месяцев. К тому же, Гарри отлично подходит для вечера пятницы. Он весёлый, водит мотоцикл и, судя по прошлым выходным, умеет отдыхать так, чтобы на утро следующего дня было настолько плохо, чтобы не осталось никаких сомнений в том, что до этого было очень хорошо. А Луи… Что ж, надо отдать ему должное, он действительно неплохой соблазнитель. Так что он просто собирается весело провести время. И если ему суждено сделать это в компании сексуального парня, который беспокоится о том, нет ли у него аллергии на продукты, что ж, так тому и быть!

***

      Он собирается постучать в дверь сразу же, как только окажется перед ней, не позволяя себе даже отдышаться после подъёма по лестнице. Он знает себя, и знает, что всего секунда секунда промедления будет стоить ему очередной порции сомнений. И, к тому же, в нём уже полбутылки белого сухого, так что, в целом, его настроение балансирует где-то между “слепая решительность” и “непристойный флирт”. В одной его руке — новенькая бутылка вина, которое отлично сочетается с овощами, раз уж теперь Луи ест спаржу, и он заносит свободную руку над дверью, чтобы постучать, но та распахивается в эту же секунду, и Луи так и застывает, потому что… Потому что на Гарри дурацкий розовый фартук, и его волосы убраны с затылка той самой красной банданой. Они оба немного пугаются, утыкаясь друг в друга практически носами от неожиданности, и Гарри неловко смеётся. Он раскрасневшийся, стоит на пороге собственного жилища с таким видом, как будто вообще никого не ждал сегодня, и это выглядит очаровательно и смешно, и Луи практически давится словами, которые оказываются у него на языке в тот момент, когда их взгляды встречаются, но всё же собирает по кусочкам своё развалившееся самообладание. — Поджидал меня под дверью, чтобы напугать? — спрашивает он, и Гарри закатывает глаза. — Я собирался задать тебе точно такой же вопрос, — отвечает он. В одной из его рук, которой он не держит дверную ручку, мусорный пакет, и Луи протягивает свободную руку вперёд, предлагая помощь, когда Гарри продолжает. — Но ты меня опередил. — Один ноль в мою пользу, — говорит Луи, пока хозяин квартиры меняет местами мешок с мусором и бутылку вина и затем стреляет взглядом куда-то вглубь коридора, за спину Томлинсона. — Мусоропровод рядом с дверью, ведущей на пожарную лестницу. Дверь будет открыта, когда ты вернёшься.       Луи разворачивается на пятках, не говоря ни слова. Он рад тому, что может помочь, и ещё тому, что у него появилась лишняя минута перед тем, как он попадёт в личное пространство Гарри, откуда, как думает Луи, будет совсем непросто вырваться обратно. Он уже проходил это. Парень говорит ему вслед, прежде чем закрыть дверь: — Если этот жест доброй воли нужен тебе лишь для того, чтобы вернуть себе звание джентльмена, можешь даже не пытаться.       Уголки губ Луи ползут вверх против его воли. Может быть, судьба и играет с ним в отвратительную игру, но она преподнесла ему практически на блюдечке парня с прекрасным чувством юмора, и если Луи Томлинсон чувствует благодарность и облегчение, когда в одной его руке пакет, полный мусора, миру вовсе не обязательно знать об этом. Он опускает мешок в карман мусоропровода, несколько секунд слушая, как тот ударяется о металлические стенки и, наконец, приземляется в груду остального мусора, и думает о том, что это неплохой путь для отступления, если что-то вдруг пойдёт не так. Он также думает о том, что Зейн действительно хороший друг и в случае необходимости сможет соврать об отравлении несуществующей собаки так хорошо, что даже Луи поверит, несмотря на отсутствие у Малика хоть какого-нибудь актёрского таланта. Так что он чувствует себя практически в безопасности, когда возвращается к двери, за которой его ждёт кудрявый. Луи всё же стучит несколько раз, прежде чем войти, чтобы Гарри был в курсе, что он вернулся. Он проскальзывает в тёмный коридор, и слышит голос, заглушенный звуком, с которым еда обычно жарится на сковороде. Боже, Луи не слышал его, кажется, с того дня, когда навещал семью на прошлое Рождество. — Я на кухне, почти закончил, чувствуй себя как дома! — кричит кудрявый, и Луи думает, что, если бы он сейчас действительно был дома, то драил бы кухонную плиту, словно сумасшедший.       Он проходит дальше, мимо двери, ведущей в кухню, и заглядывает внутрь лишь на мгновение. Гарри стоит к нему спиной, склонившись над одной из конфорок. Он одет в те же узкие джинсы, в которых Луи видел его в первый раз, и простую серую футболку, которая невероятно хорошо смотрится на его плечах. Особенно на контрасте с тем, как выделяется его талия, обвязанная фартуком. Луи тянется языком к уголку рта и мгновенно спохватывается, не желая выглядеть, как маньяк, подглядывающий за ничем не подозревающей жертвой, так что идёт дальше, в комнату.       Здесь ничего не изменилось с тех пор, когда он был в ней на прошлой неделе. Только теперь нет надоедливого солнца, бьющего из огромных окон, и только высокий торшер в углу комнаты освещает помещение тёплым жёлтым светом. У Луи есть несколько вопросов к практичности интерьерных решений, потому что кровать, стоящая в самом центре комнаты, выглядит так, как будто обрекает её хозяина на то, чтобы спотыкаться об неё каждое утро в моменты сборов. Это и не кровать вовсе, просто толстый матрас на деревянной подставке. Луи оглядывается, по сторонам и только сейчас замечает, как стерильно вокруг него. Ни вещей, ни фотографий, вообще никаких следов пребывания здесь человека. Рядом с торшером - несколько пустых полок и большое кресло, на подлокотнике которого лежит смартфон. Из динамиков тихо играет Kings of Leon, и Луи старается не думать о том, каким классным мог бы быть секс под песню Sex on Fire прямо в этом дурацком зелёном кресле. Ему не стоило налегать на вино перед свиданием. Он возвращается на кухню в более томном настроении, облокачиваясь спиной о стену, когда говорит: — Ты переехал сюда недавно?       Гарри оборачивается. На его лице уже привычная улыбка, и он отвечает, не медля ни секунды и не отвлекаясь от готовки. — Я приехал в Манчестер в прошлую пятницу, это даже не моя квартира. Приятель позволил остановиться у него, пока он в командировке или что-то типа того. — И твой приятель знает, чем ты здесь занимаешься? — спрашивает Луи, отталкиваясь от стены и медленно шагая в сторону кудрявого, намереваясь заглянуть ему через плечо и, возможно, украсть кусочек чего-нибудь съедобного. Он действительно голоден. — А чем я здесь занимаюсь? — Гарри разворачивается к нему всем телом, как только Луи подходит достаточно близко, так что теперь они стоят практически нос к носу, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство друг друга, и Луи приходится немного вздёрнуть подбородок, чтобы посмотреть Гарри в глаза.       Между их телами всего несколько сантиметров, и Луи чувствует тепло, исходящее от Гарри, и испытывает смертельное желание податься вперёд, чтобы и этих крупиц свободного пространства не осталось. Он выдерживает лирическую паузу, блуждая взглядом по идеальному лицу Гарри и задумываясь над тем, чувствует ли парень напротив, как искрится воздух вокруг них, или Луи просто сошёл с ума? Ему определённо не стоило пить, он постарается запомнить, что алкоголь делает его более восприимчивым, чем он хотел бы чувствовать. — Приводишь незнакомцев в его постель, — беззастенчиво отвечает Луи, чувствуя непреодолимое желание смутить кудрявого, желая увидеть, как румянец займёт место на его щеках. — Во-первых, технически, мы не были незнакомцами. А во-вторых, Луи, ты был настолько пьян, что даже не стоял на ногах. Так что мне пришлось раздевать тебя, и это не было сексуально, — Гарри смеётся, откидывая голову назад.       Луи чувствует, как румянец ползёт вверх по его собственному лицу, обжигая кожу. Мужчина задыхается, стараясь выглядеть ещё более оскорблённым, чем он себя чувствует. — Ты мог бы хотя бы сделать вид, Гарольд, — он старается звучать беспечно, но чувствует, как ускоряется его собственный пульс. — Откроешь вино, пока я раскладываю еду по тарелкам? — Гарри разворачивается обратно, поворачивая рычажок на плите, что заставляет огонь под сковородой погаснуть.       Момент разрушен. Луи срывает этикетку с горлышка бутылки и поворачивается в сторону парня, но тот даже не смотрит в ответ, занятый тем, что выкладывает проклятую спаржу на большие тарелки. Луи молчит. Он не понимает правил игры, в которую ввязался, и это заставляет его чувствовать себя потерянно. Он отлично ладит с людьми и может найти подход буквально к любому человеку на всей чёртовой Земле, но этот парень сбивает его с толку. Стоит Луи сделать шаг вперёд, как Гарри отступает, но как только Луи отступает сам, парень шагает в его сторону с удвоенной силой. Всё это похоже на какой-то нелепый танец, и это отчасти забавно, но Луи запутался и даже не может ответить на вопрос, флиртует ли с ним Гарри. Возможно, это просто то, какой он человек. Возможно, он даже не считает Луи сексуально привлекательным. Это всё одна большая шутка. Он ждёт, что из-за угла выскочат люди с камерами, и вздыхает. Ему вообще не стоило приходить. — Это не было сексуально, но, если хочешь знать, твоя задница в боксерах смотрится даже лучше, чем в этих джинсах, — Луи как раз ввинчивает штопор в пробку, когда Гарри говорит это совершенно будничным тоном, и где-то на задворках мирозданья взрывается звезда. Луи никогда не вернёт эти джинсы Зейну, даже если это поставит под угрозу их дружбу. — А что кодекс джентльменов говорит о комплиментах задницам незнакомцев? — быстро отвечает он, чтобы у парня не было даже крошечного шанса заметить смущение в лице Луи. — Мы не незнакомцы, Луи. Мы спали в одной кровати, это делает нас практически лучшими друзьями. — Что мне надо сделать, чтобы ты перестал напоминать мне о той ужасной ночи? — стонет мужчина.       Гарри дуется, ставя две тарелки на противоположные края стола. — Я думал, тебе было весело! — Было бы ещё веселее, если бы я помнил хоть что-то. — О господи, ты же это не серьёзно? — Гарри застывает на месте, держа в руках два бокала для вина, которые только что достал из верхнего ящика. — Или ты уже в том возрасте, когда события прошедшей вечеринки не восстановить без посторонней помощи? — А ты? — быстро парирует Луи. Сердце бьётся у него в горле.       Гарри снисходительно улыбается. — То есть, вообще ничего? — Только пару отрывков, — сдаётся Томлинсон. — Но они не имеют никакого смысла вне контекста. — И даже то, как ты танцевал на барной стойке? — спрашивает кудрявый, и Луи вскидывает голову, когда пробка, которую он вытягивает из горлышка, издаёт глухой чпокающий звук. — Что, — просто говорит он, и это даже не вопрос. В его лёгких нет ни капли воздуха. Воздуха, кажется, вообще больше не существует. — Ради всего святого, — Гарри смеётся, хватаясь за живот, и липкое чувство неловкости затапливает Луи с ног до головы. — А как ты грозился надрать задницу тому вышибале? Тебя пришлось оттаскивать сразу нескольким людям. — Я не… — он хватает воздух ртом. — О боже... — Погоди, а караоке?       Луи трезвеет за секунду. Он открывает рот в абсолютной беспомощности, как рыба, выброшенная на берег волной, целиком и полностью состоящей из сожалений о прожитой жизни. Он пытается вспомнить хоть что-то из того, о чём говорит ему Гарри, но очень быстро понимает, что предпочёл бы вообще никогда и ничего не знать. Он прячет лицо в ладонях, рассыпаясь извинениями, и чувствует себя просто отвратительно, учитывая то, что последний раз, когда он был в караоке, Зейну пришлось силой уводить его со сцены, потому что он заказал My Heart Will Go On семь раз подряд и почти разрыдался во время третьего из них. Он мучительно стонет, опускаясь на один из стульев, и Гарри оглушительно смеётся, от чего у Луи в буквальном смысле начинает болеть голова. — Чёрт, Луи, я пошутил, — говорит он, отдышавшись. — Ты бы видел своё лицо! — Подлец! — кричит мужчина. Он чувствует, как адреналин растекается по его венам вместе с волной сильнейшего облегчения.       Он смотрит на Гарри, и на лице того расплывается чистый восторг от того, что он смог разыграть мужчину. Его губы растянуты в широкой улыбке, и глаза блестят, когда он вытирает слёзы, скопившиеся в уголках глаз, краем фартука. Этот вид, думает Луи, стоит того, чтобы в течение нескольких минут чувствовать жуткий стыд. — И никакого караоке? — тихо спрашивает он. — Обещаю. Мы всего лишь танцевали в парочке клубов несколько часов напролёт, а потом ты буквально повис на мне, и я привёл тебя сюда, потому что ты даже не смог назвать мне свой адрес. — Что ж, это уже не так унизительно, как танцы на барной стойке, но я всё равно хотел бы извиниться перед тобой. Обычно я не веду себя так при первом знакомстве.       Гарри пожимает плечами, забирая бутылку из рук Луи. Их пальцы соприкасаются на долю секунды, и Гарри смотрит ему прямо в глаза, когда говорит: — Это было лучшее первое знакомство за весь двадцать один год моей жизни.       И Луи чувствует, как огромный камень падает с его плеч. Семь лет это, конечно, существенно, но он, по крайней мере, официально не вне закона. Он улыбается, когда Гарри кивает в сторону стола и занимает место напротив Луи, передавая ему наполненный бокал.       Следующие пару часов они занимаются тем, что едят и разговаривают без умолку, и Луи узнаёт о Гарри всё, что только можно. Его фамилия — Стайлс, и один из его предков участвовал в колонизации Новой Англии в числе первых. Он родился в Чешире, и это объясняет британский акцент, но переехал в Штаты (и вот, думает Луи, что является лучшим аргументом в пользу наличия в его гардеробе блестящих ботинок), когда ему не было и пяти лет, из-за развода родителей. В школе он играл в футбол и занимался музыкой, а ещё работал в маленькой пекарне. Гарри рассказывает ему о своём прослушивании на конкурсе талантов, когда ему было шестнадцать, и та часть, где его тошнит от волнения прямо перед выходом на сцену, заставляет Луи смеяться до слёз. — Пока я стоял перед судьями, у меня на рубашке была переваренная мной же брокколи, Луи, ты не имеешь права смеяться! — Перед своим первым спектаклем я потерял сознание за кулисами, пока наставлял труппу, так что давать первые указания пришлось моему дизайнеру по костюмам, — говорит Томлинсон, наконец, отдышавшись. — Если бы после этого мне пришлось выйти на сцену, я бы, наверное, обделался прямо перед всем залом. Даже это было бы не так плохо, как сама постановка. — Не верится, что всё было так ужасно, как ты говоришь, — Гарри качает головой, откидываясь на стуле.       На его лице играет полуулыбка, и поза настолько расслабленная, что Луи неосознанно зеркалит её, чувствуя, как расслабляется каждая его клеточка. Он и забыл, что может чувствовать себя настолько комфортно в чьей-то компании. Он пожимает плечами, списывая провал постановки на то, что был слишком смел и неопытен, и в его окружении не было никого, кто мог бы объективно оценить качество сценария. Даже Джеймс оказался слеп, полностью очарованный талантом своего ученика, так что, после этого Луи несколько сезонов подряд ставил только классику, страшась очередного провала как огня. — Но ты не сдался, — говорит Гарри. — И вот он ты, главный режиссёр Маленькой сцены Манчестерского театра, получивший известность благодаря пьесе с оригинальным сценарием и авторскому переложению русских классиков… — Ты серьёзно цитируешь мне Википедию? Сколько ещё бесполезной информации хранится в этой кудрявой голове? — он игриво закатывает глаза. — Включая оригинальные тексты Шекспира, что, кстати, бессмысленно настолько же, насколько прекрасно.. — Я готовился к нашему свиданию, мистер Томлинсон, — Гарри перебивает его и смеётся, поправляя ворот футботки.       Мистер Томлинсон сглатывает. Его фамилия, произнесённая голосом кудрявого, звучит совершенно особенно, и Луи следит за движениями его пальцев, подушечки которых касаются порозовевшей кожи в районе ямочки между ключицами, а затем, загипнотизированный, несколько раз моргает, мысленно возвращаясь к теме разговора. Ему срочно нужно перевести тему, пока это замешательство не переросло в чувство, которое нервно теплится в самом низу живота Луи. — А что насчёт тебя? — спрашивает он, и Гарри смотрит вопросительно. — Ты сдался? — О, я сходил ещё на пару прослушиваний, но безрезультатно, — он делает неопределённый жест рукой, прежде чем опускает её на ножку бокала, обхватывая её двумя пальцами и прокручивая. — Оказалось, что сцена это действительно не моё. За кулисами я чувствую себя гораздо раскованнее. У тебя гораздо больше свободы, когда тебя не видят, а только слушают.       Луи наклоняет голову набок, молча прося его продолжать, и Гарри начинает издалека. После провала его так и не начавшейся карьеры музыканта и окончания школы он перебрался в Лос-Анджелес, где поступил в Калифорнийский университет на кафедру юридического права. Примерно в то же время он начал искать подработку, чтобы снимать квартиру вместе со своей старшей сестрой, и случайно наткнулся на одного парня, который оказался начинающим артистом и нуждался в ассистенте.       Он платил не очень много, но был невероятно талантливым музыкантом, и первое время Гарри просто был мальчиком на побегушках, приносил кофе, организовывал встречи с продюсерами, и всё в этом духе. — Всё окупалось тем, что я практически каждый день по несколько часов мог торчать в студии, вокруг всех этих музыкантов, инструментов, — он улыбается, пока рассказывает, и Луи вспоминает о том времени, когда сам сбегал с занятий в школе только для того, чтобы посидеть за кулисами в городском театре, часами наблюдая за всей этой суетой, которая манила каждую клеточку его души. Так что он полностью понимает Гарри, кладя подбородок на ладонь, пока слушает. — А потом всё как-то завертелось, и мы стали приятелями, я начал помогать ему с музыкой, вносил правки в тексты, чтобы они звучали лучше, а потом показал ему песни своего сочинения и, ну, он выкупил их у меня для своего первого альбома. И всем, вроде как, это понравилось.       Его глаза блестят, и он смотрит куда-то в центр стола, улыбаясь так, словно до сих пор не верит, что всё это происходило с ним. — Ну и, в общем-то, после премьеры альбома ещё несколько музыкантов узнали о том, что тексты мои, и я стал писать для них тоже. А потом Найл позвал меня с ним в тур, и я подумал, что моя мечта о музыкальной карьере действительно сбывается, просто немного не так, как я загадывал изначально, и я бросил университет после второго курса, потому что времени на всё сразу перестало хватать, а мне хотелось полностью окунуться в музыку. И вот я здесь, Гарри Эдвард Стайлс, автор песен и музыкант.       Луи смотрит прямо ему в глаза, когда Гарри замолкает. — Моя статья на Википедии гораздо короче, чем твоя, и в ней даже нет фотографии — шутит Гарри, когда пауза затягивается, но мужчина его перебивает. — Лучше бы её не было в моей статье, — говорит Луи с содроганием, а затем до него вдруг доходит. — Погоди, Найл, в смысле, Найл Хоран? — спрашивает он, отставляя в центр стола полупустой бокал. — Найл Хоран, который известный певец, поёт песни твоего сочинения? — Ага, — говорит Гарри так просто, как будто это вообще ничего не значит. — Погоди ещё раз. Этот твой приятель, в квартире которого мы прямо сейчас находимся… — Ага, — коротко бросает он, и Луи не может поверить, что сидит на стуле, который выбирал музыкант, оба альбома которого добавлены в его плейлист, напротив человека, который их написал. — Я обязательно вас познакомлю, когда он вернётся, он тебе понравится.       Луи кивает. Гарри возвращается к историям о своём детстве, и Томлинсон только изредка вставляет забавные комментарии, стараясь смутить парня, но делает это уже не так усердно, потому что ему действительно интересно просто слушать. Если бы Луи не знал, что ему всего двадцать один год, то никогда бы так не подумал. Да, он предвзят, но только потому, что и сам был молодым и глупым. Возможно, не таким талантливым, как Гарри, но тот — и это поражает Луи больше всего — даже не выглядит как раздолбай, хотя в таком возрасте для этого не нужны веские причины. От двадцатиоднолетнего в Гарри только воля к жизни. И, возможно, абсолютно ничем не обоснованное выражение восторга на лице. Со взрослыми такого обычно не случается. — Почему Манчестер? — вдруг спрашивает Луи, прерывая рассказ кудрявого о своей первой кошке по кличке Дарси. — В каком смысле? — Ты не был в Англии, сколько, больше пятнадцати лет? И теперь город, в котором ты решаешь остановиться, это дурацкий Манчестер. Почему? — О, ну, — Гарри замолкает, словно ему нужно время для поиска ответа. — Найл сейчас отдыхает после тура, так что у меня небольшой творческий отпуск, и я действительно не был в Англии с тех пор, как родители разъехались, и теперь, вроде как, нахожусь в поиске своих корней? Моя мама выросла в этом городе, и я думаю, что, пожив здесь хоть немного, я смогу лучше себя понять? — он звучит очень неуверенно, словно отвечает не так, как хотел, или так, как будто не хотел, чтобы его ответ кто-то слышал. — Звучит очень романтично, — комментирует Луи в итоге, беззлобно, без тени усмешки на лице и Гарри, кажется, благодарен, бесшумно выдыхая, Луи только замечает, как движутся его плечи. — Манчестер романтичный, — говорит Гарри, и Томлинсон недоверчиво щурится в его сторону. — Я уже рассказывал, что в первый же вечер моего пребывания здесь я встретил потрясающего парня, с которым провёл потрясающую ночь? — Ради всего святого, я думал, мы договорились не вспоминать об этом! — мужчина возмущённо пищит, пока кудрявый давится смехом. — Я обязательно напишу песню об этом, — говорит он, и Луи впервые задумывается о том, что, возможно, ему стоит поменьше наговаривать на судьбу.       Гарри очаровательный, весёлый, он прекрасный собеседник и, господи боже мой, да простит его собственная мать, но Луи съел всю спаржу со своей тарелки и даже попросил добавки. Это феноменально, так что спустя несколько часов непрекращающихся разговоров, мужчина понимает, что он немного сильнее в дерьме, чем ожидал с самого начала. Гарри не просто симпатичный или горячий. Он не пустышка. И хорошее чувство юмора вместе с парой неплохих бицепсов, очевидно, не единственное, что есть у него за душой. Он интересен Луи как человек, и это переворачивает ситуацию на сто восемьдесят градусов. Таких парней, как он, нельзя просто трахнуть и беспечно свалить в закат, и, если честно, Луи даже немного расстроен. Не то чтобы он из тех людей, кого заботят чужие чувства, но он действительно не собирается так поступать с Гарри. Даже если его рот после пары бокалов красного вина выглядит так, словно он целовался несколько часов напролёт, а кудри небрежно лежат на плечах, тяжёлые и растрёпанные, как после хорошего секса. Луи очень хочет увидеть, каким может быть лицо Гарри после секса, если даже после ужина он выглядит так, как будто его хорошенько оттрахали.       Глоток вина застревает в его горле от этой мысли, и он осознаёт, что совершенно не слушал то, о чём Гарри говорил ему последние пару минут. Он, очевидно, выпил уже гораздо больше, чем собирался, но вместо чувства вины испытывает только странное предвкушение, когда, ёрзая на стуле, возвращает всё своё внимание медленной речи Гарри.       Оставшуюся часть вечера и всю ночь они проводят в городе, бродя по улицам и сменяя один бар другим. Они выпивают по шоту в каждом, играют в бильярд, и Луи уже настолько пьян, что каждый раз путает шары, закатывая в лунку то полосатые, то сплошные, и Гарри смеётся где-то совсем рядом с ним, и Луи изнывает от желания скинуть на пол все шары, чтобы разложить кудрявого прямо на зелёном сукне и целую вечность вылизывать его шею.       В конце концов, они выбирают в качестве последнего пристанища какой-то клуб, забитый потными телами, и протискиваются в самый центр, танцуя под ужасные ремиксы популярных песен и прижимаясь друг к другу теснее, чем нужно. Только потому, что танцпол забит до отвала — Луи держит это в голове. Их лбы соприкасаются, и если они оба, не отрываясь ни на секунду, смотрят друг другу в глаза всё то время, пока в полный голос подпевают доносящемуся из динамиков “Sweet love, all night long*”, это точно не значит ничего особенного, даже если голос Луи срывается, а ладони, покоящиеся на талии кудрявого, искрятся. Он чувствует себя молодым и, он даже не знает… Может быть, счастливым? Это абсолютно дезориентирует и охуеть как пугает, но он думает, что может справиться с этим сегодня. Особенно тогда, когда Гарри смеётся, пряча лицо в изгиб шеи Луи, тёплый и влажный от слишком долгих танцев.

***

      Парой часов позже Луи вваливается в собственную квартиру, возможно, только чуть-чуть громче обычного хлопая дверью. Они с Гарри разошлись десятью минутами ранее, после того, как Луи прошёлся по бордюру и поочерёдно коснулся пальцами правой и левой руки собственного носа с закрытыми глазами, чтобы доказать кудрявому, что он в состоянии найти собственный дом. Так что, прямо сейчас он плетётся к кровати, игнорируя прямую необходимость по очереди и не путая последовательность: отлить, почистить зубы, выпить литр воды и съесть горсть анальгина. Он даже не пытается стащить с себя узкие джинсы Зейна, а только снимает свитер, откидывая его в неизвестном направлении, прежде чем падает лицом в подушку. На часах половина седьмого утра, и он мычит в наволочку, вжимаясь лицом в прохладную ткань ещё сильнее, чтобы стереть с лица тупую улыбку, которая растягивает его щёки в разные стороны. Сладкий запах Гарри везде, где только можно, как будто кто-то разбил в самом центре его квартиры флакон с концентратом клубники, юной непосредственности и секса, от чего у Луи кружится голова. Он позволяет своим мыслям свободно течь, и, вероятнее всего, это первая и фатальная тактическая ошибка в его плане. Потому что, проваливаясь в беспокойный утренний сон, полный сожалений о последних пяти шотах и сигарете, одолженной у каких-то девушек на выходе из клуба, он думает о том, что, может быть Шекспир и был позёром, но был чертовски прав. Любовь бежит от тех, кто гонится за нею, а тем, кто прочь бежит, кидается на шею*.