All Of Your Glory

***

      Мы все состоим из мелочей, которые определяют наши персоналии в тех пьесах, главными героями которых мы все становимся, так или иначе. Так что нужно знать всего несколько вещей о Луи.       Например, когда он приехал в Манчестер впервые, то набрёл на небольшую кофейню в центре города, слоняясь по улицам и коротая время до поезда, который отвёз бы его обратно в родной Донкастер вечером после прослушивания в университете. Он стоял, прикованный к витрине, около десяти минут. В кармане оставалось ещё несколько купюр после покупки билета, так что он протянул все их девушке в фартуке за барной стойкой, чтобы она дала ему что-то, на что хватило бы этих денег. Он заказывает ровно то же самое в той же самой кофейне, которую теперь встречает по пути на работу вот уже почти десять лет подряд. С разницей только в том, что раньше он мог позволить себе это всего пару раз за семестр, после особо удачных дней в университете, экзаменов или в день Рождения, а сейчас без американо с молоком и корицей и иногда (потому что всё, что сделано из муки, сахара и сливочного масла, откладывается в его великолепных бёдрах) шоколадного маффина не начинается ни один его день.       Примерно за два месяца до премьеры его первой пьесы, которую он ставил самостоятельно, Зейн принёс ему папку с несколькими вариантами эскизов для будущих костюмов, и Луи получил нервный срыв, только глядя на страницы, аккуратно разложенные перед ним. Тогда он сказал Зейну, что полностью доверяет его вкусу и взгляду на постановку, что было абсолютным нонсенсом — к тому моменту они ещё даже не успели поработать в тандеме.       А когда Луи дослужился до того, чтобы получить свой собственный кабинет, и Джеймс предложил ему два помещения на выбор, Луи подумал, что просто посмотрит на часы: и если они будут показывать чётное количество минут, то он выберет первый вариант, а если нечётное — второй. Так он и оказался обладателем самого просторного кабинета с окном в половину стены, угловым диваном, потрёпанным, но надёжным, и большим дубовым столом, который стоял здесь ещё тогда, когда Королева Елизавета ходила пешком под стол. Никакого богохульства, Джеймс сам сказал ему это, Луи просто цитирует.       Среди всех существующих во вселенной вещей, выбор — худшая из всех, думает Луи. Потому что необходимость выбирать подразумевает существование такого варианта, выбор которого будет ошибочным, а Луи Томлинсон уже столько раз в своей жизни выбирал не то, что теперь кажется, будто даже самый маленький промах может стоить ему жизни. — И-и-и, — тянет он, скользя глазами по списку фамилий и убеждаясь, что напротив каждой из них стоит галочка.       Его голос тонкий и немного хриплый, потому что он практически не затыкался за последние три дня и неприлично много курил. Он поднимает голову, чтобы посмотреть на сцену, где ютятся, стоя едва ли не на головах друг у друга, полсотни детей, и, если честно, у него уже кружится голова. Наконец, он говорит, заставляя всех их замереть на своих местах. Гудящая толпа превращается в сборище неподвижных статуй. Они всё ещё возбуждены после своих выступлений и, кажется, немного напуганы. Луи чувствует всё это своей кожей, и это заставляет его поёживаться. — Мы закончили на сегодня, ребята, вы все отлично потрудились!       Сегодня среда, а это значит, что он посмотрел выступления абсолютно каждого ребёнка, и, конечно же, они все невероятно способные, и Луи понятия не имеет, как он может выбрать, кого ему оставить, а кого оставить ни с чем. Все они выглядят немного уставшими — с начала сегодняшнего прослушивания прошло больше восьми часов — и, когда аплодисменты, которые они дарят друг другу, наконец, утихают, Луи произносит то же, что и два дня до этого. Заученные и хорошо отрепетированные перед зеркалом речи не оставляют предательскому волнению даже малейшего шанса на то, чтобы пробить его профессиональную броню. — Списки студентов будут вывешены в главном холле в пятницу. У вас есть немного времени, чтобы отдохнуть, погулять по Манчестеру и постараться не нервничать всё это время, — он выпускает заготовленный смешок, и тот отражается ответными смешками в толпе напротив. — Не расстраивайтесь, если не найдёте своё имя в списках, — он выдерживает паузу, позволяя каждому из них осознать, что для кого-то из них всё действительно закончилось сегодня.       Это нелюбимая часть, и Луи чувствует, как его пальцы начинают постукивать по столу, так что он пробегается глазами по лицам и в итоге выбирает одно, на которое решает смотреть до тех пор, пока не закончит. Старый-добрый приём, которому обучают на первых же занятиях для борьбы со страхом публичных выступлений. И наиболее благоразумный — в самом деле, не представлять же ему детей в нижнем белье. — Возможно, мы не облажаемся, чтобы встретиться с вами в следующем году и, возможно, именно тогда вам повезёт больше, — он ждёт, когда смешки, на которые он так рассчитывал, окончательно смолкнут, и затем говорит, вкрадчиво и тихо, чтобы быть уверенным в том, что они точно услышат. — Театр — это только череда случайностей, которые происходят с тобой до того, как ты попадаешь на сцену. Вам будут отказывать много раз, но это не значит, что у вас есть право на то, чтобы перестать пытаться. Я хочу, чтобы вы всегда это помнили.       Он переводит дух. Череда вздохов прокатывается по сцене. Он знает, как тяжело получать первый отказ. Но он также знает, что те, кому всё удаётся с первого раза, падают с вершины быстрее тех, кто после первой неудачи приходит в ботинках с шипами.       Кое-какие решения в жизни Луи всё-таки принимал. Для этого приходилось переводить дух и сжимать руки в кулаки, но, в конечном итоге, оно того стоило.       Когда он заканчивал школу, у него не было ни спортивной стипендии (хотя он довольно неплохо играл в футбол), ни особых успехов в учёбе (хотя он довольно неплохо сдал итоговые экзамены). Он также не был президентом какого угодно клуба или волонтёром, помогающим бездомным или животным. Или бездомным животным. Всё, что у него было — это слепая вера в то, что он может стать актёром. Луи завалил пробы в четырёх университетах до того, как, наконец, попасть в Манчестерский. Он приехал один в чужой город на первом поезде в тайне от матери, сердце которой разрывалось от осознания того, что она не могла дать сыну то, чего он так хочет, как бы ни старалась.       Он, конечно же, не являясь любимчиком фортуны, опоздал к началу прослушиваний, так что его не успели занести в списки. Луи помнит это лето так хорошо, словно всё это было вчера. Он, совсем ещё мальчишка, в очках с чёрной оправой и рюкзаком наперевес, совершенно один в огромном, шумном, заставляющем поджилки трястись городе. В тот год лето в Манчестере было удушающе жарким, когда он бежал по мощёным тротуарам, сбиваясь с ног и сбивая возмущённых таким нахальством прохожих.       Он выкрал листок со списками прямо из папки заведующего кафедрой театрального отделения во время обеда, притворившись аспирантом и прося совета относительно диссертации. Не то чтобы он вообще выглядел, как аспирант. На вид ему можно было дать от силы лет двадцать. Возможно, подтяжки сделали своё дело, так что Луи нацарапал свои данные от руки в самом низу списка и сунул его обратно в папку, подходя к столу снова, чтобы поблагодарить профессора, и просто надеясь, что судьба будет благосклонна к нему хотя бы в этот раз. И, сидя за кулисами шестой час к ряду, он просто молился, чтобы его фамилию всё же назвали.       Она грянула как гром посреди ясного дня в тот момент, когда Луи был меньше всего к этому готов. Он вышел в самый центр сцены, с мокрым от пота лицом и стучащим в кончиках пальцев сердцем. Ему позвонили из управления университета на следующий день, когда он уже был в Донкастере, отводя близняшек в детский сад. Так что Луи знает, о чём говорит. — В любом случае, — он спохватывается, понимая, что пауза немного затянулась. — Я был рад встретиться с каждым и каждой из вас. Вы все удивительные, и именно поэтому вы сегодня здесь. Те из вас, кто окажется в списке, чуть позже в этот же день получат копию учебного плана с расписанием занятий, а также небольшую анкету, которую нужно будет заполнить, чтобы выбрать факультативные занятия. И затем мы увидимся с вами в понедельник, чтобы приступить к обучению.       Он хлопает в ладоши и объявляет, что прослушивание окончено. Дети благодарят его и он, улыбаясь, кивает в ответ, провожая последних из них взглядом. Сцена пустеет: кураторы, которые всё это время ждали за кулисами, сейчас распределяют детей по группам, чтобы отвести их на ужин, и затем в кампус. Им всем нужно хорошенько выспаться, они наверняка перенервничали. Прямо как Луи, который находится в предобморочном состоянии, закрывая папку со списками всех кандидатов. Он выключает настольную лампу и опускает лицо в ладони. Он даже не выпил кофе перед тем, как они начали, а на часах уже семь вечера. И у него до сих пор нет окончательных списков зачисленных. Он умер и попал в ад. Это то, что происходит с ним постоянно.       На самом деле, определиться не так уж и трудно. Он действительно обладает тем, что в профессиональном сообществе называют режиссёрским чутьём. Но выбрать всего сотню из трёхсот, ещё и в одиночку, это что-то из разряда “худшие мучения, причиной которых являешься ты сам”. Луи на самом деле рассчитывал на помощь Лиама, даже записал все прослушивания на камеру, чтобы позже они могли отсмотреть вместе те из них, в которых Луи не будет уверен, но Пейн ясно дал понять, что доверяет режиссёру полностью.       Луи, мне не нужно видеть их перед тем, как я начну их учить. Просто выбери не самых деревянных, и я уже буду вне себя от радости.       Режиссёр оглядывает листы, лежащие перед ним в беспорядке. Сегодня он уже поставил несколько жирных “ДА” напротив фамилий тех детей, которые показались ему более убедительными на фоне остальных. Но это лишь малая часть, и он чувствует, что может действительно сойти с ума, если не выкурит хотя бы одну сигарету прямо сейчас. Он сгребает листы в кучу, запихивая их в папку на ходу, и вскоре театр остаётся у него за спиной, пока он направляется в сторону своей квартиры, решительно настроенный закончить сегодня. У него не хватит нервов, если всё затянется ещё на один день.       Он ужасно вымотан. Луи, очевидно, взвалил на себя слишком много, и, хоть прослушивания и закончились, это не приносит даже капли успокоения, потому что он прекрасно понимает, что ещё минимум сутки будет занят тем, чтобы, в буквальном смысле, давать и отбирать шансы. Возможности, которые могли бы перевернуть чью-то жизнь. Луи чувствует, как стресс пожирает его, как напряжение скапливается в плечах, и даже вторая сигарета подряд не помогает хоть немного отпустить ситуацию. Всё это похоже на вечную пытку, и Луи, даже понимая, что его мучениям всё же придёт конец, чувствует себя так, словно он застрял на каком-то совершенно новом кругу ада без возможности выбраться.

***

      Это случается между третьей кружкой кофе и вторым часом ночи. И происходит в основном потому, что Луи смертельно скучно, и ещё потому что Лиам — засранец. Томлинсон смотрит двести пятьдесят третье прослушивание, массируя виски указательными пальцами, потому что чувствует, что пульсирующее напряжение, накопившееся в них за последние несколько дней, с минуты на минуту ударит по нему раздражающей болью. К этому времени в черновом варианте его списка уже есть сто два человека, и он хочет повеситься или утопиться — он ещё не решил. Ставя очередной жирный знак вопроса напротив очередной фамилии, он берёт телефон свободной рукой, набирая сообщение. разве isn’t she lovely это не самая нудная песня для прослушивания?       Он нажимает “отправить”, выбирая первый контакт в списке, и только спустя минуту до него доходит, что это был не Зейн. — Дерьмо, только этого мне не хватало, — бурчит он себе под нос, ставя видео на паузу, и несколько секунд невидящим взглядом смотрит на экран телефона.       Последним сообщением в их с Гарри диалоге был смайлик обезьянки, закрывающей глаза, который отправил Луи днём в четверг после того, как Гарри отправил три эмоджи с плачущим лицом в ответ на отказ Луи пообедать с ним. И затем, после того, как Зейн благополучно заснул, распластавшись на диване, ранним утром субботы, а Луи, подавляя очередной зевок, уложил Лиама на свою кровать, они с Гарри остались стоять посреди всего этого хаоса, долго смотря друг другу в глаза, прежде чем кудрявый, наконец, сдвинулся с места, чтобы отыскать свой мобильник под задницей Зейна и вызвать себе такси. Он сказал только “увидимся”, и ещё коротко помахал перед тем, как шагнуть за дверь, оставляя Луи совершенно одного перед выбором: лечь ли ему в одной кровати с Лиамом, что явно могло бы стать прецедентом в дальнейшем, или разбудить Зейна, чтобы разложить диван и лечь с ним, что стало бы прецедентом в ту же самую секунду. Луи засыпал на полу рядом с диваном, кутаясь в мохнатый плед, который ему привезла мама, когда навещала его в последний раз. И его сердце глухо отмеряло пульс прямо в висках, пока он пытался заснуть. Удар, ещё один, и ещё. Бух-бах-бом. Гарри Стайлс, Гарри Стайлс, Гарри Стайлс.       Луи обладал чутьём на ситуации, в которых не следовало оказываться ни при каких обстоятельствах. И Гарри Стайлс (бух-бах-бом) был как раз одной из них. Он отвлекал Луи, словно, стоило ему только показаться на горизонте, он моментально становился центром всеобщего притяжения. Это было чем-то иррациональным, выбивающим почву из-под ног, заставляющим колени подгибаться, вызывающим внутри чувства, которые никогда раньше не соседствовали в груди Луи. Как будто ему было очень радостно и вместе с этим пиздецки страшно.       Луи не питал надежд на то, что он сможет контролировать свои желания относительно этого парня — он всё же был реалистом. Но зато он всё ещё мог договориться с самим собой, заключить сделку. Одну из сотен сделок, которые он проворачивал, кажется, миллиард раз. Одну из тех сделок, которые должны были сохранить в безопасности его сердце и оставить ясным ум. Думая о приоритетах, Луи никогда не сомневался в том, что работа была одной из самых важных вещей в его жизни, и блядский Гарри Стайлс (бух-бах-чтоб его-бом) отвлекал его, менял важные вещи местами, оттягивал Луи обратно в бездну, из которой он только-только выпутался, едва уцелев.       Я должен сделать что-то, думал Луи, ворочаясь на прохладном полу, отчаянно пытаясь сомкнуть глаза и заснуть под размеренное сопение Зейна откуда-то слева и сверху. Он мог заставить себя свести к минимуму всё это неловкое, балансирующее на грани истерического флирта взаимодействие с кудрявым, если это поможет ему самому остаться целым и невредимым. Проблема в том, что Луи не знал, какая чаша перевесит, если положить на весы его нужду в том, чтобы оставаться в зоне комфорта, во что бы то ни стало, и абсолютно нелепую тягу к тому, чтобы впутаться во что-то, чем бы это ни оказалось, с Гарри.       Все его внутренности воспламеняются от одной только мысли о его имени. Это нелепо. Луи смешон. Он может держаться от него подальше. У него полно важных дел, это даже не будет чем-то трудным. Ему всегда было легко договориться с самим собой. Безопасность превыше всего.       И вот теперь Луи по ошибке отправляет Гарри совершенно идиотское сообщение в два часа ночи. Это унизительно. Кудрявый отвечает примерно через пятнадцать минут, пока Луи проклинает тот факт, что в двадцать первом веке в телефонах всё ещё нет функции отмены отправки сообщений, концентрируясь на очередном выступлении. Телефон вибрирует где-то рядом с его рукой, и Луи вздрагивает, косясь на экран. если бы стиви уандер был мёртв, он бы перевернулся в гробу. хорошо, что он жив, и может отделаться обычной икотой       Луи пялится в телефон, отказываясь верить, что ему хочется засмеяться из-за такого дурацкого сообщения. Он только фыркает, быстро набирая сообщение в ответ, но отправляет его только через пять минут, когда досматривает ещё несколько выступлений и ставит жирный минус напротив фамилии под номером двести семьдесят один. при всём уважении, есть миллиард более подходящих композиций       Ответ приходит меньше, чем через минуту, и Луи может в самых ярких красках представить Гарри, ждущего сообщение, не выпуская телефон из рук. Он думает о том, как парень откидывается на спинку огромного зелёного кресла, в которое забрался с ногами, скрещивая голые ступни и поджимая ноги к груди. Возможно, его волосы собраны банданой, и, возможно, на нём нет одежды. Чёрт. Только что выпитый кофе поднимается обратно к его горлу, так что ему приходится сглотнуть, прежде чем он, наконец, нажимает на значок нового уведомления, чтобы открыть сообщение. какую песню ты бы выбрал, если бы прямо сейчас тебе нужно было пройти прослушивание?       Он набирает сообщение, совершенно не задумываясь. abba - dancing queen. тебе стоит попробовать задать вопрос посложнее, гарольд       Он даже не успевает заблокировать экран, когда следующее сообщение всплывает в их диалоге, и Луи нужна буквально минутка, чтобы осознать, что он на самом деле читает его правильно. что на тебе надето прямо сейчас?       Луи закатывает глаза. Ему приходится отмотать на несколько минут назад запись с прослушивания, чтобы вернуться к тому моменту, когда он ещё не потерял голову из-за совершенно неуместного полуночного диалога с Гарри Стайлсом (и снова, бух-бам-бом, когда же это закончится). Ему следует заблокировать телефон прямо сейчас, оставляя вопрос без ответа и ясно давая понять, что он не заинтересован в том, чтобы продолжать глупый обмен бессмысленными сообщениями. Ему, вероятнее всего, следует просто заблокировать номер Гарри, и сделать вид, что его вообще никогда не существовало. У него полно работы. Он ставит видео на паузу, печатая свободной рукой. проблема этой песни в том, что никто не сможет спеть её так, чтобы ему сказали да. кроме самого стиви уандера       Он уже собирается отложить телефон в сторону, но следующее сообщение приходит от Гарри даже быстрее, чем Луи моргает, и содержит всего два слова: это вызов?       Луи грустно усмехается. Глупец, неужели ты действительно думал, что у тебя получится? Он мог бы позаигрывать с Гарри в ответ, но ему жизненно необходимо прекратить всё это прямо сейчас, потому что он уже увлечён беседой гораздо сильнее необходимого. Он просто надеется, что сообщение, которое он печатает, получится достаточно категоричным, и у Гарри не найдётся ответа, и тогда всё прекратится само собой, потому что, очевидно, ситуация уже вышла из-под контроля Луи. Не то чтобы он вообще когда-либо её контролировал. это попытка заняться чем угодно кроме того, чтобы отсматривать чёртовы видео с чёртовых прослушиваний       Гарри больше не отвечает, так что в какой-то момент Луи решает, что парень просто уснул, потеряв интерес. Он чувствует облегчение и небольшой укол грусти от того, что ему действительно удалось добиться желаемого, когда возвращается к работе. Он абсолютно уверен в том, что досмотрит все до единого видео сегодня, пометив фамилии тех детей, в ком не уверен, и спихнёт это на Лиама утром четверга. В середине видео под номером двести девяносто девять, когда Луи нервно барабанит кончиком карандаша по тонким губам, в его дверь стучат.       На несколько следующих секунд вся квартира погружается в буквально мертвецкую тишину, пока Луи замирает прямо перед ноутбуком, прислушиваясь, но слыша только стук собственного сердца, бьющегося быстрее от неожиданности. Он бросает взгляд на входную дверь, за которой не раздаётся больше ни единого шороха, и тихо встаёт из-за стола. Он даже думает, что ему могло послышаться, но стук повторяется, как только он оказывается в шаге от двери. Луи думает о том, что ему следует прорезать в ней глазок, чтобы в ситуациях, сродни этой, не чувствовать себя так, словно он может открыть дверь, например, серийному убийце. Тонкая полоска света из квартиры скользит в коридор, когда он открывает дверь, и его рука, сжимающая дверную ручку, мгновенно обмякает.       Гарри выглядит совершенно мягко, стоя на его пороге с гитарой в чехле, висящей на одном плече. На нём разноцветные домашние штаны из плюшевой ткани и простая футболка с короткими рукавами, и Луи не может поверить, что он шёл по улице прямо так. Кудрявый улыбается, глядя на Луи исподлобья, когда говорит, нарушая тишину, потому что Луи вообще не способен на то, чтобы издать хотя бы малейший звук. Бух-бах-бом. Гарри Стайлс. Должно быть, он заснул прямо перед ноутбуком, капая слюной на списки. Его шея будет ужасно болеть утром. — Так и знал, что ты не спишь, — его голос, кажется, почти на октаву ниже привычного, и он говорит тихо, как будто действительно может разбудить кого-то в этом огромном, пустом доме, и мурашки бегут у Луи по задней части шеи, растворяясь в линии коротких волос на затылке.       Луи щипает себя за запястье. Ауч. Гарри перед ним настоящий. Ауч в квадрате. — Ты не можешь просто приходить посреди ночи и- — У меня очень важное дело, не требует отлагательств, — перебивает Гарри. Он шагает в квартиру, когда Луи, наконец, отступает назад, позволяя ему пройти. — Я тут разговаривал с одним невероятным снобом, и он заявил, что песни Стиви Уандера не годятся для прослушиваний, можешь себе представить?       Луи складывает руки на груди, борясь с улыбкой и пропуская Гарри в квартиру. Тот заходит несмело, но всё же закрывает за собой дверь, щёлкая замком. — Так вот, мне нужно твоё мнение, как профессионала, — он разворачивается лицом к Луи, его изумрудные глаза сверкают, отражая свет от торшера в углу квартиры. — Как думаешь, у тебя хватит сил ещё на одно прослушивание сегодня?       Луи не успевает ответить, потому что Гарри уже достаёт гитару из чехла, вешая её на плечо и для верности проходясь по струнам. Луи хотел бы возразить, вот только план по игнорированию собственного идиотского сердца распадается на кусочки прямо в эту секунду, и Луи чувствует, как завязывается узел сладкого напряжения в самом низу его живота, когда тонкие, длинные, совершенно невозможные в этой реальности пальцы Гарри обхватывают гриф гитары. Он берёт несколько аккордов, даже не глядя на струны, а затем начинает петь чёртового Стиви Уандера. Его голос хриплый и глубокий в самом начале, и он не может сдержать улыбки, из-за чего не попадает в ноты на концах строчек, но Луи, на самом деле, плевать. Проблема в том, что он ошибся, когда сказал, что никто не сможет спеть Стиви Уандера так, чтобы ему сказали "да", потому что он хочет повторять это идиотское "да" на всех языках мира прямо сейчас. Проблема в том, что он доверился самому себе и проиграл в игру под названием “Сделай вид, что Гарри Стайлса просто не существует”. Проблема в том, что он не знает, хочет ли, чтобы Гарри действительно никогда не существовало, или чтобы он стоял здесь всегда, совершенно светящийся и беззаботный, со своими дурацкими ямочками и дурацкой гитарой, и пел эту дурацкую песню, выглядя при этом настолько красивым и притягательным, что это практически больно.       Он стоит прямо перед ним, такой открытый и забавный, и сейчас два часа ночи, и Луи хочет просто остановить время, потому что, ну… Потому что он чувствует себя так, словно он умрёт, если не сдвинется с места примерно через секунду. Он умрёт, если ничего не произойдёт. Его сердце остановится, если Гарри закончит петь и уйдёт точно так же, как и появился в этой квартире, и в Манчестере, и в его жизни, словно долбанная радуга посреди грозы, когда её совсем не ждёшь, но, замечая, больше не можешь думать ни о чём другом, останавливаясь посреди улицы и задирая подбородок вверх, чтобы рассмотреть получше, от края до края.       Луи, на самом деле, ничего не может с собой поделать. Так что, когда он неожиданно подаётся вперёд, чтобы обхватить лицо Гарри руками, а тот только коротко охает и мажет пальцами по струнам, это удивляет его самого тоже. Гарри едва успевает убрать гитару в сторону, когда Луи его целует.       Ему приходится встать на носочки, чтобы дотянуться, и первая секунда, когда они прижимаются друг к другу, стоя в коридоре, длится целую вечность. Луи чувствует на губах мяту, как будто Гарри только что почистил зубы, и он не знает, собирался ли он лечь спать, или в его планы входили поцелуи, но он очень хочет, чтобы и он сам входил в них. И он, чёрт возьми, целует Гарри прямо сейчас, и он не может, просто не может осознать всё это.       А потом Гарри сгребает Луи в охапку и раскрывает рот, пропуская нетерпеливый язык Томлинсона глубже, и Луи не знает, как всё это получилось, но, очевидно, он уже сделал выбор, и теперь кровь пульсирует в его венах с удвоенной силой, когда он чувствует, как Гарри ухмыляется в поцелуй и толкает свой тёплый язык навстречу.       Всё это действительно происходит в его жизни. Ему срочно нужно на воздух. Ему нужно хотя бы вдохнуть нормально, но его нос прижат к носу Гарри и, серьёзно, к чёрту всё это, он просто продолжает целовать его так, как будто от этого зависит вся его жизнь, прижимаясь, не оставляя даже миллиметра в пространстве, начиная от их коленей и до дрожащих животов.       Гарри мягко отталкивает его, упираясь ладонями в грудь, и смеётся в поцелуй, когда их губы разъединяются с влажным, непристойным звуком, от которого Луи чувствует себя наполненным бурлящей лавой, перекатывающейся по его внутренностям. — Дай мне хотя бы секунду, господи, ты такой варвар, — голос Гарри рокочет в груди Луи, прямо в центре солнечного сплетения, резонирует в самой глубине, заставляя мужчину поёживаться.       Луи дышит глубоко и громко, пытаясь собрать мысли в кучу, но они бессовестно утекают, словно он пропускает песок между пальцами, не в силах сжать ладонь в кулак. Гарри отходит на шаг назад, снимая гитару, и бережно ставит её в угол прихожей, убеждаясь, что там с инструментом ничего не случится. Когда он распрямляется под внимательным взглядом Луи, то выглядит совершенно убийственно. Румянец лежит на его щеках алыми пятнами, футболка выглядит так, как будто её немедленно нужно снять. Томмо бросает секундный взгляд вниз, туда, где очертания члена Гарри вырисовываются под тканью нелепых штанов. Так что, он возбуждён, и кусает губу в лёгкой нерешительности, когда Луи возвращает взгляд обратно на его лицо, но совершенно твёрдо произносит: — А теперь поцелуй меня, ты, придурок.       И Луи бросается вперёд, тянется к парню напротив почти инстинктивно, отчаянный и нуждающийся, не в силах сдержаться, впивается в мягкий, раскрытый рот Гарри, сминает его податливые губы, скользит языком в тёплый жар рта, очерчивая, облизывая, прикусывая. Его сердце ухает куда-то в пятки, а по телу прокатываются электрические разряды, когда кудрявый кладёт свои большие ладони на его спину, и, боже мой, он может накрыть одной пятернёй всю ширину его поясницы, Луи не переживёт эту ночь.       Он опускает руки на грудь Гарри, скользя оттуда вверх, легонько сжимая сильные плечи, пробегается кончиками пальцев по голой шее и, наконец-то, запутывается в мягких кудрях, получая короткий, как будто случайный, одобрительный стон. Он тихонько тянет, и Гарри толкается своими бёдрами в ответ на это, прижимаясь ещё теснее и заставляя Луи практически задохнуться. Возбуждение обрушивается на него беспощадной лавиной, а член дёргается в штанах, когда он вдруг осознаёт, что пути назад больше нет, и когда огромная рука Гарри скользит ниже по его спине, цепляясь за край футболки, и проникает под неё, опускаясь на голую кожу. Ладонь кудрявого пылает, прижимая Луи ещё теснее к себе, и он упирается лбом в лоб мужчины в неловких попытках отдышаться. — Луи, чёрт, — выдыхает он, улыбаясь, и его дыхание опаляет щёку Луи, когда он улавливает то выражение на лице кудрявого, которое предшествует его худшим шуткам. — Можешь ли ты не язвить хотя бы сейчас? — перебивает мужчина, крепче цепляясь за непослушные кудри, и Гарри раскрывает рот, словно хочет возразить, но затем просто облизывает кончиком языка уголок губ. Луи хочет обхватить его губами и засосать. — Думаю, я могу умереть, если не отсосу тебе прямо сейчас, — наконец, говорит он, и Томлинсон содрогается в его руках, не в силах поверить, что это действительно происходит. Он только надеется, что Гарри слишком увлечён, чтобы почувствовать, как громко сердце режиссёра бьётся в груди. — Господи, — только и говорит он, и затем Гарри впивается в его губы, буквально съедая с них «Да, пожалуйста».       Время перестаёт существовать, пока они медленно, шаг за шагом, путаясь в ногах и не переставая целоваться, отступают в сторону прихожей. Луи пятится спиной, пытаясь привести их хотя бы к дивану, но Гарри, кажется, и правда не может больше терпеть, потому что толкает мужчину в сторону кухонного островка — ближайшей горизонтальной поверхности — напирая на него своим телом, прижимая к столешнице. Он вновь отстраняется, внимательно смотря на Луи, пока его пальцы хватаются за пояс домашних брюк режиссёра, слегка оттягивая. На Луи нет белья, и его член уже стоит больше, чем на половину, только из-за поцелуев, и это немного неловко, но ему на самом деле плевать, если он окажется у Гарри во рту в ближайшее время. Господи, его рот. Яички Луи поджимаются от одной только мысли. Секунду они стоят прямо так, тяжело дыша и смотря друг другу в глаза, и Луи кажется, что Гарри передумает прямо сейчас. Поймёт, наконец, что они собираются сделать что-то, что приведёт к последствиям. Горький вкус неизбежности появляется у Луи на языке, и он прикусывает самый кончик, борясь с собой, но… — Я понимаю, что ты носишь кашемировые свитера, но постарайся не нежничать со мной слишком сильно, — Гарри смеётся, его глаза абсолютно шальные, и Луи хочет ударить его по лицу. И заодно, если бы он мог, он бы хотел дотянуться до Зейна, где бы он ни был, и ударить его тоже. В самом деле, неужели он собирается всех вокруг обучить гаданию по одежде? Он намеревается ущипнуть Гарри за сосок в отместку, но тот опускается перед ним на колени одним решительным движением, стягивая штаны Луи вниз до щиколоток.       Луи втягивает воздух носом и впивается пальцами в края столешницы, страшась потерять равновесие. И это оправданный шаг, потому что уже через секунду он чувствует губы Гарри на своём члене, и его голова кружится, как будто он парит высоко над землёй. Ему не надо смотреть вниз, чтобы знать, что он уже налился и покраснел от возбуждения, но он буквально чувствует, как тянется смазка за языком Гарри, когда тот проводит кончиком по щёлке, оттягивая момент перед тем, как его губы обернутся вокруг головки.       Луи старается поменьше думать о том, как уязвимо он, должно быть, выглядит со стороны. Со спущенными штанами и истекающим смазкой членом наружу, прижатый к деревянной столешнице за которой он, ради всего святого, ужинал лапшой из китайского ресторана всего пару часов назад. И затем Гарри опускается ниже, практически до самого основания, и Луи откидывает голову назад, понимая, что все его мысли испарились. Он не может найти ни одну из них, чтобы зацепиться хоть за что-нибудь, потому что сейчас для него существует только рот Гарри, натянутый на его толстый член.       Он скользит губами гладко, втягивая щёки, двигается плавно вверх и вниз, с самого начала задавая быстрый темп. Луи соврёт, если скажет, что не думал об этом раньше, но он не мог даже представить, что всё будет так. Он не знает, какой опыт был у Гарри до этого момента. Со сколькими мужчинами он был и сколько членов сосал так же старательно и самозабвенно. Он младше Луи почти на десяток лет, было бы логично предположить, что его сексуальный опыт меньше примерно на столько же. Если только он не лишился девственности в тринадцать или вроде того.       В конце концов, это не имеет никакого значения, потому что… Гарри поднимает на него свои стеклянные глаза. Они почти маниакально блестят, когда он смотрит снизу вверх прямо на него. Всё его лицо — сосредоточение полнейшего безумия, на которое обрекает себя Луи, как только решает посмотреть в ответ. И он практически задыхается, потому что Гарри выглядит таким… Господи, Луи даже ни разу его не коснулся, а парень, сидящий перед ним на коленях с членом во рту, выглядит на сто процентов оттраханным. Губы Гарри блестящие от слюны и красные от усердия, его щёки светятся румянцем, а в уголках глаз скопились слёзы от того, что он старается заглотить Луи как можно глубже.       Пальцы поджимаются на ногах у Луи, когда он понимает, что парень не двигается, теперь просто удерживая член во рту. Он сглатывает в предвкушении, и затем Гарри делает это. Пробегается своими ладонями вверх по бёдрам Томлинсона, пока не находит его руки, и, как только касается их кончиками пальцев, то перекладывает на свой кудрявый затылок, немного надавливая, чтобы Луи впутался своими пальцами в его волосы. И когда хватка Луи на его затылке оказывается достаточной для того, чтобы Гарри мог закатить глаза от приятного натяжения, он возвращает свои руки на бёдра мужчины и немного подталкивает его вперёд, одновременно с этим раскрывая рот шире. — Гарриблятьгосподи, — произносит Луи на одном дыхании, потому что…       Потому что Гарри грёбанный Стайлс (бух-бах-бом, отдаётся прямиком в его члене) прямо сейчас умоляет, чтобы Луи использовал его рот. И, собственно, кто он такой, чтобы ему отказать? Он только мягко, на пробу, толкается в горячую глубину и запрокидывает голову, пока Гарри оборачивается вокруг него, высовывая язык и принимая член глубже, пропуская его в горло.       Луи абсолютно дезориентирован. Он утопает в ощущениях, его бёдра подрагивают всякий раз, когда он двигает ими вперёд, отчего головка его члена упирается в заднюю стенку горла Гарри. Его глаза прикрыты, а тени от ресниц лежат на покрасневших щеках, лоб покрыт испариной, и Луи убирает несколько прядей, прилипших к влажной коже, назад, усиливая хватку на затылке. Гарри благодарно мычит, посылая вибрации по всему телу мужчины. Так вот, какой ты, Гарри Стайлс, думает Луи. Так вот, что тебе нравится. Следующий его толчок гораздо более резкий, уголки губ Гарри дёргаются вверх, и он немного давится, но даже, блять, не подаёт виду. Только пара слезинок стекает по его щекам, когда он зажмуривается крепче, двигая головой навстречу толчкам. Воздух вокруг ощущается так, словно состоит из желе.       Ему нужно собраться, потому что у него действительно не было секса уже очень давно, а эпизодическая дрочка на образ Гарри, он уже убедился, не слишком-то помогает в том, чтобы снять напряжение, так что он уже чувствует, как знакомое тепло поднимается в самой глубине его тела, проходя вдоль спины и рассыпаясь по телу мягкими мурашками.       Луи понятия не имеет о том, какой сейчас год, как его зовут, и где находятся руки Гарри, потому что не чувствует их на своём теле, но по тому, как этот сумасбродный мальчишка хнычет вокруг его члена, догадывается, что, должно быть, он ласкает себя сам. И это подводит Луи к самому краю.       Он легонько касается щеки парня одной рукой, сдерживая чувство нарастающего тепла в самом низу живота, и тот распахивает глаза, влажные, изумрудные, голодные. — Гар-ри, — его голос ломается на середине слова, и дальше он просто шепчет, наблюдая за огоньками, выплясывающими в глазах кудрявого. Небольшой спазм удовольствия сводит мышцы его пресса, и он чувствует, как каменеет член, пока оттягивает Гарри за волосы. Тот втягивает щёки ещё сильнее, и затем выпускает член изо рта с громким звуком, который практически оглушает Луи, запрокидывая голову назад прямо напротив его члена и высовывая язык. — Блять, детка.       Луи не может больше сдерживаться, только не сейчас. Он обхватывает одной рукой свой член чуть ниже головки, оставляя другую руку в волосах на затылке Гарри, и делает всего пару движений, прежде чем чувствует, как огромная пружина распрямляется в его теле. Луи рычит, склонившись над парнем. Он кончает долго и сильно, вздрагивая всем телом, наблюдая за тем, как горячая сперма покрывает лицо Гарри, его красные щёки, пушистые ресницы, высунутый язык. Гарри принимает всё до последнего, улыбаясь, дотягиваясь языком до головки и затем возвращая на неё свой рот. Член Луи обмякает не сразу, пока он приходит в себя, совершенно потрясённый, так что парень легонько ласкает его губами ещё какое-то время, собирая капли спермы, а затем прижимается горячим лбом к бедру Луи и сильно засасывает кожу в этом месте — наверняка останется синяк — пока его плечи содрогаются, и он стонет так красиво и протяжно, что у Луи болит и сжимается абсолютно каждый орган.       Гарри изливается в собственный кулак — Луи видит, как напрягается его правое запястье, когда он доводит себя до оргазма. Он жмётся мокрым лицом в бедро Луи, переводя дух, и всё его тело расслабляется. Они остаются в этом положении ещё какое-то время. Луи по-прежнему прижимается голыми ягодицами к краю столешницы, балансируя на грани обморока от абсолютного восторга и тотального бессилия, его руки мягко массируют голову Гарри на макушке, пока он глубоко и тихо дышит, опаляя горячим воздухом кожу режиссёра. И потом плечи Гарри начинают трястись, и Луи пугается до чёртиков, потому что он думает, что Гарри плачет, но затем он отрывается от его ноги, садясь на пятки, и, смеясь глубоким, раскатистым смехом, хрипит, глядя на Луи снизу вверх. — Мне нужно переживать о том подростке, который пел худшую песню всех времен и народов на прослушивании? — М? — Луи моргает. У него в ушах всё ещё шумит после оргазма. Он только что трахнулся с Гарри Стайлсом. — Я имею в виду, — он откашливается, улыбаясь ещё шире. — Ты всегда реагируешь на Стиви Уандера подобным образом? Потому что если да, боюсь, мне придётся вызвать службу по защите детей. — Ты отвратительный, — Луи морщится, но всё же смеётся, легонько дёргая тонкие прядки на голове Гарри пальцами. Тот прикрывает глаза, наслаждаясь. — Вставай, я собираюсь отмыть тебя и вернуть должок.

***

      Гарри засыпает прямо так, сворачивается калачиком на кровати Томлинсона, голый и длинный, выглядящий неуместно прекрасно на фоне потрёпанных кирпичных стен. Он глубоко и медленно дышит, зажав одну из подушек между колен, и часть волос закрывает его расслабленное лицо. Он ещё совсем ребёнок, думает Луи. Гарри выглядит поразительно юным сейчас, когда его пухлые губы скривились, прижатые к подушке, а на лице застыло выражение полного умиротворения. У него даже волосы на лице растут островками, больше над верхней губой, чем на подбородке. Он, наверное, не брился несколько дней, потому что его лицо уже немного колется (от воспоминания о нём между бёдер Луи у него сжимается желудок), но щетина всё равно ощущается мягче. Луи задумчиво проводит ладонью по собственной небритой щеке. Всё это какое-то сумасшествие. Он чувствует себя удивительно спокойным для человека, на плечах которого лежит абсолютно дикая гора хаотичных дел. Сердце ускоряется от этой мысли.       Секс, очевидно, был ошибкой. Луи не должен сейчас сидеть на краю кровати и пялиться на парня, с которым они обменялись рекордным количеством минетов, которые Луи получал и делал за такой короткий промежуток времени. Он должен, в лучшем случае, спать, набираясь сил для работы, а в более близком к реальности — работать, игнорируя необходимость восстановить силы.       Луи знает, что это чёртово клише. Но он также знает, что никогда и ни с чем не спутает это восхитительное назойливое ощущение, словно кто-то запустил тысячу маленьких жучков ему под кожу. Словно всё его нутро дрожит и плавится. Словно статическое электричество пульсирует в кончиках пальцев. Конечно же, это клише, но когда Луи выбирается из тёплой постели под утро, бросая последний взгляд на безмятежного мальчика, всецело предоставленного сну, то думает только о том, как же давно он не ощущал этого. Такого мощного, ни с чем не сравнимого желания писáть.       Он перебирается на диван, чтобы не разбудить Гарри, когда в квартиру пробираются первые тени — солнце встанет через несколько минут. Холодный свет от ноутбука, который Луи укладывает к себе на колени, мягко ложится на его лицо. Между бровей пролегла морщинка, очки держатся на кончике носа, растрёпанные, грязные после секса волосы взъерошены и торчат по бокам от ушей. Он открывает текстовый редактор и кладёт пальцы на клавиатуру. Прикосновение невесомое, и в предрассветной тишине он делает глубокий вдох. Хоть бы не показалось.

***

      Утром понедельника он кладёт на стол в кабинете Джеймса первую главу своей новой пьесы. Корден отрывает взгляд от экрана ноутбука, обводя глазами стопку свеженапечатанных листов и провожая Луи, который, не сказав ни слова, разворачивается и выходит из кабинета. Томлинсон не спал нормально несколько дней подряд. Начиная с той среды, когда Гарри остался у него впервые, всё повторялось изо дня в день. Стайлс стучал в дверь Луи глубокой ночью, отрывая того от работы, или заставая его, только вернувшегося из театра, переодевающимся или разогревающим еду из ресторана через дорогу.       И Луи каждый раз позволял ему отвлечь себя от дел, как будто могло быть что-то важнее огромных рук, по-хозяйски ложащихся на его талию, увлекая за собой, или пухлых губ, изгибающихся в ухмылке, от которой у Луи всё внутри замирает из-за сладкого предвкушения.       Ему казалось, что это просто какая-то ошибка, стечение обстоятельств, сбой в его программе бесталанного и растратившего весь творческий потенциал человека. Но он несколько ночей подряд ждёт, пока Гарри уснёт, выбившийся из сил, с мягкими и влажными кудрями, разметавшимися по подушке, не способный даже добраться до душа, чтобы смыть с себя сперму и пот. Луи лежит рядом, сгорая от нетерпения, до тех пор, пока дыхание парня не становится глубоким и размеренным. И тогда он выбирается из кровати, стараясь быть тихим, пока внутри у него грохочет, зудит и звенит. Его вены будто натянутые струны, когда он кладёт пальцы на клавиатуру ноутбука, принимаясь печатать, даже не глядя на клавиши.       Ранним утром понедельника он буквально слышит, как сердце клокочет высоко в горле, мешая ему вздохнуть, когда вдруг понимает, что мысль, которую он развил, наконец-то близится к разрешению. Он стучит по клавишам, боясь не успеть за собственными мыслями. Пальцы застывают лишь на мгновение, когда он осознаёт, что действительно написал что-то, по ощущениям, стоящее впервые за долгое время. Он уже не помнит, когда в последний раз его так тянуло к ноутбуку, когда он писал, с упоением отмечая, как картинка из его головы превращается в стройный ряд букв, предложений, абзацев, когда он не испытывал чистейшего ужаса перед пустой страницей. Это даже лучше, чем оргазм, который он получил пару часов назад, пихая пальцы в горячий рот Гарри и кончая на его грудь. Луи прикрывает глаза, теряясь в воспоминаниях, и затем встряхивает головой, возвращаясь к той реальности, в которой он сидит перед ноутбуком в четыре часа утра буквально в шаге от того, чтобы закончить первую часть новенькой пьесы. Когда он слышит тихие шаги за спиной, то вдруг понимает, что это одна и та же реальность. Это всего лишь его бесполезная жизнь, в которой он, по какой-то неведомой причине, наконец-то пишет пьесы и спит с самым привлекательным человеком во всём Манчестере. Или мире. Гарри подкрадывается к нему тихо, но всё-таки не незаметно, так что, когда ладони опускаются на плечи Луи, мужчина не пугается, лишь с благодарностью принимая прикосновения к напряжённым мышцам. — Лу-и-и, — тянет мальчик позади него. Его голос хриплый ото сна, и он ставит подбородок на одно из плеч режиссёра, заглядывая в ноутбук. — Ты работал несколько ночей подряд, тебе надо отдохнуть. Вернись в кровать.       Картинка складывается у Луи в голове. Он чувствует тёплую грудь Гарри напротив своей спины, пробегается глазами по последним строчкам, которые написал, делает глубокий вдох и ставит точку.       Он чувствует очень много всего и сразу, когда опускает крышку ноутбука и оборачивается назад. Гарри кладёт ладонь на его небритую щёку, поглаживая большим пальцем чуть ниже скулы. Он знает, что Луи уходил от него под утро. Он знал всё это время и не мешал ему. Возможно, он чувствовал себя одиноко в пустой кровати, просыпаясь и не находя Луи рядом, но даже не посмел отвлекать его от работы. Луи не может отделить одно чувство от другого, слово воздух вокруг загустел до состояния киселя, и ему приходится приложить усилия, чтобы пробраться в сторону кровати, даже если Гарри держит его за руку, ведя за собой.       Мужчина засыпает на его груди, пока одна рука Гарри мягко почёсывает его затылок, а другая крепко удерживает бедро, небрежно закинутое на его торс. Луи старается не думать о том, что чувствует, когда проваливается в глубокий сон.       Он чувствует облегчение, шагая по коридору, оставляя кабинет Джеймса далеко позади. Кровь шумит у него в ушах в такт тяжёлым шагам, по ощущениям его ноги весят целую тонну. Он не смотрел на Джеймса, боясь увидеть во взгляде удивление или слепую надежду, Луи даже не знал, что из этого хуже. Он убегал, словно подлый трус, не оборачиваясь и больше всего прочего не желая, чтобы Джеймс его окликнул.       Потому что тогда бы ему пришлось развернуться, и на его лице не было бы ничего, кроме смятения и страха перед чем-то, что уже начало происходить совершенно отдельно от него, без его ведома и малейшего согласия. Гарри Стайлс. Гарри Стайлс. Гарри Стайлс. Шаг, удар сердца, ещё шаг, Гарри Стайлс. Господи, что за херня, думает Луи, постепенно удалясь от кабинета. Чем он дальше, тем спокойнее бьётся его сердце, тем увереннее становятся шаги. Он в порядке. Всё в порядке. Через полтора часа у него вводное занятие с первой группой учеников, он ещё успеет полчаса поспать, раздобыть нормальный кофе и подготовиться к лекции, потому что ночью он, очевидно, занимался, чёрт знает чем. Запойно писал и кончал так сильно, что до сих пор чувствует слабость в коленях. — Выглядишь отвратительно довольным, — Зейн появляется буквально из ниоткуда, почти врезаясь в Луи и пугая его до чёртиков. — Привет, Зейн, — спокойно, насколько это возможно в его текущем состоянии, отвечает мужчина, выпуская воздух через стиснутые зубы. Для прекрасного утра ему не хватало только этого. — Мне сейчас немного не до тебя.       Он уже собирается пройти мимо друга, надеясь, что тот сможет простить ему излишнюю грубость утром понедельника, но Зейн проворно хватает его за локоть, отсекая возможность избежать разговора, о котором Луи не хочет даже думать. — Ты… — он обрывает себя, щурясь и окидывая Луи внимательным взглядом, словно сканируя. Доходит до ног и снова ползёт глазами вверх по телу режиссёра, наконец, смотря ему прямо в глаза, когда продолжает. — Да ты же трахался все выходные!       Луи чувствует, как вспыхивают щёки, когда выпутывается из хищной хватки Зейна, отряхивая рукав. — Луи Уильям Томлинсон, старый ты засранец! — восклицает Зейн, и Луи затыкает его рот ладонью, которую Малик тут же облизывает, заставляя Луи отпрянуть и скривиться. — Только не говори, что ты наконец-то соблазнил юного и невинного Гарольда! — Если бы ты видел, как он отсасывает, то тебе бы и в голову не пришло называть его невинным, — шипит Луи, оттаскивая охающего Зейна вглубь из центральной части коридора как раз в тот момент, когда из-за угла выходят двое девушек из бухгалтерии, кидая в сторону мужчин озадаченные взгляды. — О. Боже. Мой! — многозначительно произносит Малик, смотря режиссёру прямо в глаза, и, да, Луи знает, что он в дерьме и без этого, так что просто надеется, что через секунду на него упадёт метеорит, и ему не придётся ничего отвечать. — Это просто секс, — всё же говорит Луи, отмахиваясь, но тем не менее избегая внимательного взгляда. — Ничего особенного.       Ему неуютно в этом разговоре, он чувствует липкую неловкость вокруг, словно его облили чем-то мерзким, и оно засохло, и теперь стягивает кожу при малейшем движении. Зейн щурится. — Ничего особенного, — повторяет Луи. — Когда в последний раз секс в течение более чем одной ночи ничего для тебя не значил? — Зейн складывает руки на груди. — Тебе что ли заняться нечем? — перебивает режиссёр. Он смотрит на часы, отгибая манжет рубашки, просто чтобы убедиться, что он зря теряет такое драгоценное время. — Не морочь парнишке голову, Луи, — отрезает Зейн, шагая прочь, и Луи выдыхает с облегчением, как будто избежал казни. — И удачи с головастиками! — Спасибо, — он бурчит под нос, искоса глядя на удаляющуюся фигуру Зейна.       Томлинсон идёт к кабинету, стараясь отпустить назойливые мысли, но они кружатся вокруг, словно за ним летит рой разъярённых пчёл. Он не морочит Гарри голову, так ведь? Гарри хотел этого не меньше, между ними всё прозрачно. Это просто секс. И к тому же это помогает Луи писать, очевидно. А Гарри… Ну, наверное, это помогает ему справиться с бушующими в его молодом и невероятно сексуальном теле гормонами. Один один, у них всё справедливо. Он шагает по длинному коридору, ведущему вглубь театра, туда, где рождается таинство драматургии, запирает за собой дверь кабинета и плюхается на обновлённый диван — Джеймс всегда держит своё слово — полчаса, и он будет как новенький.

***

      Полутора часами позже он обводит рассеянным взглядом сотню подростков, заполняющих зал для репетиций. Это старая часть здания, и сцена выглядит пугающе огромной для Луи, который стоит на ней вместе с Лиамом по правую руку. Всё вокруг выглядит немного обветшалым, и Луи с тоской вспоминает о том дне, как он впервые стоял на этой же сцене перед актёрами, для которых должен был стать наставником, ментором и другом.       Лут помнит это ощущение так, словно этот день до сих пор длится. Словно не было всех этих лет, за которые он вырос, поумнел, набрался опыта и понабивал шишек. Он давно не стоял на сцене вот так, давно не смотрел в зал, а не из него. Всё это, всё, что происходит, заставляет кровь кипеть в венах — он взволнован, рассредоточен, взвинчен до предела. Ему так и не удалось уснуть — Гарри Стайлс, Гарри Стайлс, Луи не морочит ему голову, Гарри Чёртов Стайлс — зато он использовал это время, чтобы написать достойную вступительную речь, которая понравилась головастикам даже больше, чем рассказ Лиама о том, как к нему пришла идея о том, чтобы создать сам проект. Луи немного неловко из-за этого. Лиам продолжает говорить, перекатываясь с пятки на носок.       Сегодня они проведут день все вместе, знакомясь, делясь своими впечатлениями и всё в таком духе. Им предстоит потратить немного времени на административные глупости: всех детей нужно разделить на группы по возрастам, а также убедиться в том, что каждый из учеников получил бланк с расписаниями основных занятий курса и списки необходимой литературы. — Мы будем встречаться пять дней в неделю, иногда с самого утра, иногда под вечер, порой занятия будут занимать всего несколько часов, а иногда вам придётся проводить с нами полный день. Театр нерегулярен, — говорит Луи задумчиво. — Его нельзя понять, укротить или подчинить своей воле. В ваших силах только принять и отдаться. И тогда он даст взамен столько, сколько вы даже не рассчитывали получить.       Лица головастиков, счастливые и заинтригованные, напоминают Луи обо всём, через что он прошёл ради театра. Обо всём, что потерял. Сто пар глаз направлены на него в один момент, и он внезапно чувствует внутри себя такую силу, о существовании которой в себе, кажется, даже не догадывался. У него всё под контролем. Он будет в порядке.       Он хлопает в ладоши — потрясающий жест — и дети медленно перебираются на сцену один за одним, чтобы представиться и повторить номер, который каждый из них готовил для прослушивания, и получить в основном критику, но иногда и похвалу.       К концу рабочего дня Луи чувствует, как гудят его ноги и как сухо в горле, он давно не говорил так много. Он еле переставляет ноги, шагая по лестнице, шаркая при каждом шаге. Гарри уже ждёт его на лестничной клетке.       Мягко тычется своим холодным носом в шею Луи, когда тот приближается к двери, пробирается торопливыми руками к его бокам, оставляет несколько невесомых поцелуев где-то на линии челюсти, следует за ним по пятам, когда мужчина отпирает дверь. И когда Гарри легонько подталкивает его в спину, подгоняя, а Луи кидает куда-то в сторону папку с учебным планом и карточками новых преподавателей, которых, хвала вселенной, Лиам с Джеймсом выбрали самостоятельно, он даёт себе обещание.       Он не наступит на эти грабли второй раз. Луи больше не собирается вляпываться во что-то подобное, перед этим не разобравшись. Не проведя границы дозволенного. Не отделив одно от другого. Не обезопасив, для начала, самого себя. Как там говорится? В случае возникновения чрезвычайной ситуации наденьте кислородную маску на себя, а уже затем на своего ребёнка. В этот раз он намерен сделать всё по правилам.       Ещё одна ночь, и он поговорит с Гарри.