Улыбка Фортуны

Солнце медленно клонится к западу. По пыльной дороге в окрестностях забытого богами и людьми, эвакуированного в средине прошлого столетия Хух-Хото, натужно ревя двигателями, ползет колонна древних, как мир, давно отживших свой век автомобилей. Возглавляет колонну выгоревший на солнце, облезлый старый армейский джип британского производства. В джипе водитель, Наиль с рацией, биноклем в руках и оружием на коленях, и еще двое вооруженных молодчиков. Такой же джип колонну и замыкает. За возглавляющим джипом тянется одиннадцать старых грузовиков неопределимой расцветки. Первые шесть, перевозящие оборудование и провизию, не столь стары, как потрепаны жизнью. ЗиЛ’ы же, перевозящие рабочих, раскалившиеся за день до невозможности, выгоревшие, жалобно воющие двигателями, списать надо было еще полстолетия назад. В кузове третьего по счету такого ЗиЛ’а и нахожусь я с детьми, а также еще с четырнадцатью рабочими из команды Наиля. Судя по внешнему виду галдящих бурильщиков, Наиль не шибко был обеспокоен их прошлым, когда набирал команду. А если учесть еще и лексикон с повадками, можно придти к выводу, что он этим не озаботился вообще. Эти ребята напоминают мне самых настоящих уголовников, честно отсидевших свое, пялятся на перепуганного этим вниманием Юки так, как хищники на свой обед смотрят, но, пока они ведут себя мирно, я не беспокоюсь. Дети устали от этого путешествия в трясущемся на раскуроченной дороге грузовике. Юки жмется к моему плечу и пытается дремать, но получается у него слабо. Таги хнычет, что ему жарко, что он хочет погулять, посмотреть, что снаружи, порисовать, и сделать еще сто тысяч вещей, которые во время такой поездки невозможны. Я надеюсь только на то, что скоро этот невыносимо длинный день закончится. Жду остановки на дозаправку и ночевку, как ждут избавления. Блокпосты мы прошли без особых проблем, вернее, без проблем вообще, и теперь мне откровенно поебать, где мы остановимся. Лишь бы там было, чем покормить детей, и где уложить их спать. Я и сам чувствую, как меня постепенно клонит в сон, но пока держусь. Останавливаемся мы, спустя час, в небольшой безымянной деревушке, одной из тех, которых даже нет на официальных картах. О такой штуке, как цивилизация, здесь забыли еще во время войны, а после изменения официальных границ, время здесь, кажется, не просто остановилось, но и повернуло вспять. Огороды, глиняные домики, облезлые куры, худющие собаки, чумазые дети, босиком бегающие по пыли деревенских улочек… Но здесь обнаруживается мотель с заправкой, что не может не радовать. Нам и не надо ничего больше. Мы останавливаемся в этом, с позволения сказать, мотеле. Двухэтажное строение с баром, комнатами для постояльцев и огромной столовой, именно столовой, потому что ресторанным залом это не назвать, радушно принимает дальнобойщиков, искателей приключений, черных археологов, байкеров, и таких, как ребята Наиля. Когда машины останавливаются на пустыре около мотеля, и мы наконец-то вываливаемся на воздух, я помогаю Юки слезть на землю, подхватываю Таги на руки и, выпрямившись, чувствую, как ноют затекшие за день ноги. Воздух кажется невероятно чистым после пекинского смога, каким-то даже сладким, напитанным ароматами разнотравья. Юки с непривычки кашляет, поправляя на себе платье, Таги восхищенно глазеет по сторонам, а я, запрокинув голову, смотрю на раскинувшееся над нами темнеющее небо с редкими пятнами звезд, и улыбаюсь, осознавая, что первый этап прошел успешно. Впереди самое сложное. Пока ребята Наиля выгружаются, курят, ругаются между собой и пытаются в чем-то разобраться, я решаю не тратить зря время. Перехватываю Таги удобнее, подхватываю Юки под руку, и тащу детей к мотелю. Еще не дойдя до двери, из-за которой слышатся крики и брань на кошмарной смеси языков, я уже чувствую, как у меня горят ладони. Огнем пылают, что случается крайне редко. — Куда ты так меня волочишь, у меня полные тапки пыли?! — возмущается Юки, но я слышу его голос как сквозь толщу воды. — Интересно, в этой дыре есть душ?.. — Помолчи, — только и успеваю сказать, на шаг отступив назад и дернув малого на себя, как дверь перед нами распахивается, и пара внушительного вида дальнобойщиков вышвыривает к нашим ногам какого-то мужика. — Вали, алкаш! — гаркает один из них, выкидывает следом увесистый рюкзак и возвращается в помещение, хлопнув дверью так, что, наверное, на пол снежными хлопьями осела штукатурка. — Он живой? — первым приходит в себя Юки; наклоняется и заинтересованно смотрит на валяющегося на земле мужика. — По-моему, он мертвецки пьян, и еще долго здесь пролежит. Переступай, и идем внутрь. Мне необходим душ. — Он не пьян, — моментально осипшим голосом произношу я, отпускаю Таги и присаживаюсь возле мужчины на корточки. — От него не пахнет спиртным. Он ранен. — С чего ты взял? — Юки, наверное, изгибает бровь, но я не смотрю на него. Все мое внимание приковано к лежащему в пыли мужику. На нем нет видимых ран, только ссадины да несколько царапин, но я чувствую стойкий, насыщенный запах свежей крови, и руки горят так, как не горели еще никогда, так сильно, что это почти невозможно игнорировать. Я выпрямляюсь, оглядываюсь на пустырь, где все еще спорят наши ребята, а после тяжело выдыхаю и перевожу взгляд на того, из-за кого у меня так пылают ладони. Он выглядит усталым и потрепанным. Светлые, порядком отросшие волосы, топорщащиеся из-под темно-оливковой шляпы, выгорели под палящим весенним солнцем. Бронзовый загар не скрывает шрамов на лице и руках, виднеющихся из-под подтянутых до локтей рукавов пыльной кожаной куртки, цвет которой определить я затрудняюсь. Пыльные ботинки, пятнистые брюки, оливковая футболка, непонятной расцветки грязная арафатка на шее… Искатель приключений или черный археолог, которых в этих краях немало полегло. Нет ума — вот и лезут в пустыню, не понимая, с чем на самом деле предстоит столкнуться, а потом дохнут под палящим солнцем без капли воды. Идиоты безмозглые. Тяжело выдыхаю и качаю головой. Но этот перещеголял их всех. Еще и до пустыни не добрался, а уже вляпался в неприятности. Он вроде высокий, в меру накаченный, и должен находиться в неплохой физической форме. Интересно, кто ж его так отделал. — Юки, — зову, опускаясь на колени просто в пыль около пострадавшего, — у меня в заднем кармане рюкзака бумажник от Жак. Забери его, и иди договариваться насчет комнаты. Я жду тебя с ключом здесь через десять минут. — Кай, — осторожно начинает малый, — ты же не собираешься возиться с ним? — Я вылечу его, — заявляю безапелляционно и, закатав рукава своей куртки, осторожно отодвигаю арафатку, стараясь нащупать пульс на шее этого бедолаги. — Нет, — малый, наверное, качает головой, но я не смотрю на него. — Нет, Кай. Это исключено. Нельзя этого делать. Тебе же самому потом будет плохо. Одумайся. — Я не могу одуматься, — тяжело выдыхаю, повернувшись к Юки. — От меня это не зависит, ты прекрасно знаешь. Мой организм сам решает, нужна помощь пострадавшему, который находится поблизости, или нет. Сейчас руки горят огнем. Помощь ему необходима. Потому мы заберем его в номер, и я его вылечу. — Не знал, что арикийцы умеют лечить еще и похмелье… — язвительно хмыкает Юки, скрещивая руки на груди. — Он не пьян, и ты прекрасно это знаешь, — стараясь совладать с накатывающим раздражением, произношу я. — От него не пахнет спиртом. Так что похмелья не будет. Он ранен, и, думаю, у него жар. Возможно, не первый день. Заберем в номер, и я посмотрю, что сделать можно. Может, хоть боль сниму. — Ты же не откажешься от этой глупой затеи? — малый спрашивает просто так, прекрасно зная, каким будет ответ. — Бумажник в заднем кармане, — говорю, полностью проигнорировав вопрос. — Забирай его и иди договариваться насчет комнаты. Я жду тебя здесь через десять минут. — Как скажешь, папа, — тяжко вздыхает Юки, язвительно подчеркивая последнее слово, находит бумажник и без особо энтузиазма плетется в помещение, а я снова склоняюсь над мужчиной, приподнимая его футболку и тихо хмыкая. Повязки наложены паршиво, на скорую руку. Светлые линии грязных и потрепанных бинтов покрывают грудь, живот и бока. Даже сказать сложно, когда в последний раз его перевязывали. Но, надо полагать, не так давно, если марля еще не пропиталась кровью. Дышит он через раз, да еще и горит весь. Хоть бы не помер у меня на руках. — Папа, а почему дядя лежит? — Таги дергает меня за рукав куртки и непонимающе смотрит на бледного мужика, раскинувшегося в пыли у моих ног. — Дядя просто устал, — стараюсь улыбнуться я, — не беспокойся. — Ключи, — Юки звякает оными у меня перед носом, хмыкает и присаживается рядом. — Че делать будем? Попросил мужиков помочь? — Нет, — качаю головой и прикидываю, как бы получше так извернуться. — Я сам справлюсь, ты возьми его рюкзак и Таги. — Да, правильно, — ворчит малый, начиная копошиться где-то позади, пока я примериваюсь, чтобы перехватить поудобнее этот полутруп, и думаю лишь об одном: «Господи, хоть бы не помер!», — ты, Юки, возьми чужой рюкзак, свой, Таги… А я возьму тебя. — Завязывай ехидничать, — кряхчу, с трудом отрывая от земли тяжелое тело, закинув руку пострадавшего себе на плечо, — погнали. Пыхтя и матерясь, жадно глотая тяжелый воздух, пропитанный запахами алкоголя и табака, я с трудом умудряюсь поднять эту тушу по ступенькам на второй этаж, и только чудом не сталкиваюсь с бухающими за дальним столиком дальнобойщиками, которые, кстати, этого несчастного и вышвырнули прочь. Что ж он им такого сказал, дебил?.. Комната, которую Юки удалось снять… Как бы это сказать?.. Взор совсем не радует. Она маленькая, пыльная, с двумя кроватями, застеленными линялыми терракотовыми покрывалами, и единственным окном, занавешенным выгоревшими песочными шторами. Тумбочка, стол, два кресла и обшарпанная дверь, предположительно, в ванную, голые стены… Ни тебе ковра, ни хоть какой-то сраной дорожки — грязные, отшлифованные временем доски пола, отзывающиеся скрипом на каждый шаг. Я втаскиваю нашего найденыша в комнату, с трудом роняю на ближайшую кровать и, тыльной стороной ладони вытерев пот со лба, захлопываю дверь. Просто охуенно, что и говорить. — Кай, — Юки недоверчиво косится в сторону стонущего от боли мужика, и я, мотнув головой, оперативно начинаю соображать. — Так, мне понадобится твоя помощь, — сообщаю, скидывая куртку и проходя в ванную. — В твоем рюкзаке должна быть аптечка, — ору, стоя над умывальником, и, намылив руки до локтей, хорошенько вспениваю. — Я сейчас посмотрю, что сделать можно, а ты Таги искупаешь и ужин закажешь, договорились? — Думаю, чтобы поужинать, нам придется спуститься вниз, — пожимает плечами Юки, застыв в дверном проеме. — Смотри, как бы этот не помер. Уж больно тяжко он стонет. — Не помрет, — заверяю я, направляясь к нему, осторожно отодвинув мелкого с дороги. — Я сейчас попытаюсь ему помочь. — Ну-ну, — хмыкает Юки, присаживаясь на соседнюю кровать и скрещивая руки на груди. — Успехов, что ли. Мучаясь и матерясь, я кое-как стягиваю с этого мужика куртку без помощи малого, но, чтобы снять футболку, прошу Юки посодействовать. Бинты приходится просто срезать, а присохшие марлевые салфетки — отмачивать теплой водой. Некипяченой, к сожалению, но, за неимением лучшего, и это годится. Когда заканчиваю со всем этим, взору моему открывается две колотых раны. В левом боку и под ребрами справа, длинный алый росчерк, к счастью, неглубокий, но воспаленный, тянется от правого плеча до левого бока, и я только присвистываю, качая головой. Хорошо ж его… Многочисленные царапины, гематомы, ссадины, и синяки — не в счет. От этого не умирают. А вот раны… Они наскоро неаккуратно заштопаны, совершенно непрофессионально, и выглядят весьма устрашающе. Неудивительно, что у него жар. Удивляюсь, как он не помер еще с такой-то красотой. Судя по виду, ранам его не больше суток. Кровопотеря была приличной, признаки дегидратации налицо: сухая кожа, потрескавшиеся губы, темные тени, залегшие под глазами, да и пульс его мне очень не нравится. Кое-что еще меня напрягает… Шрамы. Их слишком много, как для искателя приключений или черного археолога. Светлые полосы различной длины и ширины сеткой покрывают руки и грудь этого мужчины. Я затрудняюсь определить, каким оружием были нанесены отдельные раны, что остались такие шрамы, но огнестрельное, как и арикийские клинки, узнаю сразу, может, потому, что раньше часто доводилось видеть подобное. Тяжело выдыхаю, облизываю пересохшие губы и, обмокнув полотенце в тазу, предназначенном для умывания, принимаюсь обтирать тело лежащего передо мной мужчины, прекрасно понимая: он не черный археолог, не искатель приключений — он боец. Солдат. Это, конечно, не очень хорошо, но волнует меня мало. Сейчас самое главное — помочь ему, а там видно будет. Воду в тазу менять приходится трижды. Меня давно не тошнит от подобного количества крови, ее не шибко-то и много, если так посудить, доводилось и побольше видеть, но руки все равно почему-то дрожат, и кожа так горит, что не передать. Кажется, она даже горячее, чем у моего пациента. Пока снимаю швы, он глухо стонет, комкая покрывало, но в сознание не возвращается. Кровотечение, конечно, открывается, как я и предполагал, но остановить его мне не составляет труда. Это так просто, так привычно… И так знакомо, что вздрагиваю, мотнув головой, чтобы отогнать наваждение. Перед мысленным взором Акира, руки в липкой багровой корке, кровь, медленно пульсирующая у меня под ладонью, которой зажимаю рану в его левом боку. Он глухо смеется, вжавшись спиной в стену полуразрушенного дома неподалеку от ГЭС, сжимает дотлевающий бычок в перепачканных пальцах и качает головой, глядя на меня. А я мысленно молюсь. Молюсь, чтобы обошлось, чтобы пронесло, и чувствую, как ладони начинают пылать. Шесть лет прошло, а я помню это так, словно оно было вчера. Глубоко вдыхаю, выдыхаю и прикрываю глаза, ощущая, как энергия начинает течь, закрывая собой все прорехи в чужом поле, сглаживая все неровности. Уж не знаю, чем все это для меня может обернуться, но организм сам решает, что так правильно, так нужно, и иначе быть просто не может. Кровотечение останавливается, и я это кожей чувствую. Чувствую, как восстанавливаются поврежденные мышцы, и ткани под прикосновением регенерируются. По мере того, как заживают раны этого солдата, собственный пульс все больше начинает мне напоминать набат, а шум крови, с бешеной скоростью несущейся по венам, отдается гулом в ушах. Я ощущаю, как энергия вытекает из меня толчками, словно артерию кто вскрыл. Приходится полностью сесть на грязный пол, потому что голова кружится, а картинка окружающего пространства начинает медленно расплываться перед глазами, покрываясь темными кляксами. Не сказать, что совсем херово, бывало хуже, конечно, но приятного мало. — Юки, позаботься о Тагари, — тяжело выдыхаю, облизывая пересохшие губы и прижимаясь лбом к прохладному деревянному каркасу кровати. — Кай! — малый орет, подаваясь ко мне, а я не вижу ничего, кроме сгущающейся черноты. — Что, доигрался, медик херов?! — Мне сейчас лучше станет, — стараясь выровнять дыхание, шепчу пересохшими губами. — Сейчас. Ну, может, чуть позже. — Кай, — Юки начинает суетиться вокруг меня, чем-то шуршать, матерясь на смеси китайского и русского, но слов его я не разбираю. — Слушай внимательно, — шепчу, пока он пытается подпихнуть мне под голову то ли подушку, то ли сложенный плащ, — Таги надо покормить и уложить спать, а этого… — машинально облизываюсь и выдыхаю; хорошо же я хватанул… — Открой окно, нужен доступ кислорода. Смочи покрывало под холодной водой, укутай его, и, если очнется раньше меня, дай ему попить. В пределах разумного. И пусть даже не думает вставать с постели, пока я его не осмотрю. — Ты б лучше о себе побеспокоился, а не о чужом мужике, — голос Юки кажется невероятно тихим, очень-очень далеким. — Обо мне беспокоиться не надо, я в полном порядке, — еще успеваю произнести до того, как тьма сгущается полностью, и я отключаюсь, падая, все падая куда-то.