Пятнистая задница

Чимин ревнует. Юнги это заметил в самый первый раз и потом замечал в последующие дни, но он не думал, что все запущенно настолько. В один из вечеров Юнги выцепляет девушку-тренера, потому что остальные в это время уже разошлись. Показывает свой короткий план тренировок и уточняет, есть ли какие замечания, советы или, может, ему не наглеть и взять платные занятия с тренером. Но девушка оказывается снисходительной и просто дает парочку наставлений по продолжительности и количеству некоторых упражнений. Юнги благодарно улыбается, жмет аккуратную наманикюренною ладошку и спрашивает, чем ее можно угостить. В смысле, не сходить на кофе, а просто принести какой-то презентик. Юнги узнает, что девушку зовут Сона и она кажется довольно доброй и милой, чтобы захотелось порадовать ее просто так. Единственное, что Юнги не берет в расчет, это наблюдающего за всем Чимина. Злого Чимина, который не разговаривает с ним остаток дня, игнорируя все вопросы. А следующим вечером Юнги ждет сюрприз в спальне. На стене прицеплен большой плакат с каким-то парнем, довольно красивым, а еще, прям, как любит говорить Чимин, горячим и снова полураздетым. А у клиента Юнги сегодня как раз было первое слушанье, и все прошло не так гладко, как хотелось бы. Суд перенесли, для выяснения еще каких-то обстоятельств, и Юнги раздражен. Он не улавливает точный момент, когда на руке появляются толстые когти, он видит только результат: рассеченный на ошметки плакат и глубокие борозды на обоях и штукатурке под ними. — А частичное обращение вредно, — слышится где-то за спиной. Юнги опускает голову, дышит глубоко и медленно, а потом идет в ванную за совком и веником. — Я не понимаю, чего ты добиваешься? — спрашивает Юнги выкинув остатки плаката и сметя весь мелкий мусор. — А ты? Юнги смотрит на Чимина устало. — В каком смысле? — Сначала ты дразнишь меня, а потом выставляешь дураком. — Я не дразню тебя, Чимин. — Дразнишь. Ты постоянно обнимаешь меня. — Я и раньше тебя обнимал. — Все время ходишь со мной за руку. — Я всегда так делал. — Целуешь. — Это невинные поцелуи, разве ты не видишь разницы, ты ведь целовался в приюте. — Разницы нет. — Чимин... — Юнги. Разницы нет. Я знаю, что ты любишь все выворачивать в свою пользу, как ты там говорил, профдемонстрация? — Профдеформация. — Да. Она. Ты всегда говоришь, что, как любить, я не знаю, что можно — не понимаю, но почему ты никогда не думаешь о том, что я чувствую? Мне без разницы, трогаешь ты меня между ног, или в другом месте, мне неважно, целуешь ты меня в щеку или пихаешь язык мне в рот. Это для тебя есть разница, я не знаю, кто это придумал, что одни касания невинные, а другие интимные, но я не собираюсь следовать еще и этим идиотским правилам! Мои чувства — это мои чувства, не смей и для них придумывать какие-то свои законы. Я не буду им следовать, ясно? — Киса... — Я не хочу и не буду! И если ты не чувствуешь ничего, значит, не трогай меня вообще. Никогда. Не подходи ко мне. Как в самом начале. Живи в своей комнате, а я буду в своей, или верни откуда взял. Мне без вас всех хорошо жилось. Это вы придумали, что мне плохо, вы решили, что это неправильно. А со мной все было в порядке. Кормили, поили, я гулял, когда хотел, играл, мог спрятаться, если мне что-то не нравилось. Это вам казалась такая жизнь ужасной, а мне было хорошо. Ясно? — Чимин, ты жил в грязи с крысами и блохами! — Но они не делали мне так больно! Они не обижали меня, не смеялись надо мной, не издевались, не обзывались! — Киса... — Не трогай меня! Юнги, подавшийся вперед, отшатывается и прячет руки за спину. — Хорошо, я не подхожу. Давай успокоимся? Я ведь всегда обнимал тебя, правда? Что изменилось? — Я не знаю! — Не кричи, я не обвиняю тебя. Успокойся, пожалуйста. Что ты чувствуешь? — Я по-другому чувствую. — Как по-другому? Когда я обнимаю тебя за плечи, например? — Ты что издеваешься? — Нет, Чимин, я пытаюсь понять. — Нет, ты издеваешься надо мной! — Блядь, Чимин, я не могу вообще не трогать тебя! У тебя не может быть эрогенной зоны по всему телу, черт возьми, так не бывает! — Значит, бывает! — Нет, это физически невозможно! Куда ты пошел?! — Отвали от меня, я не знаю, что такое эрогенная зона, чтобы спорить с тобой. Ты сейчас опять выставишь меня глупым ребенком. — Но ты и есть ребенок! — Нет. А это значит, что проблема не в моих чувствах, а в твоих мозгах. Я не хочу разговаривать с идиотами. Здорово. Просто здорово. Юнги идет переодеваться и уходит из дома. В зал он сегодня явно не пойдет, видеть никого не хочется, но и дома находиться невозможно. Юнги устраивает себе пробежку по дворам, наматывает километры, пока не начинает задыхаться. Мозг переключает внимания с эмоций, на недостаток кислорода, и Юнги, наконец успокаивается. Хотя что делать с этим спокойствием, неизвестно. Ему бы хотелось залезть в чужую голову и найти ответы на все свои вопросы. Что чувствует Чимин, как он чувствует? Дело именно в Юнги, или в юном возрасте и гормонах? Как теперь вести себя, что предпринять? Сделать, как предложил Чимин, или забить на все установки? Юнги не понимает. У него тоже было сложное детство, он тоже жил в приюте, но они с Чимином такие разные. Их взгляды на мир отличаются, и проблема даже не в угле зрения, а такое ощущение, что в параллельных вселенных. Или Юнги просто все усложняет из-за «своего государства», но они в этом государстве живут, разве нет? Юнги возвращается домой прогулочным шагом, мозг кипит. И Юнги не хочет больше ни о чем думать, не хочет ни в чем разбираться. Он хочет вернуться в горы, где все так просто, беззаботно и спокойно. Выкопать землянку, охотиться за зайцами, одичать и забыть раз и навсегда, что такое город со всеми его благами, которые на самом деле только усложняют жизнь. Чимин бы, наверное, согласился, и это самое главное. Они ложатся спать в разных кроватях, и утром Юнги чувствует себя еще хуже, чем вчера. Стоило выпить успокоительного и нормально выспаться, но умные мысли приходят слишком поздно. Юнги думает, что это вообще последняя умная мысль за сегодня. А раз так, то можно делать, что душе угодно и списать на помутнившийся рассудок. И плевать, что в суде бы это не учли, он сейчас в своем доме, за закрытыми дверями, и кому вообще какое дело? Юнги ловит Чимина на кухне. Сонного, всклоченного и злющего, пытающегося перевернуть на сковородке подгорающий омлет. Юнги считает, что его уже не спасти, а значит, пусть догорает. — Что ты делаешь?! — Трогаю. Юнги прижимается сзади, запускает руки под длинную футболку, гладит с нажимом бока, живот и грудь, вдавливает спиной в себя и целует за ухом. У Чимина по коже бегут мурашки, и он довольно быстро обмякает, плавится в руках и роняет деревянную лопатку. Юнги поворачивает его к себе лицом и наклоняется к губам, но Чимин отворачивается. — Не надо. — Почему? — Не хочу. — Почему? Чимин облизывает губы и хмурится. — Тебе может не понравиться. — С чего ты взял? — Потому что Лухан... — Забудь о нем. И о его словах, он сам еще ничего не смыслит. — Но он целовался до меня. — И что? Это единственная проблема? — Да... Юнги поворачивает лицо Чимина к себе за подбородок и прижимается к его влажным губам. Таким мягким и притягательным. Таким желанным. Что Юнги на краткий миг путает возбуждение с голодом и хочет Чимина сожрать. Всего. Целиком. Вместе с его покрасневшими щечками, дрожащими от такой близости бедрами и мягкой задницей, за которую Юнги его подхватывает и усаживает на столешницу, немного левее плиты. — Юн...Юнги, горит. — Плевать! Юнги рычит ему в губы, прихватывает зубами нижнюю, посасывает и облизывает языком, пока Чимин не начинает лупить его по плечам. — Ты сумасшедший! — Не нравится? — Нет... да... Ты пугаешь меня. Немного. Юнги усмехается, дергает Чимина за бедра, прижимая его пахом к своему животу, и низко шепчет: — Поэтому, киса, закрой свой маленький рот и перестань катать мне истерики, до того момента, пока не будешь готов к последствиям. Пока не поймешь, что отношения — это не дурачество и пока не перестанешь бояться страсти. Понял? — Да. — Хорошо понял? Чимин кивает болванчиком и нервно сжимает пальцами плечи Юнги. — Я понял-понял. Шестнадцать. Не раньше, а потом... потом семнадцать и восемнадцать... и... Можно мне, пожалуйста, отсюда слезть? Юнги сдерживает улыбку, смотрит на Чимина внимательно и проходится языком по кромке своих зубов. Чимин вздрагивает, опускает взгляд, и Юнги наконец отступает на шаг и снимает Чимина с кухонного гарнитура. — Сделать тебе яичницу? — Да, пожалуйста. — Какой вежливый стал. Юнги хмыкает и достает из холодильника яйца, наблюдая краем глаза за прижавшимся к стеночке Чимином. — Да не съем я тебя, не бойся. Может, только покусаю немножко. За задницу. Чимин краснеет и бурчит что-то недовольное, Юнги не исключает, что кроет его матом. Когда яичница поджаривается, Юнги перекладывает ее на тарелку. Достает пару кусочков хлеба и ставит все на стол. Ждет, пока Чимин усядется, и чмокает его мягко в макушку. — До вечера. Юнги оставляет себя сегодня без завтрака, чтобы дать Чимину возможность прийти в себя. Юнги надеется, что урок будет усвоен, только что теперь делать со своими слетевшими тормозами и в какую мастерскую обращаться, он не в курсе.