Улыбка Фортуны

Небо на западе окрашивается золотыми вспышками. Дождевые капли тихонько барабанят по черепичной крыше и дорожкам в саду. Оглушительно грохочет гром. Так, что кажется, будто небольшой заброшенный амбар за приютом, где мы с Аки прячемся от ливня, весь дрожит. Нам по одиннадцать. У Акиры разбита губа, рассечена бровь и порваны джинсы на колене. Он улыбается, глядя на темное небо, виднеющееся в дверном проеме позади меня, пока я пытаюсь залечить все ссадины и ушибы. — Кай, давай сбежим, — сверкает глазами Аки, перехватывая меня за запястье. — Просто сбежим из этой дыры. Из приюта, города, Федерации, планеты. Сбежим и станем воздушными пиратами. Здорово же, правда?! — Нет, — качаю головой я, невесело улыбаясь, и, высвободив запястье из его хватки, снова возвращаюсь к лечению. — Это безрассудно. К тому же, как поступить, в таком случае, с твоим братом? Он еще слишком маленький для подобного. — Пока оставим здесь, а после вернемся за ним, — беззаботно улыбается Акира. — Нет, — мотаю головой я. — Пираты — это паршиво. Лучше рейнджеры. Он фыркает, сдувая с глаз мокрую отросшую челку. — Пираты — это здорово. Там хотя бы никого не будет волновать то, что ты… — запинается, будто слово подобрать пытается, и меня это немного раздражает. — Другой. — Называй все своими именами, — прошу устало, стирая полоску засохшей крови со свежего шрама над его бровью. — Никого не будет волновать, что я не совсем человек. Но это и так никого не волнует, если не афишировать. Я ведь похож на мать, а она была местной. Если прилюдно не заниматься целительством, никто даже не догадается. Это здесь уже просто все знают, потому что так получилось. — Давай сбежим, — Аки укладывается на прогретые пыльные доски, утыкаясь виском в мое колено. — Вместе. — Когда-нибудь, — обещаю негромко, прислоняясь спиной к нагревшейся за день стене. — Потом. — Ты же не бросишь нас с Юки? — он приподнимается, пытливо заглядывая в глаза сквозь полумрак. — Рейнджеры, пираты, еще кто — неважно. Но вместе. Я не люблю, когда меня бросают. Все дело в родителях, наверное. Не хочу потерять еще одного брата, которого не так давно обрел. Армия это будет или банда — мы останемся вместе. — Идет, — киваю я, глядя на темное небо, рассеченное вспышкой молнии. Нам по одиннадцать, и большинство ошибок, совершаемых человеком за жизнь, пока еще впереди. Солнце шпарит нещадно. Дымка колышется над водой. Песчаный берег пахнет какими-то цветами, солью и разнотравьем. Акира в белом парадном кителе стоит на утесе, глядя в воду отсутствующим взглядом. Фуражка снята, и чуть отросшими прядями волос играет ветер. Аки тяжело выдыхает и прикуривает с третьей попытки. Я молча качаю головой у него за спиной. Нам по двадцать. У Акиры сегодня свадьба, и на беременной Раде не сходится ее парадная форма. Мне душно и тошно, и хочется напиться до поросячьего визга. А еще больше хочется сбежать. Со свадьбы, из города, Федерации, планеты. Куда-нибудь в амазонские джунгли, в снега Аляски или в Скалистые горы — к черту на рога, лишь бы никто не знал, где я. И не нашел. Никогда. Но я шафер на этой свадьбе, и не могу сбежать. Круто развернувшись на пятках, резко выдыхаю и ухожу подальше от гостей, от галдящей толпы, от Акиры и его беременной невесты. Устраиваюсь под вьющимися розами на заднем дворе, закуриваю и смотрю в августовское глубокое синее небо с пушистыми островками белых облаков. Тошно. — Глупый-глупый старший брат, — качает головой Юки, присаживаясь на ступеньки рядом со мной. — Почему? — хмурюсь я, ероша его отросшие волосы. — Твой брат замечательный, — улыбаюсь, тяжело выдохнув, и тушу сигарету в цветнике, чтобы не дымить на ребенка. — И ты глупый, — все с той же интонацией произносит Юки. — И Рада глупая. Или предпочитает казаться глупой… Не получится у них «Долго и счастливо», как в сказках. — Зато ты больно умный для своего возраста, — язвить совершенно не хочется, не время вовсе, но оно как-то само получается. — Иди и останови его, — говорит малый, исподлобья глядя на меня. — Ты же сам все знаешь. — Знаю, — киваю, прикрывая глаза. — Знаю, что у Акиры с Радой скоро появится очаровательный малыш, а у тебя — племянник, и ты должен быть рад этому. А еще знаю, что сегодня я подам Аки кольца. Это все. — Глупый Кай, — качает головой Юки, а я, проглотив горький смешок, смотрю на линию горизонта, где море сливается с небом. — Глупый-глупый Кай. Воздух тяжелый от спиртного, табачного дыма и дешевых духов. Певица отвратительно фальшивит, теряя окончания слов. Музыканты сонные и явно пьяные, а немногочисленные оставшиеся посетители лениво бубнят фоном. Мы с Акирой в небольшом занюханном кабаке на окраине района. Я верчу в руках стакан с давно нагревшейся выпивкой и поглядываю на Аки, который в гражданском выглядит не то, что непривычно, но даже как-то дико. Нам по двадцать четыре, и мы не виделись почти три года. — Присмотри за ними, — говорит Акира, ладонью прижимая мои пальцы к деревянной поверхности стола, чтобы я перестал уже выстукивать давно знакомый нам обоим ритм, — если вдруг что-то пойдет не по сценарию, не так, как я задумал, ты же сделаешь это для меня? — Во что ты влип? — высвобождаю руку, поражаясь тому, как холодно звучит собственный голос, и залпом допиваю содержимое стакана. — Я не могу тебе сказать, — пожимает плечами он, отводя взгляд, и, скинув туфлю, упирается ступней в край дивана по правую сторону от меня. — После того, как ты бросил меня… Бросил нас с Радой. — Я вас не бросал, — чеканю слова и, нервно поведя плечом, надавливаю ладонью на его щиколотку, вынуждая убрать ногу с дивана. — Я просто завязал с этим. Это все не для меня. — Ты ушел не потому, — качая головой, усмехается он, — но, если не бросал нас, ты же согласишься? — вопросительно изгибает бровь и выжидательно смотрит на меня. Как в детстве. — Что ты хочешь услышать от меня? — я не сдаюсь, просто не испытываю никакого желания продолжать этот и без того затянувшийся разговор. — «Я обещаю» — к примеру, — улыбается он. — Я подумаю, — отзываюсь, выбираясь из-за стола. Улицы на удивление пусты, когда мы покидаем кабак, и порядком выпивший Аки прижимает меня к стене в первом же переулке. — Обещай мне, — шепчет на ухо, опаляя кожу дыханием, и мне приходится собрать всю выдержку в кулак лишь затем, чтобы оттолкнуть-таки Акиру. — Я сказал, что подумаю, — говорю, выдохнув с трудом, и ловлю Аки за плечо, потому что его капитально штормит. — А ты иди домой. Иди к ее матери. Юки и Таги будут рады видеть тебя. — Зато я буду не очень рад видеть Шаниту, — фыркает он, морщась. — Я здесь проездом, и хочу переночевать у тебя. Можно? — даже не выжидает — уверен стопроцентно, что я соглашусь. — Нельзя, — приходится разочаровать его, и какая-то часть меня даже рада этому. — Иди домой. — Хорошо, — недобро усмехаясь, кивает Акира. — Я пойду. Но только после того, как услышу слова, которых жду от тебя, брат, — последнее произносит с такой омерзительной интонацией, что мне поморщиться хочется. С годами он все больше бесит меня, и я даже не понимаю, почему. — Идет, — сдаюсь все-таки, безмолвно соглашаясь с тем, что Аки всегда мог из меня веревки вить. — Твои дети — это мои дети. Мы — одна семья. Я позабочусь о них, если с тобой или Радой что-то случится. Обещаю. Но и ты пообещай мне кое-что. Пообещай, что вы не сдохнете, в какое бы пекло ни попали. — Я не могу обещать того, что от меня не зависит, — усмехается Акира и, резко подавшись вперед, обнимает меня. — Спасибо, Кай. Его рубашка кажется подозрительно мокрой и липкой под моими ладонями, а запах корицы с кардамоном мешается с каким-то другим — тяжелым, густым и солоноватым — запахом теплой крови. — Акира! — отскакиваю на шаг рефлекторно, охреневше глядя на него в тусклом желтоватом свете старых фонарей, а Аки только улыбается, пока кровавое пятно, расползаясь по белой ткани рубашки, алым маком расцветает на его груди. — Аки! Я весь в его крови. Руки, грудь, плечи — все перемазано густой багровой жидкостью, которая, начиная подсыхать, мерзко стягивает кожу. — Смотри мне, — улыбается Акира странно. — Ты пообещал, Кай, — и в тот же миг разлетается на осколки, как старое разбитое зеркало, алыми брызгами пачкая асфальт. — Аки! — с воплем подскакиваю на кровати, запуская дрожащие пальцы во взъерошенные волосы. Сердце колотится где-то в горле. Холодный пот заливает глаза. Комната, медленно кружась, набирает обороты. Пытаясь отдышаться и понять, где, собственно, я нахожусь, прижимаю ладонь к груди. Под ребрами щемит. Под пальцами шуршит ошметок какой-то бумаги, приколотый радужной девчачьей заколочкой, на котором неровно накарябано бледно-розовым губным карандашом: «Ушел кормить Таги. Не волнуйся, скоро будем. Я. Т. Л. Юки» М-да, изобретательный малый… Обертка от бинта. Стерильного. Стоп. Бинт? События вчерашнего вечера с ненормальной прытью выстраиваются в голове ровной последовательной цепочкой, от которой, признаться честно, меня почему-то начинает мутить. А может, лечение боком вылезает. Вспоминается трактир, солдат, недобро глядящие на нас дальнобойщики, чужие раны, обезвоживание, и с каким идиотским альтруизмом я ринулся спасать совершенно незнакомо человека. Тошнота в разы усиливается. Мотаю головой и выдыхаю. Не время. Совсем не время, Мельхиор. А, черт! Обезвоживание! Надо посмотреть, как там наш найденыш. Напрочь забывая о головокружении, больно резво подрываюсь и, лишь оказавшись возле соседней кровати, понимаю, какую хуйню упорол. Комната резко клонится влево, словно палуба корабля в сильный шторм, на миг тонет в ярких искрах, и сразу же чернеет перед глазами. — Ебаный свет, — выдыхаю глухо, намертво вцепляясь в деревянный каркас кровати, и стараюсь выровнять сбитое дыхание. Получается — хуже некуда. Минуты три, наверное, уходит на то, чтобы восстановить способность воспринимать окружающее пространство хоть сколько-то адекватно. Найденыш лежит почти так же, как я вчера оставил, только с той разницей, что Юки укутал его в мокрое покрывало да под ноги подушку подпихнул. Сегодня он выглядит значительно лучше. Каким-то более смахивающим на живого человека, а не на труп, близкий к первой стадии разложения. Приятный ветерок, пробирающийся в помещение через открытое окно, треплет светлые выгоревшие волосы, ярко контрастирующие с бронзовым загаром. Шрамы при дневном свете кажутся уже не такими выразительными, когда откидываю в сторону покрывало, а от вчерашних ран обнаруживаются лишь еле заметные светло-розовые пятна. Это получается как-то само собой. Я даже не задумываюсь о том, что собираюсь сделать. Просто протягиваю руки, коснувшись светлых линий на коже, прослеживаю их путь подушечками пальцев, и не успеваю среагировать. Реакция этого полутрупа, у которого, кажется, даже ритм дыхания не меняется, оказывается гораздо быстрее. Он молниеносно перехватывает за запястье и шибко стремительно, как для еще вчерашнего умирающего, садится на постели, небесно-голубыми, поразительно светлыми глазами недоуменно глядя на меня. И хватка у него такая, что я, при всем желании, руку высвободить не могу. Секунды три на смуглом лице этого мужчины отражается активная работа мысли, пока я ненавязчиво стараюсь высвободиться, после он, надо полагать, что-то понимает для себя, и сам разжимает пальцы, а взгляд из недоуменного превращается в заинтересованный. — Это какое-то недоразумение, — у него приятный, бархатный, хотя пока и хриплый от молчания голос; пересохшие потрескавшиеся губы растягиваются в лисьей улыбке, а на дне светло-голубых глаз вспыхивают искорки, уж больно напоминающие смесь лукавства и совершенно искреннего, неподдельного, какого-то совсем мальчишеского веселья. — Я умер и попал в рай? — С чего ты взял? — хмурюсь я, протягивая стакан воды, который он тут же опустошает залпом. — Просто в аду таких ангелов, как ты, не держат, — вытирается губы тыльной стороной ладони, и совсем по-мальчишески озорно улыбается, а я только фыркаю. — Ты спас меня, — не спрашивает — утверждает, изучая меня взглядом с таким неподдельным интересом, с каким обычно бывалый энтомолог рассматривает доселе невиданное насекомое. — Подлатал немного, — пожимаю плечами я, начиная чувствовать себя весьма неуютно. — И расслабься, ты все еще на грешной земле. — Подлатал… — тянет он задумчиво, быстрым движением скользя по тем участкам кожи, где еще вчера были раны. — Не знаю, как это получилось, но ты спас мне жизнь. Как тебя зовут? — Кай, — вовремя успеваю тормознуть себя, чтобы не наговорить лишнего, и мысленно ругаю старые привычки. — Просто Кай? — усмехается он лукаво. — Просто Кай, — согласно киваю. — Тебе моя фамилия и номер ни к чему. — Хорошо, просто Кай, — мягко произносит, а усмешка его приобретает какой-то другой оттенок. — Хайдари Бесмир Джезим, — протягивает ладонь он. — Эм-м, — пожимаю его руку. — А покороче? Ну, хоть немного. — Бесмир, — отзывается, улыбаясь. — Ага, значит, Бес, — решаю сократить. — Ты спас мне жизнь, Кай, и теперь я обязан вернуть тебе долг, — абсолютно серьезно сообщает Бесмир, глядя мне в глаза. — В смысле? — немного недоумеваю я. — В том самом, — с улыбкой отзывается Бес. — Твой путь — это мой путь. Отныне, и до тех пор, пока не выпадет шанс спасти тебе жизнь и вернуть долг. — Нет, — отрицательно мотаю головой. — Нет. Это какая-то ошибка. Ты мне ничего не должен. И вообще, с чего ты взял, что я куда-то иду?.. — Позволь мне самому решать, должен я, или нет, — безапелляционно заявляет он, но тут же меняет тон. — И, если так посудить, все, кто оказывается здесь, идут куда-то. В этой деревне ловить нечего. Значит, и ты куда-то идешь. Куда ты держишь путь? — Мне нужно в Россию, — признаюсь честно, в глубине души надеясь, что это заставит его одуматься и отказаться от дурацкой затеи сопровождать меня, но Бес расплывается в улыбке. — Нам с тобой в одну сторону. Черт… Не, ну просто черт. Тяжело выдыхаю, очень стараясь, чтобы весь восторг от этой замечательной новости не особо проступал на моем лице. Спас, бля, на свою голову. Ну, вот это подфартило. Так, как никогда. «Что такое «Не везет», и как с этим бороться?» И куда мне теперь девать этого товарища с его долгом?.. Он же, судя по степени серьезности, обязательно попрется за нами, а мы с Наилем так не договаривались. Да и вообще, на кой мне такое счастье? Черт, ну на кой?.. Дверь, распахнувшись, с грохотом впечатывается в стену, отвлекая меня от невеселых размышлений и заставляя вздрогнуть. Излишне радостный, что явно не к добру, Юки влетает в комнату, таща Тагари на руках, и даже не догадывается, как сейчас спасает положение. — О, вы оба уже очухались! — улыбаясь, довольно констатирует он. — А у меня чудесные новости! На рассвете наша колонна ушла без нас! Правда ж, здорово?! Блядь. Тяжело выдыхаю и замираю на несколько неестественно долгих секунд. Мне надо покурить. «Подфартило» — часть вторая. Хочется верить, что на сегодня заключительная.