Улыбка Фортуны

— Значит, так, — намотав третий круг по комнате, запускаю пальцы в мокрые после душа волосы, будто этот жест поможет успокоиться, останавливаюсь напротив окна и, резко выдохнув, поворачиваюсь лицом к найденышу, скрещивая руки на груди. — Давай-ка проясним кое-что еще раз, Хайдари Бесмир Джезим. Ты с нами никуда не идешь — и это мое окончательное решение, — выдыхаю, стараясь состроить грозный взгляд, но, судя по выражению лица Беса и приглушенным смешкам Юки, получается у меня не особо хорошо. — Оно не обсуждается. Вопросы? Бесмир смотрит в ответ с неподдельным каким-то интересом. Странно так смотрит. Умиленно даже, и я не сразу понимаю, что этот взгляд обращен именно на меня. — Что? — когда так смотрят, делается ужасно неуютно, настолько, что хочется поежиться. — Ничего, — усмехается он. — Ты забавный, просто Кай. А можно, я теперь спрошу? Ты позволишь? — черт, ощущение, будто он просто банально издевается надо мной. — А чем ты думал, когда тащил ребенка и женщину… — задумывается ненадолго, окидывает Юки взглядом, под которым тот сразу краснеет, и издает какой-то странный звук, смахивающий на фырканье, — пардон, двоих детей в пустыню. Ты же здесь не останешься. Вам нужно ее перейти. А теперь, когда вы отбились от своей колонны, ты хоть представляешь, на что будет похоже это путешествие? Лесные разбойники, дикие звери, кочевники и контрабандисты, которых здесь выше крыши… — умолкает ненадолго, самодовольно ухмыляется и качает головой. — Уж прости, но ты не похож на того, кому под силу справиться с бандой, целым племенем или здоровенным пустынным ящером. Вас поймают на первой же лесной тропе, аккуратно запакуют и, в лучшем случае, продадут на невольничьем рынке в Пинанге. В худшем — на органы пустят. Рабы никогда не пропадают, даже в случае уж больно колкого нрава, всегда можно монетку заработать. Мне же не надо рассказывать, что случится с девчонкой и ребенком, правда? Ты же сам все понимаешь. А даже если вам удастся не пересечься с разбойниками, вы обязательно нарветесь на что-то в пустыне. Или зверье, или караван контрабандистов — и участь вам все равно светит невеселая. Но и это не самое страшное. Ты же не знаешь никаких троп. Заблудиться там, и ходить кругами до полного изнеможения — это очень, очень легко. Не глупи, Кай. Подумай хорошенько. Я знаю караванные тропы, и ориентируюсь на местности неплохо, а при необходимости смогу защитить не только тебя, но и твою девчонку с ребенком. Стоит ли выделываться?.. Вместе путешествовать по этим землям всяко проще, да и безопаснее. С местными разбойниками шутки плохи. — Разбойники?! — фыркает Юки, скрещивая руки на груди. — Да Кай за пять минут всю шайку уложит, и спокойно пойдет дальше с чувством выполненного долга! Ты просто не знаешь его! — Это, конечно, очень похвально, юная леди, — медленно произносит он, окидывая меня придирчивым, оглаживающим взглядом от макушки до кончиков пальцев на ногах, — что Вы так верите в старшего брата, но сильно я сомневаюсь, что он справится с несколькими десятками вооруженных до зубов головорезов, знающих эти леса, как свои пять пальцев. — Он мой отец, — совершенно не по-девчоночьи цедит сквозь зубы Юки, и, глядя на малого, я понимаю, что всей позой своей, как и тоном, он сдает себя с потрохами, — и, разумеется, черт возьми, я верю в него! — Юки, — приходится в несколько шагов оказаться рядом и легонько сжать его плечи, чтобы не позволить пацану расходиться на пустом месте, — как бы ни было прискорбно это признавать, но слова Бесмира не лишены здравого смысла. Вместе путешествовать действительно проще, да и разбойники с местными кочевниками… Не думаю, что я справлюсь. — Что ты несешь такое?! — злобно шипит мелкий, аж голову поворачивая, дабы в глаза заглянуть мне. — Ты же мм-м-м! — я вовремя зажимаю ему рот ладонью, надеясь только, что отмазка прокатит. — Милая, ты же знаешь, как я не люблю, когда мы спорим. Иди приведи в порядок Тагари, — получается так сладко и не по-отцовски, что мне самому почти тошно делается. Хочется верить, что я состроил достаточно убедительный взгляд «А-ну-закрой-пасть-и-делай-что-говорят!» Мысль посещает внезапно, и кажется вполне здравой. Такой здравой, что даже удивляюсь, как я раньше до этого не додумался. Федералы ищут кого? Престарелого мужика с пацанятами. Ну, ладно, не престарелого, но не суть. Нет, возраст-то мой им известен, но выглядел на тот момент я намного старше. Они не ищут молодого парня с девчонкой и сыном. Тем более не ищут они пару странников и женщину с ребенком. Может, взять с собой Бесмира — не худшая из идей?.. Может, это даже нам на руку будет. Этакий отвлекающий маневр. Это очень неплохо. — Ну, так что, ты передумал, просто Кай? — усмехается Бес. — Бога ради, прекрати меня так называть, — морщусь я, — иначе спокойного совместного путешествия точно не выйдет. — Значит, я иду с вами? — усмешка его становится еще более самодовольной, настолько, что мне хочется стереть ее прицельным ударом в челюсть. — Значит, идешь, — выдыхаю тяжело, и отпускаю Юки, который тут же уносится к Тагари. — Отлично, — белозубо скалится Бес. — Тогда мы поступим так: я иду на местный базар и по своим делам, ты занимаешься покупкой всего необходимого вам для путешествия, транспорт на мне, встречаемся возле здания сельского совета часа через три. Ты же не сбежишь, пока я буду ходить к кузнецу, и искать здесь хоть какую-то машину? — А смысл мне сбегать, если я прекрасно понимаю, в каком мы положении? — решаю подыграть и сказать то, что он рассчитывает услышать. — Мне одному с детьми пустыню все равно не перейти, — хочет считать меня слабой домашней тряпкой — пожалуйста. Мне же этот образ только на руку. В это подобие трактира, слабо напоминающее мотель, мы решаем еще, в любом случае, вернуться, так как номер снимали на сутки, а таскаться по жаре с маленьким ребенком, бог знает, сколько времени — это не лучший вариант. Завтракать мне не хочется вовсе, что неудивительно, ибо тошнит, Бес, судя по скорбной бледной роже, о провизии тоже не помышляет, и на пыльную грунтовку, ведущую к центру деревушки, мы вываливаемся в половине одиннадцатого. Бесмир сразу сворачивает в первый переулок, как только достигаем жилых домов, и Юки, проводив его взглядом, глухо хмыкает, косясь на меня. — В чем дело? — спрашиваю, чувствуя, что, такими темпами, он дыру во мне прожжет. — Ты реально решил идти с этим головорезом? — скептически вопрошает малый. — А че? — усмехаясь, пожимаю плечами, подмигивая. — Я же хрупкий безобидный ангел, — смешок проглотить получается с трудом. — Похож? — Не шибко, — скорчив непонятную мину, фыркает Юки. — Ну, не суть, Бес считает, что похож, — отмахиваюсь, нащупываю в кармане пачку сигарет и, прикурив, с удовольствием затягиваюсь. — А еще считает, что я неспособен о вас позаботиться, и что не справлюсь с разного рода местной живностью. Нам что, хуже от этого? Пусть считает. Лишние руки и ноги в походе не повредят. От него может быть больше пользы, чем вреда. — Что-то я сомневаюсь, — скептически изгибает бровь мелкий. — Ну, в крайнем случае, будет поклажу нашу носить, — пожимаю плечами я. — Кай, вот я стесняюсь спросить… — вкрадчиво начинает Юки, театрально смущаясь. — Ты вообще слышал что-то о таких понятиях, как «Гордость», «Совесть» и «Честь»? — Нет, — с удовольствием валяю дурака. — Но звучит весьма паршиво. По-моему, это что-то невкусное. — А мне казалось, ты раньше слышал, — никнет плечами мелкий, — и даже знал, что это. Когда-то давно. Когда служил. — Забудь, вообще, что я служил, — прошу на полном серьезе, сделав еще одну затяжку, и отбрасываю в кусты недокуренную сигарету. — Я забыл, и ты забудь. И при Бесмире не упоминай об этом. Никогда. — Да он думает, что тобой полы вытирать можно! — возмущенно орет Юки, аж топает ногой в аккуратной туфельке так, что пыль вздымается. — Я б ему врезал! Мне за тебя обидно! — А мне за себя — нет, — пожимаю плечами я. — Каждый может думать, как ему угодно. Это же не значит, что все на самом деле так обстоит. — Ты ему не доверяешь, — соображает-таки он. — А с чего мне ему доверять? — поведя плечом, хмыкаю, глядя в абсолютно чистое небо без единого облачка и рукавом утирая пот со лба; пиздецки жарко. — Я его впервые вижу. — Ну да, — кивает Юки. — Наиля вон не впервые видел, а он… — Ты на Наиля не греши, — говорю, пригрозив пальцем. — Он свою часть сделки выполнил. — Да что ты? — язвит малый. — Он обещал нас через блокпосты перевезти — он нас перевез. О том, что мы поедем с его ребятами дальше, речи не было. Это я дурак, как-то… — Проебал, — оперативно помогает мне подобрать нужное слово Юки. — Упустил из виду, — морщусь я. — Тысячу раз просил тебя не ругаться матом. — Вот, в чем дело! — просветлев лицом, радостно изрекает он. — А я-то думал, что не так! Ты… — выдыхает и щелкает пальцами, будто слова подобрать пытается. — Ты здорово изменился за последние годы, потому теперь тебя незнакомые люди сразу воспринимают именно так, как воспринял Бес. Ты — вот только не ори на меня сейчас! — обабился! — Я — что? — даже останавливаюсь, поворачиваясь всем корпусом к нему, и очень тихо интересуюсь, чувствуя, как левая бровь изгибается сама собой. — Ты, кажется, злишься, — проявляет чудеса логики и дедукции мелкий. — Напомни-ка мне, когда я тебя в последний раз порол ремнем, — кивнув самому себе и, мысленно сосчитав до десяти, дабы успокоиться, поворачиваюсь, продолжая идти вдоль пыльной обочины, поросшей полынью, как ни в чем не бывало. — Эм-м… — задумывается Юки, зачем-то подхватывая Тагари на руки. — Никогда? — Точно, — киваю я. — Напрасно. Думаю, пора начинать. — Порка — не показатель мужественности! — тут же загорается малый. — И вообще, пороть детей — вредно! Они потом вырастают злыми и жестокими! А в моем случае — еще и поздно! Мой характер уже сформирован! От того, что ты будешь меня лупить, он уже не изменится! — А мне кажется, надо попробовать, — хмыкаю я, сворачивая в один из проулков, где бегают облезлые куры и чумазые дети. — Может, ты научишься думать, прежде чем что-то ляпнуть. — За правду не бьют! — продолжает митинговать он. — И часто тебя это утверждение в жизни спасало? — скептически интересуюсь я, ориентируясь исключительно на гомон и продвигаясь, предположительно, к деревенской площади. — Ни разу, — тяжело выдыхает Юки. — Но ты же не станешь меня бить? — А я разве говорил, что буду тебя бить? — хмыкаю с неподдельным недоумением. — Я говорил, что буду пороть. Чисто в воспитательных целях. — Ты бы лучше не о воспитании моем думал, а о том, кто с нами в пустыню переться собрался, — устало говорит мелкий. — А че мне думать о нем? — веду плечом и, перешагнув какую-то канаву, подаю ему руку. — Ты знаешь, я вчера заглянул в его рюкзак, — невинно начинает Юки, спотыкается-таки и очень неэлегантно врезается мне в грудь, чуть не придавив Таги, — прости, — выдыхает, тут же отстраняясь, и, поставив Тагари на землю, одергивает платье, — в общем, в рюкзаке его отнюдь не бабушкины пирожки. У него там херова гора оружия. Всякого и разного. Мне интересно стало, но я решил, что разбирать его не стоит. Тебя это не напрягает? — То, что ты не стал копаться в чужом оружии? — криво усмехаюсь я. — Само наличие этого оружия, Кай! — начинает бесноваться малый. — Завязывай строить из себя придурка! Тебе не идет! — Наличие оружия меня не напрягает, — отвечаю совершенно спокойно. — Ничего другого я от Бесмира и не ожидал. А ты не ори. Хорошие девочки не орут на деревенских улицах. — Мне похуй, как ведут себя хорошие девочки на деревенских улицах, — шипит Юки сквозь зубы. — Он солдат, Кай. — Наемник, — невозмутимо говорю я. — Но это ничего. Я это понял еще вчера, когда футболку с него стащил. Какая разница, кто он? Я все равно не мог бросить его подыхать. Меня бы совесть, о которой я не слышал, сожрала. А гордость и честь растерзали бы то, что от меня осталось. — Ты думаешь, с ним неопасно путешествовать? — недоверчиво тянет мелкий. — Поживем — увидим, — выдыхаю, откидывая какую-то сушащуюся на веревке простыню и выходя на рыночную площадь. — Выживем — учтем. Она напоминает тесный улей. Здесь шумно, грязно, слишком много народа, слишком много различных языков и диалектов, из которых я насчитываю только четыре знакомых, и люд здесь слишком разношерстный. На фоне крестьянского шмотья встречается и национальная одежда, и даже линялая выгоревшая военная форма начала века. Как только мы добираемся до рынка, я тут же подхватываю Таги на руки и плотным кольцом смыкаю пальцы вокруг запястья Юки. Так, на всякий случай. Чтобы не потерять. Упустить здесь детей — проще простого. Слишком много людей для такой маленькой деревеньки, слишком громко орут торгаши, гавкают собаки и смеются дети. Прикидывая, что нам следует взять в дорогу, я ориентируюсь чисто интуитивно, протискиваясь вдоль рядов и лотков. Провиант, лекарства, теплые вещи, если уж мы путешествуем вот так, и разной дребедени понемногу, которая может пригодиться в походе. Налички, доставшейся от Жак, не так много. Но мне вполне хватает на кусочки буйволовой кожи, которые удается найти в лавке у пожилой цыганки. На пару склянок целебной мази, так, на всякий пожарный. На теплый свитер и арафатку для Юки, одежку для Таги, несколько банок отвратительных, судя по этикетке, но вполне питательных консервов, бутылку какого-то пойла, которое доверия мне не внушает, но, за неимением лучшего, сгодится. И еще даже немного денег остается. Совсем немного. Чуть-чуть. Как раз на визит в аптеку и пару хороших ножей. Ножи кажутся неплохим вариантом, хотя я и не фанат оружия. Очень неплохим, после сорокаминутного пребывания в очереди с весьма странными, как мне думается, людьми, которые понятия не имеют, что им вообще надо. Слушая капризные вопли пацаненка позади, которого несчастная мать никак не может унять, и тошнотворные размышления еще нестарого, но уже занудного мужика впереди, я чувствую прилив давно забытой и непередаваемой любви к людям. Понимаю, что нервы мои за последние годы здорово расшатались, мысленно считаю, и даже начинаю верить, что постепенно успокаиваюсь. — Кай, — Юки зовет негромко, теребя рукав моей куртки, и заворожено смотрит в сторону рядов через замызганное пыльное стекло аптечного окна. — Это ящерица? — Это дракончик, — пожимаю плечами я, присматриваясь к пестрой живности, шебаршащей опилками в стеклянной банке, стоящей на прилавке перед каким-то торгашом. — А с чего тебя вдруг это заинтересовало? — Просто оно такое… — малый вроде бы задумывается, прикусывая губу, — милое, — находит-таки слово, которое кажется ему наиболее правильным, и, смущенно улыбаясь, отводит взгляд. — С каких пор плотоядные крылатые ящерки, способные менять окрас в зависимости от настроения, и жрущие желторотых птенцов, кажутся тебе милыми? — скептически хмыкаю, глядя, как животинка барахтается в опилках. — Это природа, — пожимает плечами Юки. — Выживает сильнейший. А то, что окрас меняет — это ж здорово. — Нечему здесь умиляться, — качаю головой я. — Интересно, сколько она стоит, — мечтательно тянет мелкий. — Ты хочешь это крылатое чудовище? — тяжело вздыхаю я, когда подходит, наконец, наша очередь. — Я куплю его тебе, если пообещаешь лично заботиться о нем. — Чудовище, — насмешливо фыркает он, — скажешь еще. Оно же не больше моей ладони. — Они вырастают размерами как хорошо откормленная кошка, — предупреждаю я. — И совсем не являются домашними животными. Их арикийцы завезли сюда лет тридцать назад. На той планете, откуда оно родом, это существо вообще считается мелким и очень вредоносным паразитом. — Вредоносным паразитом, — мечтательно тянет Юки. — Так мы созданы друг для друга, и, без сомнения, сразу найдем общий язык. Ящерка, так понравившаяся Юки, оказывается мелкой, чешуйчатой и кусачей. Меня, во всяком случае, она умудряется оперативно тяпнуть за палец, стоит только протянуть к ней руку. Окрашивается в алый цвет, шипит, чихает небольшими клубами ядовито-черного дыма, но, если присмотреться, особой опасности не представляет. Мы покупаем ее. Мужик-торгаш выдыхает с нескрываемым облегчением. Юки неразборчиво вопит что-то восторженное. Ящерка, издав странный звук, напоминающий удовлетворенное кошачье мурлыканье, тут же взбирается к малому на плечо, меняя цвет чешуи с алого на бледно-розовый, и затихает. Таги косится на нового питомца подозрительно. И только я думаю, что эта прожорливая кусачая пакость стоила, примерно, как неплохая карта или подержанный, но вполне исправный компас на солнечных батареях. Но, на ножи, тем не менее, остается. И мы с детьми, выяснив, где, приблизительно, можно обнаружить лавку местного оружейника, направляемся по маршруту, указанному дородной продавщицей рыбы. — Назову его Ив, — сообщает Юки, пока мы пробираемся меж одноэтажных глиняных домиков к ближайшему переулку; ящерка урчит, ластится и раздвоенным синим языком облизывает ноготь малого, покрытый облупившимся черным лаком. — Он такой милый. — Почему ты решил, что это он, а не она? — спрашиваю просто так, не от большого любопытства, и отвожу взгляд, представляя, что будет, когда эта животина вырастет. Она ж так и плечо отдавить может… — А какая разница? — искренне недоумевает мелкий. — Я хочу, чтобы он был мальчиком. — Логика, — выдыхаю устало и, поймав странный взгляд Юки, примирительно поднимаю руки. — Мальчиком — так мальчиком. Мне без разницы. Оружейная лавка, которая оказывается и кузней, и жилищем мастера, обнаруживается за третьим поворотом, и выглядит как большинство здешних глиняных домиков. Выгоревшая черепичная крыша, на крыльце болтается музыка ветра, во дворе растут акации и бегают куры. Замученная грязная коза, которая была когда-то, предположительно, белой, объедает листья на одном из деревьев. Чумазый пацаненок лет шестнадцати точит клинки во дворе, и, завидев нас, тут же расплывается в улыбке. Передних зубов у него нет, под глазом красуется пездюль, а неровный косой шрам пересекает загоревшую мордаху. Ну, в общем, пацан, как пацан. Деревенский. И смотрит на Юки так, что тот сразу же начинает краснеть. Я криво усмехаюсь, думая о том, как бы отреагировал этот мелкий подмастерье, узнай, что юная красавица, которую он облизывает взглядом и так и этак, на самом деле является юным красавцем, качаю головой и требую проводить нас к хозяину. Конечно, заказывать то оружие, к которому привык я, слишком дорого, и ждать придется долго, но, где-то в глубине души теплится надежда, что, может быть, когда-нибудь ему заказывали нечто подобное, и не выкупили, может быть… Надежда угасает мгновенно, как только на двери звякает колокольчик, мы заходим в лавку, и белозубый оскал непомерно довольного Беса возникает перед глазами. Бля. Не, ну просто бля. — А ты что тут забыл? — продолжает скалиться Бесмир. — Да так, — пожимаю плечами, разглядывая образцы, — гуляю. А где мастер? — Ищет мой заказ, — Бес присаживается на край стола, принимаясь вертеть в пальцах серебряную монету, очень старую, талисман какой на удачу — не иначе. — Я ж че в этой дыре застрял-то… — тяжело выдыхает, почесывая монетой в затылке. — Во время путешествия случился досадный казус, а продолжать путь по здешним местам без верной боевой подруги — самоубийству равно. — А целого рюкзака всякого хлама тебе мало… — тихонько тянет Юки, и я ненавязчиво наступаю ему на ногу, надеясь, что мелкий поймет намек. — А вы здесь как застряли? — продолжает Бес, устраиваясь удобнее. — Досадный казус, — отзываюсь, продолжая рассматривать ножи и не видя даже приблизительно похожего типа лезвия. — Не, ну, это — не ответ, — сверкает глазами Бес; я устало выдыхаю. — Может, я просто вопрос не так сформулировал. В смысле, как вас занесло в такую глушь? Говорила мне сестра Мария в приюте: «Не поднимай всякую бяку, валяющуюся на земле. Ни к чему хорошему это не приведет» — сестра Мария была права. Жаль, я никогда не воспринимал ее слова всерьез. Ни в шесть, ни в двадцать шесть. А стоило бы. — Так сложились обстоятельства, — стараюсь мило улыбнуться я. Я. Мило. Это какой-то пиздец. — Нам просто очень нужно в Иркутск, — продолжаю, тем не менее, искренне надеясь, что Бесмир воспринял это как милую улыбку, а не как оскал обозленного волка, готового рвать в клочья любого, осмелившегося подойти ближе, чем на пять метров, а потом с упоением купаться в фонтанах крови недальновидного придурка. — А что в Иркутске? — судя по интонации, он все-таки воспринял это как милую улыбку. — Друг в Иркутске, — пожимаю плечами я; мне не нравится то русло, в которое уходит наш разговор. — Давно не виделись. Соскучился, вот и решил навестить. Бес усмехается странно. Очень странно. Только что не спросит: «Чего же не выбрал любой другой способ добраться до цели? Ты же путешествуешь с детьми. Что, регистрация, блокпосты, погранцы?» — так и вижу его наглую ухмылку. А он видит меня насквозь. Во всяком случае, впечатление создается именно такое. Бес уже даже рот открывает, собираясь сказать что-то, судя по блеску в глазах, в высшей степени язвительное, но в этот самый момент из смежной комнаты выходит мастер с парой ножен, и наемник разом переключается на столь любимое и дорогое оружие. Бросаю короткий взгляд на катану и вакидзаси, качаю головой и возвращаюсь к рассматриванию образцов. Неплохое оружие, судя по движениям Бесмира, отлично сбалансированное, но для меня не годится. Я отдаю предпочтение чему-то более компактному. Цепляюсь взглядом за пару ножей слева, и киваю своим мыслям. Да, не совсем то, вернее, совсем не то, к чему я привык, но это самый близкий из возможных вариантов, потому на нем решаю и остановиться. Пока освободившийся кузнец показывает оружие, а я проверяю сбалансированность, Бес ожидает в дверном проеме, с нескрываемым интересом наблюдая за моими действиями. И было бы даже почти смешно, если бы его взгляд не так жег лопатки. Ножи обходятся весьма недешево, но потраченных денег, определенно, стоят. Во всяком случае, я верю в это, хоть и надеюсь, что оружие мне не понадобится. Хочу надеяться, но циник и язва в глубине моего подсознания гаденько тянет: «Ну конечно…» — и все надежды рушатся под напором здравого смысла. От кузнеца мы уходим все вместе. Я тащу Таги на руках, Бесмир сюсюкает с новой игрушкой Юки, и все это кажется таким естественным, таким правильным, что не сразу осознаю, как оно выглядит со стороны. Косая сажень в плечах. Здоровенный детина. Сюсюкает с фиолетовым в крапинку дракончиком. М-да… Я, конечно, подозревал, что Бес окажется проблемным и не шибко мозговитым товарищем, но не думал, что настолько. Юки ржет совершенно не по-девичьи, сует Ив пальцы и шипит, убирая руку. Дракон цапает не больно, играючи, но раздражается, меняя окрас с фиолетового на красный. Пользуясь тем, что малый занят игрой с животинкой, я отпускаю Таги и, прикурив, с удовольствием затягиваюсь. Бесмир оглядывается, сбавляет шаг и, дождавшись, пока мы поравняемся, сообщает негромко: — Поступим так: я провожу вас сейчас до трактира, занесу манатки, и после попытаюсь раздобыть нам транспорт. А ты укомплектуешь рюкзаки и соберешь детей. Сколько тебе времени надо? — Не знаю, — пожимаю плечами я. — Покормить, искупать… Часа два, наверное. — Идет, — кивает Бес. — Значит, через два часа я вернусь, сгребу вас в том виде, в котором найду, и мы отправимся. Ждать пока Юки губы намалюет или наштукатурит ресницы, я не стану. — Заметано, — пожимаю плечами я. — Ты готов к поездке? — деловито осведомляется он. — Ну, как готов… — негромко хмыкаю, выдохнув дым. — Медикаменты, провизия, теплая одежда детям, компас изначально был, как и скачанные карты, хоть и неуверен, что они годные. — Карты нам не нужны, — улыбается Бесмир. — Вы едете со мной, а все карты у меня здесь, — скалится еще шире, ткнув себя указательным пальцем в висок, и мне хочется, закатив глаза, глупо, совершенно по-детски фыркнуть, потому что… Не, че, серьезно?.. И менее самоуверенных придурков жрет пустыня. Об этих землях ходит масса легенд. Люди просто исчезают бесследно. А ему не нужна карта. Кретин. Даже взять с него нечего, кроме анализа, да и тот хреновым окажется. Бес, как и обещает, провожает нас до… Кхем… Мотеля, с позволения сказать. Забрасывает свою поклажу и исчезает в одному ему ведомом направлении, а я заново укомплектовываю рюкзаки, купаю Таги и, пока Юки собирается, просматриваю карту. Конечно же, деревушки, в которой мы находимся, на ней нет, но это не беда. Есть сотни деревенек, которых не найдешь ни на одной карте. Мы с детьми как раз обедаем, когда возвращается Бесмир. Через два часа. Ровно. Минута в минуту. — Идем курить, — склоняясь надо мной, предлагает он, упираясь руками в столешницу. — Идем, — киваю и выбираюсь из-за стола, ловя на себе неодобрительный взгляд Юки. — А ты присмотри за Таги, — говорю малому, уже покидая трактир. Бес топает следом, не спеша, вразвалочку, но зачем-то пропускает меня вперед. Губы сами собой растягиваются в мерзкой ехидной улыбке. Буйным цветом цветет чья-то паранойя… А вроде и не сезон. И с чего это он решил, что ко мне нельзя поворачиваться спиной?.. Качаю головой и, шагнув за порог, зубами вытаскиваю сигарету из пачки. — Карета подана, — с торжественным дебилизмом провозглашает Бесмир, поднося мне зажигалку. Выпрямляюсь, и даже прикурить не успеваю. Сигарета выпадает изо рта, потому что, от увиденного, у меня самопроизвольно отвисает челюсть. Пиздец. Нет, это просто единственное, что приходит на ум. Это, блядь, какой-то непроглядный, беспросветный пиздец — вот, что это. — Ты где это взял? — минуты через полторы, совладав-таки с собой, осведомляюсь негромко, указывая на дряхлую, надо полагать, алую, так как точно определить ее цвет не представляется возможным, развалюху. — Ты же не платил денег за этот музейный экспонат, который можно в качестве образца на лекциях по истории машиностроения показывать? — Конечно, платил, — кивает Бес, довольно улыбается и прикуривает. — Я приобрел его у одного местного пастуха. — Я вот стесняюсь спросить… — выдерживаю драматическую паузу, стараясь улыбнуться, а не заржать от идиотизма ситуации, и выдыхаю. — А зачем? — Ничего другого ты в этой глуши не достанешь, — пожимает плечами Бес. — Я подумал, лучше плохо ехать, чем хорошо идти. И пастух убеждал, что с ней проблем не будет. М-да… Смотрю на эту выгоревшую, жуткую, древнюю таратайку, после на Беса — и затрудняюсь определить: это пастух такой хитровыебанный, или Бесмир такой долбоеб. — Так-то оно так, но… — сосчитав мысленно до пяти, все-таки соглашаюсь, скрепя сердце. — Ты умеешь такое водить? — стараюсь не язвить, честно стараюсь, но ехидство родилось раньше меня. — Способен починить это корыто, то есть, я хотел сказать эту… Этот экспонат, если он вдруг сломается? — А ты? — хмыкает Бесмир, скрещивая руки на груди. Закрывается от меня. — А я — нет, — машинально повторяю его движение, даже не задумываясь. — Ну, вот и не напрягайся раньше времени, — легко отзывается он, поведя плечом. — Будем решать проблемы по мере их поступления. Через пятнадцать минут загружаемся и отправляемся. Я тяжело выдыхаю, и, глядя в ясное синее небо, понимаю четко, как никогда: нам пизда.