All Of Your Glory

***

      Гарри обвивает его плечи своими длинными руками, и Луи нетерпеливо стонет ему в рот. Одежда уже валяется где-то в стороне, так что они наконец-то соприкасаются кожа к коже, и Луи практически обжигается об это чувство. Он хотел этого с самой первой секунды, и теперь он больше не намерен думать. Только делать, делать, и делать. Целовать, кусать и касаться. Облизывать, сжимать, и всё в этом духе.       Грудь Гарри широкая и сильная напротив его собственной, и он чувствует жар крепкого тела, распаляющий их обоих всё сильнее с каждой секундой, так что, к тому времени, когда Гарри обхватывает ногами его талию, у мужчины нет ни единого шанса на то, чтобы оставаться в порядке. И он стонет, и толкается бёдрами вперёд, встречаясь с подрагивающими бёдрами Гарри в середине пути.       Сердце Луи оглушительно бьётся в самом центре грудной клетки, когда он просыпается, потный и абсолютно разочарованный. В основном по той причине, что издаёт такой звук, от которого ему в следующую же секунду становится стыдно. Он оглядывается по сторонам, словно кто-то может поймать его, залезть в голову и вытащить оттуда все самые грязные мысли, всё ещё тяжело дыша и стискивая зубы. В квартире пусто и темно, солнце пока не встало, так что, вероятно, сейчас запредельно рано даже для утра понедельника, но нет никаких шансов на то, что он сможет заснуть снова. Его ноги путаются в одеяле, когда он предпринимает попытку сесть на кровати.       Влажная грудь вздымается вверх-вниз с каждым рваным вздохом. Призраки ощущений из сна витают вокруг него, и Луи кожей чувствует прикосновения чужих рук к своим бёдрам, плечам и шее. Чувствует вкус чужих губ и упивается настойчивостью языка. Он практически болезненно возбуждён. Луи мечется только секунду, прежде чем обхватить себя рукой сквозь тонкое одеяло. Он шипит, чувствуя, как пульсирует горячая плоть. Блять. Пальцы свободной руки впутываются в волосы, слегка оттягивая, царапая кожу головы короткими ногтями, и, откидываясь обратно на подушки, Луи кончает всего через несколько секунд, скуля и толкаясь навстречу своему кулаку в беспорядочном темпе. — Блять, — беспомощно ругается он, бросая мученический взгляд на мокрое пятно, расплывающееся на ткани его постельного белья. Он чувствует себя липким, грязным и совершенно разбитым. Его ждёт отличная неделя.       На часах половина шестого утра. Сегодня большой день, и он должен быть в театре к девяти, так что решает использовать всё это время, любезно предоставленное ему чёртовой судьбой, на то, чтобы привести себя в порядок и избавиться от тревоги, поселившейся в кончиках пальцев ещё вчера вечером. Не то, чтобы он нервничал. На самом деле Луи чувствует только охуенно сильное предвкушение, которое ощущается так, словно кто-то пустил по венам рой пчёл, оглушительно зудящих под кожей. Томлинсон знает, чего стоит, и знает, что справится, но его сердце всё равно ускоряется при мысли о том, что они действительно собираются это сделать. Первый в Англии образовательный проект для школьников и студентов со всей страны. И Луи является его частью. Он действительно взволнован. Даже если первое время в театре не будет учеников, а самого Луи ждёт только бесконечное количество часов бумажной подготовительной работы, он хочет этого каждой клеточкой души. Как будто он спал всё это время, и теперь вышел из летаргического сна, всем телом ощущая, что он на самом деле жив. Как иронично. Он встаёт с кровати одним решительным движением, комкая одеяло и бросая его в стиральную машину по пути в ванную.       Он провёл выходные в приятных заботах. Финальный прогон пьесы днём в субботу Луи, не успевший протрезветь к этому времени, делегировал старшему помощнику режиссёра, и в результате всё прошло просто отлично, учитывая, что само выступление оказалось даже лучше первых двух. Луи аплодировал стоя, пока его грудь распирала глупая гордость. Позже вечером он несколько часов кряду висел на телефоне с мамой. Они давно не разговаривали, потому что Луи был занят подготовкой к премьере, и обычно это самое стрессовое время, когда у него нет возможности даже нормально питаться и спать, так что он благодарен семье за то, что они на него не давят. Но сейчас даже бесконечные вопросы матери о его самочувствии не раздражают его. К тому же, он скучает по ней и девочкам. К тому же, его мысли витают далеко-далеко там, где его руки лежат на узких бёдрах Гарри Стайлса, пока сам он вычерчивает ими восьмёрки в такт оглушающей музыке. Всё не так плохо, как звучит.       Пятница была… отличной. На самом деле. Он давно так не веселился. Даже с Зейном. Именно поэтому он и зовёт его в гости днём в воскресенье (первую половину он занят тем, что в сотый раз перечитывает документацию по проекту), и они проводят время на диване в окружении коробок из под пиццы и десятка бутылок безалкогольного пива (потому что они взрослые и ответственные люди, которым рано утром следующего дня вставать на работу). Зейн, конечно же, пребывает в состоянии агрессивного любопытства первые несколько часов, желая получить как можно больше деталей о прошедшем свидании. Но Луи непреклонен, только кратко резюмируя культурную программу его свидания с Гарри и пересказывая несколько подробностей из жизни кудрявого. И он абсолютно точно не упоминает о том, что его тупое сердце по причине, известной, наверное, одному богу, пропускает удары, стоит только самому Луи подумать о шоколадных кудрях, спадающих на плечи, или глазах, зелёных настолько, что это практически больно. Вместо этого мысленно он концентрируется на узких бёдрах, длинных, гладких пальцах и совершенно незаконно красных губах. Так ему спокойнее. В конце концов, они с Зейном просто смотрят фильмы, лениво переговариваясь, и расходятся только ближе к полуночи.       В целом, к утру понедельника Луи чувствует себя свежим и готовым к работе. Он, очевидно, сексуально неудовлетворён, но это не сможет помешать ему в театре. Когда он на сцене или за кулисами, все остальные потребности, включая самые базовые, просто перестают существовать в его маленьком мире. Театр — это его мыльный пузырь. И ему на самом деле не терпится начать.       Мёртвым грузом висит только сценарий пьесы, но, стоя под горячими струями воды, Луи думает, что перепробовал уже достаточно методов, которые должны были заставить его работать, так что он просто даст себе немного времени, отпустит ситуацию. Ему нужно немного расслабиться, войти в поток и, кто знает, может быть, гениальная идея поджидает его где-то за углом прямо сейчас? Ему просто нужно перестать её искать, и тогда она найдёт его сама.       Луи всё равно опаздывает в театр. Даже несмотря на то, что встал на два часа раньше запланированного времени. Он чувствует себя отвратительно неловко, зная, что остальные уже собрались в зале, и Джеймс прямо сейчас с вероятностью в девяносто девять процентов занимается тем, что пытается прикрыть задницу своего лучшего режиссёра перед мистером Пейном, ссылаясь на напряжённый график и работу допоздна. Луи волнуется перед встречей, потому что единственное, что он знает о загадочном мистере Пейне, это то, что он феноменальный хореограф. И, судя по всему, невероятный благодетель. Он представляет его мужчиной лет пятидесяти, в меру нудным, в меру увлечённым делом, с благородной сединой в висках и, может быть, небольшим животиком. Или бывшие танцоры балета сохраняют физическую форму до самой смерти? Он проливает кофе на свои брюки на бегу, отвлекаясь от мыслей, и благодарит самого господа за то, что несколько минут назад, выбирая между серыми и чёрными, выбрал вторые. Всем было бы вдвойне неловко, явись он на встречу с мокрым пятном прямо между ног.       Когда он вваливается в зал через главную дверь, толкая её плечом, в одной его руке — чёртов стакан остывшего кофе, в другой — папка с документами, помогающая ему выглядеть и чувствовать себя солидно. Зейн научил его этому трюку. Луи сразу замечает Джеймса, стоящего в самом центре. Тот переводит взгляд на Томлинсона и многозначительно поднимает брови, из-за чего Луи практически переходит на бег. Второй человек стоит к нему спиной. Он одет в простые джинсы и белую футболку и выглядит достаточно крепким, а его поза расслаблена, и Луи резко выдыхает, собираясь с мыслями, прежде чем запрыгнуть на сцену. — Джентльмены, — вкрадчиво начинает он, подходя ближе. — Что я пропустил? — Доброе утро, Луи, — Джеймс отвечает первым, разворачиваясь к режиссёру всем телом, и указывает на второго мужчину. — Позволь представить тебе нашего идейного вдохновителя и коллегу-       Луи останавливается в шаге от них двоих, когда мужчина поворачивается к нему лицом и… Вау. Это не пятидесятилетний танцовщик в завязке. — Мистер Пейн, — коротко приветствует Луи, протягивая руку перед собой для рукопожатия. — Просто Лиам, — отвечает он, пожимая руку режиссёра, и вокруг его глаз образуются морщинки от такой улыбки, которая обволакивает теплом с ног до головы.       Луи определённо нужно было погуглить имя этого человека перед тем, как весь воздух покинул его лёгкие. Лиам выглядит очень привлекательно. Он немного выше Луи и едва ли старше его самого, и он не выглядит как танцор балета с его короткой стрижкой и небольшой расслабленной щетиной, с золотой цепью на шее и всеми этими татуировками, и бицепсами, обтянутыми рукавами футболки. — Большая честь, — говорит Лиам, и Луи отмирает, понимая, что всё ещё держит руку мистера Лиама в своей. Господи, Зейн будет в полном восторге. — Я как раз говорил Джеймсу, что мне ужасно повезло, что вы согласились взять проект в работу. Я ещё не видел театр целиком, но уже чувствую, что это идеальное место! — он взволнованно взмахивает руками, оглядывая зал, в котором они находятся, и возвращает взгляд обратно на лицо Луи. Он выглядит как возбуждённый перед прогулкой щенок, вот что, думает Луи. — Во всяком случае, это лучше, чем Ковент Гарден, — говорит он, и Джеймс, кажется, собирается его одёрнуть, но Луи продолжает прежде, чем директор успевает что-то сказать. — Чему они вообще могут научить подрастающее поколение? Снобизму?       К счастью, Лиам смеётся. Джеймс выглядит так, как будто только что избежал столкновения с поездом. Он заметно нервничает, поправляя свой галстук, когда обращается к Луи. — Будь добр, покажи мистеру Пейну, Лиаму, наш театр, я буду ждать вас в кабинете после обеда. Нам нужно очень многое обсудить перед тем, как мы приступим, — он хлопает в ладоши, и это выглядит очень по-режиссёрски, Луи обязательно возьмёт это себе на заметку, и затем разворачивается на каблуках своих туфель, исчезая за кулисами.       Они по-прежнему стоят в центре сцены. Ни один прожектор не горит, только пара ламп над самой сценой освещает огромный зал, и они со стороны, должно быть, выглядят как воришки или заговорщики. Луи чувствует пульсирующее предвкушение в венах, приятно растекающийся по телу с каждым ударом сердца адреналин, как это обычно бывает в ожидании чего-то грандиозного. — Что ж, ты готов к экскурсии по одному из самых величайших театров? — весело говорит Луи, хлопая в ладоши. Джеймс бы им гордился.       Кареглазый кивает, и Луи моментально двигается с места, увлекая гостя за собой. Режиссёр рассказывает Лиаму о малой сцене, где они находятся прямо сейчас, а затем отводит за кулисы, демонстрируя сложную систему ходов и коридоров, гримёрок, сцепленных между собой, костюмерных, полных реквизита, каких-то коморок, о назначении которых Луи может только догадываться. Томлинсон представляет Лиама всем, кого они встречают на пути, неуверенный в том, имеет ли он право на это или Джеймс собирался сделать всё самостоятельно. Они даже заглядывают на репетицию новой постановки на большой сцене, и Луи шикает, когда Лиам собирается спросить, над чем они работают, но проблема в том, что Луи и сам не знает ответа на этот вопрос. Не то чтобы он сильно вежливый. Он бы свихнулся, если бы помнил абсолютно обо всём, что происходит в этом театре, потому что он просто огромный. Луи делится с хореографом смешными и жуткими легендами из жизни театра, совсем как Джеймс делал это когда-то, точно также водя Луи, только что окончившего университет, по тускло освещённым коридорам. С тех пор в театре многое изменилось, но Луи соврёт, если скажет, что его сердце не замирает от того, как сильно́ и всеобъемлюще чувство, словно театр — это его дом. Что на самом деле так. Огромный дом с отвратительными автоматами для кофе. Ничто не может быть идеально.       Им требуется больше двух часов для того, чтобы рассмотреть каждый квадратный метр, но это необходимо, чтобы понять, где они могут оборудовать учебные аудитории, и как уместить в этом здании почти сотню детей таким образом, чтобы это не парализовало работу театра. Какое-то время после этого они проводят за едой в кафетерии, и Лиам, он действительно отличный парень, разделяет недовольство Луи местным кофе. Хвала небесам, у него появился ещё один рычажок для давления на Джеймса. Луи думает, что они действительно могут стать отличными напарниками. — Если честно, я представлял, что тебе пятьдесят или около того. Почему ты не танцуешь? — он спрашивает прямо, ковыряя вилкой почти остывший творожный кекс, и затем одёргивает себя, выглядя смущённым. — Прости, если я лезу вот так сразу, мы ещё даже не знакомы, ты не обязан отвечать. — Всё в порядке, — быстро отвечает Лиам, он кажется Луи добродушным и очень милым. — Я получил травму колена пару лет назад, потом вернулся на сцену и получил ещё одну практически через месяц после этого, — он пожимает плечами, постукивая каблуками своих туфель под столом, словно ему не терпится буквально сбежать от этого разговора. — И, видимо, решил уйти в бодибилдинг, — шутит Луи, и Лиам, конечно же, смеётся, склоняя голову на бок. Луи пользуется моментом, чтобы узнать как можно больше, просто потому что он бесцеремонный, и он не собирается ничего с этим делать. — Как ты справляешься? Я имею в виду, я даже представить себя не могу без театра… — Это тяжело, но ставить выступления почти также увлекательно, как танцевать, — отвечает Лиам, и Луи верит ему с трудом. — Что последнее ты поставил? — Вообще-то это был “Щелкунчик” в Ковент-Гардене, — отвечает Лиам с прищуром, и Луи прыскает от смеха. — Теперь я хотя бы понимаю, почему Джеймс сделал такое лицо, — они смотрят друг на друга несколько секунд, и Луи думает о том, что Лиам волновался перед этой встречей не меньше, и теперь облегчение, которое испытали они оба при знакомстве, сливается в единый поток. — Почему они не взялись за проект?       Лиам медлит, оглядывая пустые столики кафетерия за спиной Луи. В дни, когда они не ставят спектакли, здесь практически не бывает людей раньше полудня. Он выглядит так, как будто не хочет отвечать, поэтому вздыхает, так что Луи слышит свист, с которым воздух покидает его лёгкие, когда хореограф, наконец, отвечает: — Он экономически невыгодный. Абсолютно.       Луи чувствует, как тяжелеют его ладони, наливаясь свинцом. Он впервые думает о предстоящем проекте не просто как о классном развлечении, с помощью которого он сможет отвлечься от собственных неудач. Экономически невыгодный. Это значит, что им придётся постараться, чтобы сделать ситуацию обратной? Искать спонсоров, привлекать инвестиции? Он внимательно смотрит на Лиама, пытаясь по его виду определить, насколько всё может быть серьёзно, но в итоге сдаётся. — Как плохо всё может быть? — Нам повезло, что администрация Манчестера вложилась, они сочли это полезным для стимуляции туризма вне сезона, ну, знаешь, приедут дети, приедут и их родители, друзья, и всё такое, — Лиам звучит так, словно просчитал каждую мелочь, и одновременно так, словно тянет время перед тем, как перерезать пуповину. — Но Джеймс потеряет всё до последнего фунта, если у нас ничего не получится, — и он смотрит на Луи в упор, пока режиссёр чувствует, как холодок бежит по его спине. — Он знает? — коротко спрашивает шатен. — Я сказал ему с самого начала, но по какой-то неведомой мне причине он уверен, что всё будет хорошо. — Старая-добрая песня: Джеймс Корден и его неиссякаемый оптимизм, — шутит Луи, чтобы разрядить обстановку, и Лиам только улыбается одним уголком губ, выглядя в целом уверенно, но то, как он перебирает края бумаг, небрежно засунутых в его папку, выдаёт нервозность.       Мысль о том, что от них, от него, может зависеть будущее целого театра, парализует. Ему хочется думать, что Лиам знает, что делает. Ведь этот проект — практически его ребёнок. Он наверняка потратил не один год на то, чтобы каждая цифра на бумаге сошлась и в реальности. Луи несколько раз прочёл ту часть проекта, которая касалась экономической составляющей, но финансы всегда были его слабой стороной. Он только коротко и отрывисто вздыхает, собирая волю в кулак. Трусить уже поздно. — Ты знаешь, у него, на самом деле, есть какое-то сверхестественное чутьё на отличные проекты и отличных людей.       Лиам поднимает на него глаза и Луи, кажется, только сейчас в полной мере осознаёт, что они действительно коллеги, что им предстоит полгода провести бок о бок, и он, на самом деле, чувствует огромное облегчение от того, что Лиаму не пятьдесят. — Я очень рад, что ты здесь, — в конце концов, говорит Луи.       Это слишком откровенно для первого знакомства. И обычно Луи не настолько сентиментальный с незнакомцами, но прямо сейчас ему плевать, потому что он действительно чувствует это, а Лиам буквально сияет, так что, к чёрту. С тех пор, как Джеймс сказал ему о проекте, Луи не переставал о нём думать. И чем дольше думал, тем сильнее убеждался в том, что находится в правильном месте. Это, знаете ли, очень важно понимать, учитывая, что всего год назад ему казалось, что он проклят, и вся его жизнь — это одна большая ошибка. От таких мыслей не так уж легко отделаться.       Они останавливаются перед большой дверью, ведущей в кабинет Джеймса, когда на часах как раз без двух минут полдень. Луи вкрадчиво стучит, прежде чем распахнуть дверь. Джеймс, как и всегда, важно восседает за своим огромным деревянным столом, широким жестом приглашая их внутрь.       Что ж, думает Луи, выдыхая и шагая внутрь, веля Лиаму следовать за ним, это действительно происходит.       Втроём они проводят в кабинете несколько часов, обсуждая мельчайшие детали. Помощница Джеймса приносит им ланч, но все трое не притрагиваются к еде, только Луи дважды просит её сделать кофе. Идея на самом деле масштабнее, чем это выглядело на бумаге. Особенно если учитывать, что им придётся делать всё с нуля, и единственное, что не попадает под статью о расходах — это аренда помещения. К середине дня у Луи кружится голова. Он делает хаотичные заметки по ходу обсуждения, и пока просто не представляет, как они втроём собираются всё это провернуть.       В этот день он засыпает с таким чувством, как будто он, маленький человечек, должен вычерпать целый океан своими маленькими ручками. Глаза под его веками тяжёлые и беспокойные, и он засыпает мучительно долго, проваливаясь в абстрактные, лихорадочно сменяющие друг друга сны, и просыпается от будильника, по ощущениям, спустя двадцать минут после того как, наконец, заснул.

***

      У них есть ровно две недели до старта программы, и за это время необходимо проделать такое колоссальное количество работы, что только от мысли об этом кровь стынет в у Луи в жилах. Следующие два дня они тратят на утверждение учебного плана. Отбирают дисциплины, размещают объявления о наборе кураторов и преподавателей, составляют расписание занятий, лекций и практических отработок, назначают даты экзаменов и отчётных постановок. Это утомительно, но занимает Луи настолько, что он забывает абсолютно обо всём, что беспокоило его ещё каких-то пару дней назад. Всё кажется просто неважным перед тем грандиозным, чем они собираются заниматься следующие полгода.       В целом, неделя пролетает так, словно её вообще не было. Они с Лиамом проводят в театре по двенадцать часов в сутки, иногда у Луи не хватает сил даже на ужин и, возвращаясь в свою квартиру, он просто засыпает, а утром следующего дня завтракает на работе, склонившись над ворохом бумаг и то и дело прерываясь на звонки. Лиам постоянно где-то рядом, занят своими делами. Они практически не разговаривают всё это время, только иногда вносят коррективы в намеченные планы или обсуждают какие-то детали. На самом деле, Луи даже не нужно говорить, чтобы чувствовать себя так, словно они с Лиамом — единый механизм, и ошеломляющее чувство удовольствия от напряжённой работы, которого он не знал уже очень давно, достигает своего пика вечером пятницы, когда они, спина к спине, заняты тем, что расставляют последние стулья в импровизированных аудиториях, в которые превратились несколько комнат, до этого заваленных всяким хламом.       К этому времени у них уже есть: договорённость с общежитием Манчестерского университета, управление которого согласилось предоставить комнаты для учащихся, группа из пяти потрясающих кураторов, которые на протяжении всей программы будут следить за тем, чтобы никто из детей не потерялся или не попал в передрягу, несколько заявок на места преподавателей, которые им ещё предстоит изучить, и выверенный учебный план, который точно нуждается в доработках. Это бо́льшая часть всей подготовительной работы, и Луи чувствует облегчение. Пополам с раздражением в чистом виде, потому что он каждую секунду держит в голове существование списка кандидатов на роль студентов, что означает только необходимость смирения перед неизбежным.       Они ещё не делали объявлений в прессе, но уже получили ответы на письма из школ и университетов, которые Джеймс разослал задолго до того, как Луи вообще узнал о существовании проекта. Задумка такова, что они пригласят на бесплатную полугодовую программу самых старательных детей из тридцати школ и университетов из всей Британии. Они не могут взять всех, очевидно, поэтому Луи предстоит провести прослушивание, чтобы отобрать действительно лучших. Нет ни одной вещи во всём мире, которые он ненавидел бы сильнее прослушиваний. Прослушивание среди детей имеет все шансы стать таковой.       Он чувствовал бы себя гораздо лучше, если бы Лиам помог ему, но хореограф взялся за улаживание вопросов о согласии родителей, а это означает возню с бумажками и часы, проведённые один на один с юристами театра, что ещё более нудно, так что ему не приходится жаловаться.       Первая половина учеников прибудет в Манчестер уже на этих выходных, и ещё несколько дней, начиная с понедельника, Луи будет занят тем, чтобы сделать свою великолепную задницу максимально квадратной, сидя в режиссёрском кресле и мучаясь из-за того, что ему снова придётся выбирать, принимать решения и, да, отказывать. Хотя последнем за эту неделю он заметно преуспел.       Они с Гарри перекидываются сообщениями. В основном это какие-то шутки или рассказы о том, чем каждый из них занят в текущий момент. Гарри в основном гуляет по городу, исследует туристические маршруты и пишет песни. Один раз он даже отправляет Луи фотографию витрины в булочной, спрашивая, стоит ли ему выбрать клубничный круассан или классический чизкейк. Луи советует ему подбросить монетку. Он немногословен и отвечает в целом так, что это не требует никакого продолжения диалога, но тем не менее, Гарри умудряется пригласить его на обед несколько раз в течение всей недели. Но у Луи, первое, совершенно нет на это времени, и, второе, есть вполне конкретный план в отношении Гарри Стайлса. За эту неделю он практически забывает, как жарко становится в любом помещении, находясь в котором, он думает о чёртовых кудрях или гигантских ладонях. Так что он каждый раз отвечает “прости, занят в театре”, даже не испытывая уколов совести.       За что ему действительно стыдно, так это за то, что он игнорирует любые попытки Зейна выдернуть Луи из рабочего процесса. Он знает, что Малик заботится о нём, и его истинный мотив — не отвлечь Луи от важных дел, а сделать так, чтобы он не перегорел от переизбытка, хоть и увлекательной, но всё же работы. Именно поэтому Луи даже не удивляется, когда, пересчитывая стулья напоследок, слышит, как открывается дверь в аудиторию, и как спустя секунду вопит его друг, заставляя улыбку разрезать лицо режиссёра против его воли. Он успевает только подумать, что хотел бы предупредить Зейна заранее о том, что их новый коллега вовсе не полудохлый старикашка, а грёбанный секс-символ, сошедший с обложек всех модных журналов разом, но так даже лучше. Он уже чувствует предвкушение от того, что приготовил ему этот вечер. Лиам как раз сидит немного в стороне от него, печатая что-то в своём телефоне, и вздрагивает всем телом от неожиданности, когда Зейн бесцеремонно врывается в комнату. — И тебе не стыдно перед лучшим другом, засранец? — говорит он, и его голос на фоне тишины, в которой они с Лиамом провели последние пару часов, звучит так, словно его буквально можно потрогать руками. — В этот раз ты от меня не отвертишься, — говорит он со своим забавным акцентом, а затем проходит глубже в аудиторию, останавливаясь прямо напротив стола.       На его краю, в пол-оборота, сидит Лиам в свободных штанах цвета хаки и белоснежной футболке, рукава которой обтягивают его плечи, резко контрастируя с чёрными татуироками на руках, и он правда выглядит очень привлекательно (не то чтобы Луи засматривался всю неделю), и лицо Зейна просто вытягивается, а режиссёр еле удерживается от смеха, потому что тот просто произносит: — О…       Признаться честно, не самое эффектное появление Зейна, но это то, что есть. Малик убьёт его позже, а пока он просто хлопает глазами, переводя взгляд с Луи на затылок Лиама и обратно, и Томлинсон хочет смеяться и хлопать в ладоши. — Мистер Пейн, разрешите представить вам нашего талантливейшего дизайнера, — говорит он преувеличенно деловито, пока Лиам медленно и, стоит сказать, грациозно настолько, насколько способен только танцор балета, оборачивается в сторону нежданного гостя. — Зейн Малик. Он будет вести модуль по истории костюма, я говорил тебе пару дней назад.       То, как подскакивают вверх брови Зейна, когда Лиам оборачивается в его сторону, стоит десяти смертей Луи от его рук. По крайней мере до тех пор, пока Зейн не выходит из ступора. — Лиам Пейн? — он выделяет имя танцора, словно оно говорит ему о чём-то большем.       Луи захлопывает рот со скоростью света. Взгляд Лиама, внимательный и немного удивлённый, блуждает по лицу Зейна какое-то мгновение, а затем он отталкивается двумя руками от стола, чтобы встать напротив Малика, протягивая ему руку. — Не думал, что судьба снова сведёт меня с кем-то из Академии, — говорит Лиам вместо приветствия. — Не думал, что ты меня вспомнишь, — спустя мгновение отвечает Зейн, улыбаясь, и, вау, Луи, конечно, тысячу раз видел, как Зейн заигрывает, но это совершенно новый уровень. А потом Малик говорит: — Вы, танцоры, вечно ходили с задранными носами. — А вы, художники, вечно путались под ногами, — Луи кажется, что вот-вот начнётся перепалка, но Лиам смеётся, словно это их собственная шутка, не понятная никому, кроме них двоих. — Было бы странно тебя не запомнить.       Они пожимают руки, как старые приятели, и Лиам, склоняя голову набок, выглядит немного смущённым, а Зейн… потрясающе обаятельным и чертовски загадочным. Как и всегда. — Кто-нибудь хочет мне что-нибудь рассказать? — спрашивает Луи, скрещивая руки на груди, и оба парня синхронно разворачиваются на его голос, как будто забыли, что он вообще находился в комнате.       Зейн берёт это на себя, освобождая Лиама от необходимости объясняться. — Мы вместе учились в Академии искусств в Лондоне, — говорит он, переводя взгляд на Луи, и тот замечает, как друг сжимает губы между словами, борясь с улыбкой. — Лиам был на год старше, и ещё у него была совершенно нелепая причёска.       Он прыскает в конце предложения, пока Лиам закатывает глаза, и Луи пытается, но никак не может припомнить, чтобы Зейн когда-нибудь упоминал кого-то такого же горячего, как Лиам, в своих рассказах об Академии, где провёл свои юношеские годы и, что примечательно, лишился девственности. Луи думает о том, что трахаться с кем-то другим, когда ты постоянно пересекаешься с Лиамом Пейном — это просто преступление. Он также думает, что, наверняка, десять лет назад хореограф ещё не состоял на девяносто процентов из мышц и на остальные десять из щенячьих глазок, но он готов поклясться, что добрая половина всех учеников Академии всё равно была в него безответно влюблена. Включая Зейна.       Парни, стоящие перед ним, продолжают словесный поединок, вспоминая годы учёбы.       В это время Луи думает: оу. Он думает: включая Зейна. Шестерёнки крутятся у него в голове, и он переводит взгляд с одного парня на другого, пока до него вдруг не доходит. Он не то чтобы вспоминает это, просто сопоставляет факты. Лиам и Зейн трахались. Луи останавливает Малика, увлечённого рассказами о выпускной постановке, жестом ладони, и тот мгновенно затыкается, выглядя настороженно, словно ждёт подвоха. О господи, Луи выиграл в лотерею! — Погоди, это тот самый, — но Зейн спохватывается раньше, и Луи приходится закрыть рот. — Вообще-то я пришёл, чтобы выпить пива с моим лучшим другом, — громко говорит он, озираясь на Лиама и в следующую секунду обращаясь к нему. — Очень кстати, что ты здесь, вдвоём мы гораздо быстрее уговорим Луи пропустить по паре пинт. Вы, ребята, охуенно много работали всю неделю и заслужили отдых.       Лиам трёт ладонью заднюю часть шеи, и отвечает, даже не задумавшись. — Пиво не было бы лишним, если честно.       Он оборачивается к Луи, ожидая его ответа. Томлинсон не верит своему счастью. Он убьёт себя, если пропустит это представление. Даже если это будет стоить ему похмелья и необходимости работать в воскресенье. Мужчина только кивает, стараясь выглядеть незаинтересованным, и Зейн, наконец, подходит к нему, похлопывая по плечу. — О, не дуйся так, пчёлка! Ты ещё успеешь выполнить абсолютно всю работу на этой планете! — он треплет его за щёку, и Луи легонько шлёпает его по руке. — Поверить не могу, что ты трахался с Лиамом Пейном! — шепчет Луи ему в ухо, когда Лиам выходит из аудитории, чтобы забрать куртку из своего кабинета. — У него большой член? — Блядский боже, можешь ли ты заткнуться? — шипит Зейн, пихая друга в бок. — Это было буквально десять лет назад, ты, извращенец!       Луи громко смеётся, когда они оба покидают аудиторию. Он бросает взгляд через плечо, оглядывая стройный ряд учебных парт, и щелкает выключателем, думая о том, что ему впервые не терпится, чтобы понедельник наступил как можно скорее.

***

      Он замечает Гарри сразу же, как только толкает дверь их с Зейном любимого бара ладонью, шумно заваливаясь внутрь. Тот стоит у барной стойки, расплачиваясь за пиво, которое держит в руках, высокий и стройный, возвышаясь над всеми остальными, словно скала. Его кудри в беспорядке разбросаны по плечам и спине, выглядя при этом настолько мягкими, что Луи хочется скулить от физически ощутимого во всём его теле желания зарыться в них носом и поглубже вдохнуть (или сжать их в кулаке, натягивая так, чтобы слёзы скопились в уголках глаз кудрявого). И он действительно жалобно скулит, совершенно машинально дёргая Зейна за рукав рубашки.       Вот и всё. Это его плата за злорадство над лучшим другом. Господи, думает Луи, я не буду уподобляться греху, начну ходить в церковь по воскресеньям, перестану смотреть порно и больше никогда не буду желать Зейну зла, только, пожалуйста, пусть он не оборачивается. Пожалуйста, пусть он просто не оборачивается.       Как по щелчку пальцев, в тот же момент Гарри отходит от барной стойки, вероятно, чтобы поставить пиво на стол, за которым он расположился, и поворачивает голову в сторону, устремляя взгляд на входную дверь. Не смотри на него в ответ, тогда он тебя не заметит. Если работает с медведями, сработает и с Гарри, верно?       Луи хватает стойкости для того, чтобы не поддаваться панике, когда он молниеносно разворачивается лицом к Зейну и Лиаму, следующим за ним, и говорит: — Что ж, кажется, здесь даже яблоку негде упасть! — он делает небрежный жест рукой, просто надеясь, что та не дрожит, хотя все его внутренности вибрируют. — За углом есть другое место, предлагаю не тратить здесь вре-       Ему не удаётся договорить, потому что Зейн — чёрт бы, блять, его побрал — переводит взгляд за спину Луи, и на его лице расцветает ужасно широкая ухмылка. Луи не хочет знать, что она значит. Он предполагает худшее, так что, когда Малик кричит через весь бар, он даже не удивлён. Возможно, немного расстроен, что он не в лучших своих джинсах, но не удивлён. Он желает Зейну смерти в муках. — Эй, приятель! — Зейн машет рукой, и Луи приказывает себе не оборачиваться. Бог всё ещё может быть на его стороне. — Тебе случайно не нужна компания за этим огромным столом? — Хорошая компания никогда не помешает, — отвечает Гарри, и Луи чувствует, как земля уходит у него из-под ног.       Он посылает Зейну выразительный взгляд, который означает, что им обязательно предстоит серьёзный разговор позже, и светловолосый пожимает плечами, толкая Луи одним из них и проходя вглубь бара. Лиам в целом выглядит растерянно, но следует за Маликом, глядя на Луи исподлобья, словно он — пятилетний ребёнок, заставший немую перепалку родителей. Ему ничего не остаётся, кроме как пойти за остальными. Он глубоко вдыхает и разворачивается. — И ты здесь, — Гарри, конечно же, оказывается слишком близко с самого начала, лучезарно улыбаясь. Интересно, у него вообще бывает плохое настроение?       Он выглядит феноменально. Луи оглядывает его снизу вверх. Должно быть, это непристойно, но ему, если честно, плевать. Он даже не помнит, зачем он здесь. На парне простые замшевые ботинки, обтягивающие джинсы и нелепая атласная рубашка с принтом из сотни розовых фламинго, которая расстёрнута наполовину, так что Луи видит вытатуированных на его груди ласточек. Бог умер в эту самую секунду, оставил его совершенно одного лицом к лицу с дьяволом во плоти. Между ними настолько маленькое расстояние, что Луи видит даже вьющиеся чёрные волоски на его молочной коже, и у него пересыхает во рту. Пиво. Точно, он здесь, чтобы выпить пива. — Ты ведь знаешь, что у птиц нет бровей? — язвит он, и Гарри смеётся. Желудок Луи в этот момент перекатывается в его животе, наполненный жужжащими пчёлами, готовыми в любой момент разом ужалить его изнутри, убить и затем умереть самим.       Гарри смотрит на него прямо и беззастенчиво, так, словно знает все его секреты. Словно он знает, что Луи видел его, извивающегося и потного, с шальным румянцем на щеках и груди, в совершенно непристойном сне. Словно он был там, в спальне Луи, когда тот сжимал кольцо из пальцев вокруг своего болезненно стоящего члена, крепко зажмурив глаза и представляя, как стройные бёдра обхватывают его талию, а длинные пальцы очерчивают линию живота низко-низко, там, где дорожка тёмных волос, ведущая от пупка, скрывается за резинкой боксеров. Луи чувствует, как краска приливает к его лицу, когда губы Гарри — блядские красные губы — изгибаются в ухмылке. — Угостить тебя пивом? — спрашивает кудрявый, игнорируя вопрос, и Луи проходит мимо него, чтобы сесть за стол, где уже сидят остальные.       Он представляет их всех по очереди (Луи знаком с правилами приличия), и они жмут руки, а затем бокалы всех четверых — серьёзно, когда они успели заказать пиво? — соединяются в центре стола, издавая звонкий стук.       После третьего бокала Луи перестаёт считать. Лиам рассказывает какую-то нелепую историю о его предыдущей работе, и Луи краем глаза замечает, как Гарри возвращается к их столу с четырьмя новыми бокалами, занимая место рядом, и в следующее мгновение чувствует, как чужое колено касается его бедра. Он замирает, не в силах пошевелиться, чтобы прервать контакт. Кожа в том месте, где их ноги соприкасаются, вспыхивает за сотую секунды, и Луи мечтает о том, чтобы он мог раздвоиться и ударить самого себя по лицу.       Есть что-то необъяснимо притягательное в том, как Гарри сидит, развалившись на стуле в абсолютно расслабленной манере, словно ничто не может его потревожить. В этом прикосновении, совершенно фамильярном и лишённом даже доли приличия. В том, что сам Гарри даже не ведёт бровью, как только это происходит, и Луи мог бы подумать, что это случайность, но Гарри не сдвигается ни на миллиметр, продолжая прижиматься к бедру мужчины. И в том, как из-за этого Луи приходится сглотнуть, чтобы не поперхнуться. И ещё в том, как кудрявый заставляет всех вокруг смеяться — Зейн несколько раз хохочет из-за абсолютно глупой кто-там-шутки так сильно, что ему приходится вытирать мокрое от слёз лицо. И в том, как выглядит его шея, когда он откидывает голову назад, пока смеётся сам, и Луи чувствует, как внутри него всё горит, так сильно он хочет прикоснуться губами к тому месту прямо под линией челюсти, где можно почувствовать его пульс.       Он охвачен тысячей чувств сразу, ощущая их одновременно и вместе с этим не имея способности даже отличить одно от другого. Кровь буквально бурлит в его венах, он чувствует её шум в висках, когда Зейн обращается к нему, а Луи даже не откликается в ответ на своё имя. — Земля вызывает Луи, приём, чудила, — он щёлкает пальцами прямо у Луи перед носом, и последнему приходится пару раз моргнуть, прежде чем он успевает шлёпнуть Малика, вскрикивающего от неожиданности, по руке. — Бар закрывается, мы можем пойти к тебе? Ты же ещё не прикончил ту бутылку текилы, которую Корден дарил тебе в честь премьеры? — Как будто у меня было время на это, — отвечает Луи, и Зейн показывает ему язык. — Посмотрите-ка на него, всегда делает вид, что он так занят, — дразнит он. Где-то сбоку от него Гарри прокашливается, и Луи бросает на него короткий, виноватый взгляд только для того, чтобы убедиться, что парень не расстроен. Так и есть. Его глаза сверкают, и в них пляшут огоньки, а сам он улыбается, глядя прямо на Луи, так что тому приходится приложить определённые усилия, чтобы отвести от него взгляд. — Что ж, джентльмены, в таком случае нам придётся немного пройтись.

***

      Квартира Луи — не самое грандиозное место в Манчестере. Что очевидно. Он не слишком любит принимать гостей, в основном потому, что, хоть дом, в котором он живёт вот уже третий год, хоть и выглядит впечатляюще старым снаружи, на деле оказывается просто старым внутри. Они вчетвером поднимаются по лестнице, больше напоминающей катакомбы, и Луи косится в сторону Гарри и Лиама, чтобы не упустить момент, когда они будут напуганы настолько, что больше не смогут подниматься выше. Парни, впрочем, уже прилично пьяны и заняты обсуждением чего-то гораздо более важного, чем разваливающиеся ступеньки и трещины в стенах размером с чёрные дыры. Не буквально. Луи любит драматизировать.       Он переехал сюда сразу же, как только получил первый в своей жизни приличный аванс, который означал, что теперь он может содержать себя самостоятельно и, наконец-то, съехать от Зейна. Луи потратил на поиски квартиры ровно один день, когда, по пути в театр, увидел объявление, которое сорвал целиком в ту же секунду, пряча во внутренний карман пиджака. Оставшиеся восемь часов, которые он провёл на работе, он потратил на то, что молился, чтобы это было единственное объявление во всём городе. Пожилая семейная пара сдавала огромную квартиру на последнем этаже дома, находящегося в списках зданий, подлежащих сносу. Внутренности дома находились в аварийном состоянии, а из подвала явно доносился крысиный писк, но Луи перестало это волновать, как только он сделал первый шаг в своё новое жилище.       Квартира действительно была огромной. Кирпичные стены и свободная планировка делали её похожей больше на заброшенный завод, чем на уютное гнёздышко, но всё остальное было в полном порядке. Иногда трубы издавали жуткие бурлящие звуки, от которых первые полгода у Луи замирало сердце, а горячая вода могла закончиться в самый ответственный момент, но… Мансарда, солнечная сторона и вид из окна, откуда Луи мог разглядеть крышу театра и даже Albert Square — всё это было сильнее недостатков. К тому же, он платил в два раза меньше, чем мог бы, потому что владельцы судились с администрацией города. Боже, Луи вспоминает об этом дне с таким трепетом внутри, что ему становится страшно. Он вставляет ключ в замочную скважину, проворачивая его с усилием, и, наконец, открывает дверь, впуская гостей внутрь.       Лиам присвистывает, когда Зейн вваливается в прихожую первым и щёлкает выключателем, заставляя несколько жёлтых ламп, висящих под потолком, загореться, освещая пространство. — Я не видел ни одной двери, похожей на твою, пока мы поднимались. В этом доме вообще живёт кто-то, кроме тебя? — спрашивает Гарри, и они неловко сталкиваются, когда Луи пропускает парня впереди себя. Он действительно джентльмен. — Пара десятков крыс в подвале и, возможно, несколько ласточек под крышей, — шутит Зейн до того, как Луи успевает ответить, но ему всё-таки хочется вставить своё слово, поэтому он говорит: — На первом этаже работает цветочный магазин и маленькая художественная лавка. Их владелица, кажется, живёт прямо там, — он запирает дверь, оглядывая квартиру на предмет валяющихся не на своих местах вещей, но, в конце концов, решает расслабиться. Всем всё равно, если где-то на полу валяется пара джинс, вывернутых наизнанку, а прямо возле кровати ещё с прошлых выходных стоит коробка с корочками от пиццы. Они здесь не для того, чтобы судить его.       К тому же, Зейн уже распластался на диване, как будто ему вообще не нужно приглашение, а Лиам медленно стаскивает куртку с плеч, молчаливо прося у Луи разрешения одним только взглядом. — Чувствуйте себя как дома. Если лачуга Луи Томлинсона пережила присутствие Зейна, то переживёт и атомную войну.       Зейн издаёт оскорблённый звук, заглушенный подушкой, в которую вжимается лицом. — Лачуга Томмо, вообще-то, — кричит он, швыряя вышеупомянутую подушку в сторону прихожей. Она едва долетает до другого края дивана, падая где-то у ног Зейна.       Лиам смеётся, проходя вглубь. Гарри всё это время занят тем, что стаскивает ботинки со своих огромных ног, и Луи внезапно обнаруживает, что у него нет сил даже на то, чтобы пошутить над всем этим, потому что он занят поиском ответа на вопрос, пропорциональна ли длина члена Гарри размеру его гигантских конечностей. — Прекрати пялиться, Томмо, это невежливо, — хихикает кудрявый, мягко толкая его в грудь, и Луи хочет схватить его и прижать к стене.       Дело в том, что он не знает, как дошёл до этой точки. Возможно, Луи абсолютно очарован этим парнем. Да, вероятнее всего, он теряет вообще всё самообладание, оказываясь рядом с ним, так что ему приходится отчаянно хвататься за сущие крупицы своего разума. И совершенно точно, он безумно, в смысле, реально безумно, хочет его.       Он не хотел так сильно, наверное, ещё никого и никогда за всю свою жизнь. Ему буквально сводит скулы, стоит только подумать о том, что он мог бы целовать эти изогнутые в вечной ухмылке губы. Он мог бы сделать с Гарри столько прекрасных вещей. Мог бы вылизывать его рот столько часов подряд, чтобы язык сводило от напряжения. Мог бы сжимать его мягкие бока — он надеется, что они именно такие на ощупь, хотя парень выглядит довольно сухим — мог бы проводить раскрытыми, горячими, жаждущими прикосновений ладонями по его пояснице, по ровным, длинным бёдрам. Он мог бы закинуть их себе на плечи или, наоборот, крепко прижать к груди парня, широко разводя и вбиваясь в это потрясающее тело, наблюдая за тем, как изумрудные глаза закатываются от удовольствия, как губы бесстыдно вытягиваются в немом стоне, как сам Гарри распадается на тысячу крупиц снова и снова, с каждым глубоким толчком. Или он сам мог бы стоять перед ним на четвереньках, бесстыдно оттопыривая зад, подмахивая глубоким, медленным толчкам. И пальцы Гарри могли бы впиваться в ягодицы Томлинсона, контролируя каждое его движение.       Всё это не так принципиально, как факт, что у Луи стоит. Его квартира полна гостей, а у него стоит от мысли об одном из них. Никакой он, блять, не джентльмен.       Он пользуется мгновением, пока трое парней увлекаются разговорами о собственных жилищах, и Зейн начинает вспоминать о временах, когда они с Луи жили вместе. Это затянется надолго, так что он тихонько проскальзывает мимо, скрываясь за дверью, ведущей в ванную.       Томлинсон опирается руками по обе стороны от раковины и включает воду, чтобы её шумом заглушить стук собственного сердца в самом центре груди. Он мысленно приказывает себе успокоиться, когда поднимает голову к зеркалу, оглядывая лицо в отражении. Он раскраснелся, но в целом не выглядит так, словно до одури возбуждён от одной только мысли о кудрявом демоне. Луи не брился целую неделю, так что на его худых щеках щетина, которая делает его возраст более значимой переменной в парадигме окружающих его личность вещей. Под глазами небольшие следы усталости — он хорошо спит в последнее время, но того количества сна, которое он может себе позволить сейчас, явно не хватает для того, чтобы выглядеть более свежим. Луи закрывает глаза на мгновение, думая о том, что дальше будет только хуже. В конце концов, он подставляет руки под холодную воду, чтобы набрать немного в ладони и опустить в них лицо. Это отрезвляет, но проблема с эрекцией от этого не становится менее ощутимой.       Когда он снова поднимается к зеркалу, Гарри открывает дверь, шмыгая внутрь. Он останавливается, поднимая глаза, и застенчиво улыбается. — Прости, не знал, что ты здесь. — В этом доме не так много мест, где я мог бы спрятаться, Гарольд. — И ты прячешься, — он делает паузу, словно подбирает подходящее слово. — От меня? — Ну, не конкретно… — Луи кидает быстрый взгляд на свои джинсы, оценивая ситуацию и пытаясь прикинуть, поможет ли простое одёргивание ткани или, может быть, ему стоит непринуждённо сунуть руку в карман и схватить ей собственный член, направляя в бок и удерживая, чтобы он не оттопыривал ширинку так явно. — Я хотел отлить, ты не против? Не могу больше терпеть, — Гарри делает один большой шаг внутрь, вырывая Луи из собственных мыслей, и закрывает за собой дверь, не дождавшись ответа хозяина квартиры.       Он кивает, уже собираясь выйти, но слышит за спиной звук расстёгивающейся ширинки, и следующие несколько секунд ему кажется, что он умрёт. Но Гарри лишь спускает джинсы вместе с трусами — боксеры с фламинго, как и на его рубашке, Луи замечает это в отражении зеркала до того, как стремительно отводит взгляд, опуская его на собственные ладони, всё ещё ловящие струю ледяной воды — и затем садится на унитаз, театрально вздыхая. — Ещё немного, и я мог бы взорваться, — он смеётся, и член Луи дёргается в штанах.       Блять, он сейчас сам взорвётся. Он точно в аду. Интересно, когда именно он умер? Это было до встречи с кудрявой катастрофой или после? Всё происходящее наверняка плод воображения, посланный ему за все земные грехи. Ему только нужно посильнее зажмуриться, и тогда всё исчезнет. — Ты знаешь, если мой член будет стоять так же, когда мне будет тридцать, я не стану этого стесняться. Настоящее достижение! — говорит Гарри снова, и Луи, ну…       Он просто… Он нахрен не знает, что он сделал не так в своей жизни. Мужчина поворачивается преувеличенно резко, пока Гарри сидит на унитазе, горячий, даже когда писает сидя. Блять, боже... — Ты грёбанный засранец! — кричит он, чувствуя, как пылает лицо. Гарри улыбается, обнажая зубы, и смотрит на Луи в ответ своими огромными, жалобными глазами, как будто это не он только что рассуждал о чужом стояке. — Мне не тридцать, имей совесть, ты же в моём доме, ради всего святого!       Он чувствует растерянность, но в таком свете ситуация кажется даже комичной, так что, в конечном итоге, Луи разражается хохотом, поправляя член в штанах, пока Гарри смотрит прямо на него сидя на унитазе и сжимая колени, а затем выбегает из ванной, во всё горло вопя: — Гарри писает сидя!       Он застаёт Зейна и Лиама, подозрительно близко сидящих друг к другу на его огромном диване, и плюхается прямо на ковёр перед журнальным столиком, складывая ноги по-турецки и опуская сверху руки, сжатые в замок. Он до сих пор возбуждён, это немыслимо.       На столе уже стоят четыре стопки, и Зейн как раз заканчивает наполнять последнюю из них текилой. Он даже отыскал лимон в его холодильнике, Луи с трудом верит, что он когда-либо покупал лимоны, когда Гарри возвращается из ванной комнаты, и близко не выглядя смущённым. — Скажи, что ты ни разу не делал так, когда выпьешь больше положенного, и я всё равно тебе не поверю, — говорит он, располагаясь на диване слева от Зейна и Лиама, прямо напротив Луи.       Лиам тянется к одной из стопок, поднимая её на уровень лица, и говорит: — Я никогда не писал сидя*, — а затем выпивает, и Зейн смеётся громче, чем должен.       Каждый из них выпивает по стопке, в конце концов.

***

      Они вчетвером ютятся на балконе, медленно раскуривая самокрутки, все, кроме Лиама, свёрнутые Зейном парой минут назад, когда за окном начинает светать, и Гарри говорит, еле ворочая языком, то ли от того, что устал, то ли от того, что действительно пьян. Его глаза лихорадочно блестят, и Луи винит в этом последнюю стопку текилы. — Я так рад, что встретил всех вас, ребята, — он обводит присутствующих взглядом, задерживаясь на каждом, и Лиам, когда очередь доходит до него издаёт звук умиления, из-за которого Луи хихикает в кулак. — В чужом городе друзья никогда не бывают лишними. — Прекрати эти сантименты, иначе Лиам разрыдается, — говорит Зейн, похлопывая вышеупомянутого парня по плечу, и все вместе смеются, погружаясь обратно в приятное молчание.       Луи смеётся тоже, в основном для того, чтобы не выделяться, пока его ноги буквально врастают в пол. Он думает: друзья. Он думает: Д. Он думает: Р. Ну всё, этого достаточно. Гарри нужны друзья. Конечно, ему нужны друзья. Он практически подросток. Луи может с этим смириться.       Вот только он замечает, что Гарри задерживает на нём свой взгляд чуть дольше, чем это разрешено, когда вы знаете друг друга всего пару недель. Замечает, как он задумчиво жуёт свою губу, соскальзывая взглядом вниз по лицу Томлинсона. Как дёргаются вверх уголки его губ, когда он замечает, что Луи смотрит на него в ответ. Он видит всё это, и, чёрт бы побрал Луи, но он никогда ещё не ошибался в таких вещах.       Конечно, он замечает и то, что Гарри, как бы это сказать... Чересчур дружелюбный? Он сидит на коленях у Лиама прямо сейчас — Пейн занял единственный стул, который вообще мог бы поместиться на этом крошечном балкончике — ёрзая и обхватывая хореографа за шею той рукой, которой не держит сигарету. И он преувеличенно близко наклоняется к Зейну, заглядывая тому прямо в глаза, когда собирается что-то шепнуть ему на ухо. Он очень… тактильный. И Луи сгорает от любопытства, спрашивая себя, почему эта тактильность не распространяется и на него тоже?       Несколькими минутами позже, когда Лиам, ворча, спихивает с себя Гарри, чтобы зайти обратно в квартиру, потому что он замёрз, а Зейн, бог знает, зачем, сразу же идёт следом за ним, они остаются одни на балконе, докуривая в полной тишине. И потом Гарри, сжимая сигарету в зубах, хватается двумя руками за перила и свешивается с балкона наполовину, а Луи, отчасти машинально — его нельзя винить, он рос в окружении маленьких детей и выработал привычку контролировать и оберегать всё на свете — хватает его за шлёвку на поясе, проталкивая в неё два пальца. Он дёргает Гарри на себя, удерживая, прижимая его, податливого и тёплого, к своему животу.       И кудрявый, оборачиваясь к нему настолько, чтобы Луи мог видеть только очертания его профиля, медленно говорит: — Боже, ты такой папочка.       И ещё до того, как он снова отворачивается, делая последнюю глубокую затяжку, Луи замечает, как совершенно лихорадочный румянец застилает его щёки. Он держит его всё оставшееся время, не уверенный в том, что Гарри не свалится вниз, пьяный и отчаянный.