Улыбка Фортуны

Парко, жарко, гадко. Насквозь промокший камуфляж мерзко липнет к телу. От влажности воздуха нормально не вдохнуть. Жужжат москиты и какая-то кусачая мошка. Грим темными струйками стекает по роже вместе с потом, заливающим глаза. И еще этот запах… Отвратительный, и без того тяжелый обволакивающий солоноватый запах еще теплой крови, далеко распространяющийся во влажном воздухе. Запах крови, от которой у меня куртка и тельняшка, под весом чужого тела, кажется, намертво прилипает к спине. Это непролазные джунгли и болота Боливии. День четвертый. У нас осталось семьдесят два часа. Нас осталось двое из двенадцати. Я не могу связаться со штабом или хотя бы как-то помочь Акире. Не могу остановить кровотечение. Не получается. Мои хваленные регенерирующие способности не фурычат. Не включаются. Эта херня не работает. Она никогда не работает, если нужна. Не работает, если я не могу настроиться. Не работает, когда это необходимо. А оно необходимо, потому что индпакеты благополучно накрылись на второй день, и теперь даже жар сбить нечем. При условии, что жар сбивать придется. Что получится остановить кровь хоть как-то. Хоть прижечь. Аки теряет ее до чертиков много, и никакие повязки не спасают, а я не могу настроиться и залечить, не могу ничего толком сделать. Потому что мы поссорились. Чуть ли не до мордобоя. За сутки до вылета. И умом я прекрасно понимаю, что это же просто… Черт, ну херня же все, какая херня! А настроиться не могу. Как назло. Прекрасно осознаю, что это не повод, вовсе не повод, и Аки должен жить, но подсознание… Оно против. Оно не считает нужным спасать его. Снова. В который уже раз. Картинка окружающего пространства обращается ярким хороводом смазанных зеленых точек, тошнота подкатывает к горлу, и надо закрыть глаза, просто закрыть глаза, чтобы перевести дух, иначе не смогу идти дальше. Не смогу, хоть боли в плече и ноге сейчас не чувствую. Это ненадолго, скоро адреналин в крови осядет и боль вернется. Приходится прикрыть глаза. На миг всего, но, когда открываю их, надо мной уже успевает раскинуться темный купол ночного неба, усыпанного мириадами звезд. Где-то на задворках сознания, пока смотрю в это высокое темное небо, проносится мысль, что я сплю, как часто бывает. Снова сплю, и все это — лишь кошмар, воскрешенный в памяти, но мысль эта проносится и исчезает, так и не будучи додуманной полностью. Дотлевающий бычок обжигает окровавленные дрожащие пальцы. Усмехаюсь невесело, перевожу взгляд на них, выдыхаю и раздавливаю окурок во мху. Сырые ветки потрескивают в пламени костра, выплевывающего в остывающий воздух снопы искр. Запах дыма распространяется довольно далеко, а если забраться достаточно высоко, этот самый дым можно будет разглядеть над кронами деревьев. Я делаю хуйню. Прекрасно понимаю это, но продолжаю делать, потому что у меня нет других вариантов. Никаких. Только этот. Нужно как-то помочь Акире. Если ничего не сделать сейчас, он просто истечет кровью и умрет у меня на руках. Да, если не повезет, я подставлю нас обоих. Но, если повезет, Аки удастся спасти. Возможно. А это стоит того, чтобы рискнуть. Рискнуть, ставя на кон все. Мое «Все» — почти ничего. Только собственная жизнь. И, ради Акиры, который мне ближе, чем брат, и больше, чем друг, я готов рисковать ею. Он тяжело, хрипло дышит, и дрожит, кутаясь в мою пропахшую дымом и кровью куртку. Где-то между явью и горячечным бредом. Где-то не в этом мире. Уже не здесь, но еще и не там. Качаю головой и, повертев в руках нож, думаю, что в этот раз не удастся вырвать Акиру из лап смерти. Думаю, принимаясь раскалять лезвие, рвать тельняшку на жалкое подобие бинтов и складывать из косынки салфетку. Ну, что-то подобное, во всяком случае. На то, чтобы стащить с Аки окровавленные шмотки, вернее, срезать, смыть кровь и продезинфицировать все, включая собственные руки, медицинским спиртом из фляжки, у меня уходит около получаса. Зверски хочется пыхнуть. Чтобы боль притупилась, чтобы руки дрожать перестали хоть ненадолго, чтобы успокоиться. Акира глухо стонет и, поморщившись, открывает подернутые дымкой глаза, стараясь сфокусировать взгляд на мне. — Ты хреново выглядишь, Кай, — смеется хрипло, срываясь на кашель, и я прикусываю губу, в очередной раз жалея, что нет ни обезболивающего, ни анаши, а спирта во фляжке всего на два глотка. — Чего так побледнел? — выровняв дыхание, Акира хмыкает, глядя на меня. — Не из-за этой же пары царапин? — Завязывай, а, — произношу устало, поражаясь тому, как все-таки это жалобно звучит, и стараюсь, по возможности, не причиняя боли, устроить его как-то затылком на моем колене. — Ты сам не лучше. Хорош выебываться. — Прости, привычка, — хрипит Аки. — Не самая лучшая. Смешно, честно, особенно, если понимаешь, что сдохнешь через час от силы, а заткнуться все равно не можешь. — Даже не думай, — шиплю почти злобно, прижимая прохладное горлышко фляжки к его губам. — Не смей, — Акира, отхлебнув, пытается смеяться, но затихает на третьем смешке, прикрывая глаза. — Слушай сюда, — легонько потормошив его, пытаясь не причинять боли, начинаю я, — ты даже не думай подыхать тут, понял меня? — горячая рукоятка жжет ладонь; руки трясутся, как у алкаша со стажем. — У тебя брат младший, которого ты не можешь кинуть в этом мире совершенно одного, — голос дрожит, срываясь на что-то дикое, незнакомое, и становясь каким-то непостижимым образом на октаву выше. — Тебя беременная невеста ждет в Сингапуре. Ты несешь за них ответственность. Ты не имеешь права здесь подыхать! — странно это все, но мне хочется врезать ему, от всей души врезать, но, вместо этого, я просто прижигаю рану; Аки, глухо взвыв матом, дугой изгибается в моих руках, загребая пальцами траву. Испорченный нож отбрасываю куда-то в сторону, выдыхаю и принимаюсь за перевязку. Перед глазами метель из чернильных пятен, и выполняю я все на автопилоте, не глядя, не думая, просто руки помнят, как это делается. Акира, прикусив губу, бездумно смотрит в темное небо сквозь кроны деревьев, и выдыхает тихо, когда уже почти заканчиваю: — Мне так спать хочется. Если бы не так холодно было, уже б отключился. — Хватит эту херню нести, — устало говорю я, прикуривая. — И не смей глаза закрывать. — Ты боишься? — усмехается он. — Я в этой жизни уже ничего не боюсь, — веду плечом и передаю Аки сигарету после третьей затяжки. — Но чувствую ответственность. И тебе бы тоже недурно ее почувствовать. Тебя Рада ждет, и я не повезу ей твое тело. Даже не надейся на это. Мне поебать, что тебе на хер не сдалась эта свадьба, и что ты бы лучше здесь сдох, чем вернулся и пошел к алтарю. Ты вернешься и женишься, потому что слово дал. — Тебя не тошнит еще от этого «Слово дал»? — вымучено улыбаясь, интересуется Акира. — Бывают случаи, когда не до того, чтобы держать его. Ну, а если я сдохну тут, ну вот не получится у тебя в этот раз, и что ты будешь делать с этим словом — моим, твоим, нашим? Вернешься и женишься на ней? Потому что слово, м? Я не против, если что. — Это твоя невеста, твой не родившийся ребенок, и твои проблемы, так что не надейся даже, — получается так ядовито, что самому тошно делается. — Я тебя верну ей живым, а там сами разбирайтесь. — Какой ты самоуверенный, браток, — хрипло смеется Аки, ежится и прикрывает глаза. — К счастью, не все в наших руках. Вам придется разбираться без меня, — шумно, тяжело выдыхает со свистом, и замирает с улыбкой на губах. Окурок дотлевает в дрогнувших пальцах, а Аки, прислонившись виском к моему колену, не дышит. Кровь из, казалось бы, запекшейся раны, начинает с инфернальной быстротой заливать камуфляж, траву и листву около нас. Акира распахивает совершенно неживые, поблекшие глаза, и с ехидной улыбкой выдыхает: — Чтобы выжить, мне нужно было умереть. — Акира! — ору я во тьму, чувствуя, как остывающее тело давит на ноги своим весом. — Аки! На сидении подкидывает, и как в крышу башкой не встреваю — это загадка. Холодный пот заливает глаза. Сердце колотится где-то под кадыком. Стараюсь хоть как-то выровнять сбитое дыхание и, быстро охлопав ладонями все карманы афганки, дрожащими пальцами вынимаю сигарету из помятой пачки. — Хреновый сон? — участливо интересуется Бес, продолжая вести машину, и, выбив огонек, подносит мне зажигалку. Прикуриваю, выдыхаю дым и ошалело осматриваюсь. Лес мелькает по обе стороны от дороги. Деревья, кусты, по-весеннему яркая зеленая трава… Колючие ветки акаций лупят по стеклам. Юки читает что-то на заднем сидении. Таги играет с дракончиком, посекундно меняющим цвет. Реальностью захлестывает, накрывает с головой — как волной соленой воды на палубе в сильный шторм — на ногах не устоять. Хорошо, что сижу, а то на колени рухнул бы от облегчения. Делаю три неглубоких затяжки подряд, одну глубокую, и, выдохнув дым, откидываюсь на спинку сидения. На экране GPS бегущей строкой маячат цифры, точки мигают на карте. Судя по лиственным теням на дороге, сейчас примерно третий час дня, если мы движемся в правильном направлении. Дым горчит на губах, и я их машинально облизываю. Пить хочется кошмарно. Пальцы все еще подрагивают. Бес понимающе хмыкает и протягивает мне фляжку. Благодарно кивнув, отпиваю порядком нагревшейся воды, перехватываю сигарету пальцами левой руки, и снова откидываюсь на сидение, прикрывая глаза. Уснул. Просто вырубился в такой ситуации. В одной машине с практически незнакомым человеком. Пиздец. Раньше по трое суток не спать мог, и ничего. И прекрасно соображал. А сейчас отвык. Разнежился. Восприятие и инстинкт самосохранения перестроились под окружающую среду вскоре после того, как на гражданку вернулся. Психика, стремясь защитить саму себя, заблокировала большую часть воспоминаний к чертям. Спрятала в дальних уголках памяти, чтобы меня не подкидывало от грохота салютов и хлопков петард, чтобы инстинкты не срабатывали быстрее здравого смысла, чтобы жизнь не портить. Жаргон, навыки, привычки — все упаковалось в пыльную коробку, наглухо запечаталось, и перекочевало на дальнюю полку кладовки памяти до востребования. Пора бы распаковывать, а психика теперь обратно не может перестроиться. На это ей тоже нужно время, или какой-то основательный пинок — тут уж как получится. Отключиться в такой ситуации и компании — верх долбоебизма. И осознание с притупившимся инстинктом самосохранения теперь в два голоса орут об этом. — Тебя часто кошмары мучают? — вроде бы невзначай интересуется Бесмир, косясь на меня… Понимающе, что ли?.. — А?.. — до меня не сразу доходит; мозг никак не хочет включаться. — Нет. Изредка. Неважно. — А к психологу не ходил? — он тоже закуривает, продолжая говорить легко, вроде бы и не заинтересовано вовсе. — Это, слыхал, помогает вроде. — Да не помогает нихуя, — отмахиваюсь, запоздало понимаю, что ляпнул в присутствии детей, и виновато втягиваю голову в плечи, придавленный осознанием. — И вообще, у меня аллергия на мозгоправов. — А что так? — хмыкает Бес. — Печальный опыт общения? — Нет, — пожимаю плечами. — Они просто бесят — вот и все. Не люблю, когда меня пытаются выворачивать наизнанку, разбирая по частям, и рассказывать, что я чувствую. Мне не надо рассказывать это, я и так знаю, что чувствую и почему, лучше любого психиатра. — Психолога, — поправляет Бесмир, стряхивая пепел за окно. — Один хрен, — отмахиваюсь я. — Каждый со своими заебами должен уметь справляться самостоятельно, — морщусь и прикусываю жало, снова осознавая, что сморозил; Юки тихо ржет на пассажирском сидении. — Может, тебе бы стало легче, если бы ты попытался поделиться ими с кем-то еще, — предполагает Бес негромко. — Хотя, я смотрю, ты вообще не шибко разговорчивый. Почему-то люди, которым есть, что рассказать, зачастую не шибко разговорчивы… — лениво рассуждает он, и переключается без предпосылок: — Где ты служил? Я чуть сигаретой не давлюсь, выдыхаю дым и выбрасываю окурок за окно, переводя на Беса, надеюсь, не очень охуелый взгляд. — С чего ты взял, что я служил? — получается хрипло и почти неузнаваемо. — Ну… — задумчиво тянет Бесмир, поведя плечом. — Я видел твои шрамы, когда ты полуголый вывалился из ванной, потом некоторые высказывания твоей милой дочурки, некоторые мелочи, и еще это, — он кивает на мою левую руку, и я, мысленно чертыхаясь, машинально поглаживаю синеватый шрам от наколки на ребре ладони, глядя на довольную ухмылку Беса. — Я просто сопоставил факты. Так где ты служил? — весело интересуется он, а я понимаю: этот настырный, с живого не слезет — морально заебет, но своего добьется. — Я не служил, — решаю упираться до последнего; меньше знает — дольше проживет. — Закрыли тему. — Лады, — вроде покладисто соглашается он. — Я попытаюсь как-то потом аббревиатуру разобрать, — «Бля» — и это единственное, что мелькает у меня в голове; от картинного фэйспалма удается удержать себя только титаническим усилием воли. — Она хреново набита, слишком глубоко, подобную наколку так просто не выжечь. — Слушай, че ты докопался? — не выдержав, интересуюсь, склоняя голову набок. — Че те надо-то вообще? — Мне надо знать, с кем я путешествую, — легко отзывается Бес. — Без этого знания нет доверия — все просто. — Будто мне твое доверие нужно, — стараюсь не шипеть, честно стараюсь, но получается так ядовито, что королевская кобра сдохла бы от зависти. — Тебе оно, может, и не нужно, — говорит Бес, напрочь игнорируя все мое раздражение. — Но оно нужно мне. Чтобы спокойно путешествовать с тобой, мне необходимо знать, чего можно ожидать от тебя. — Послушай, — стараясь не выпускать все бешенство наружу, начинаю крайне тихо, — я не просил путешествовать со мной, за яйца тебя не тянул — ты сам навязался, сам поперся. Хуле теперь трепыхаться уже? Не устраивает что-то — иди своей дорогой, а мы с детьми пойдем своей. Делов-то… — Я не пойду, как ты выражаешься, своей дорогой, и уже объяснил, если мне память не изменяет, почему, — мое раздражение совершенно не отражается на нем. Никак. Ни на тоне, ни на чем-либо еще. Кажется, чужая энергетика и вовсе стекает с Беса, как с тефлонового покрытия — не задерживается, не пристает. — Тогда не докапывайся, бога ради, — морщусь, осознавая: меня подзаебывает эта его непробиваемость, эта его дристаная броня. — Или мы ограничиваемся тем, что уже знаем друг о друге, и не сношаем мозг ближнего своего, или идем порознь — без вариантов. — Ух, какие мы бескомпромиссные, — смеется он. — Вот только дело в том, просто Кай, что мы не знаем друг о друге ничего. — И меня это вполне устраивает, — пожимаю плечами я. — Если тебя не устраивает — твои проблемы. Не надо проецировать их на окружающих. — А если я псих какой? — хмыкает Бес. — Вот ты не знаешь меня — как ты можешь быть уверен, что у меня с мозгами все в порядке? — Мне незачем тебя знать, — кажется, я каким-то непостижимым образом перенимаю часть его непрошибаемости. — Во-первых, абсолютно здоровых людей не бывает, бывают недообследованные, и каждый из нас по-своему псих. Во-вторых, нет проблем нерешаемых, потому нечего забивать этим голову, если можно решать все по мере поступления. И, в-третьих, ты-то как раз на психа не очень похож. — Ну, и ты не очень похож на военного, так и что? — ведет плечом Бесмир. — Я вот, как ни стараюсь, не могу предположить, где ж такой ангелочек служил, и какой толк от тебя вообще мог быть ВС. Я снесу ему башку. Нет-нет-нет, Кай, дыши. Просто дыши. Не выходи из роли. Приходится стиснуть зубы почти до скрежета, лишь бы не вырвалось что-то колкое, язвительное, в высшей мере оскорбительное и матерное. Мы знакомы только сутки, только какие-то гребаные сутки, а мне уже хочется въебать ему от всех щедрот душевных. Вломить так, чтобы кровью умылся, чтобы на тупой пиздеж и сил не осталось. Повезло ж мне с попутчиком, ёпрст… — Надо бы найти полянку подходящую, — меж тем подает голос попутчик, пока я борюсь с желанием послать его в пешую эротическую прогулку. — Стемнеет скоро, а нужно еще лагерь разбить. Здравый смысл в его словах, безусловно, присутствует, но моего желания послать Бесмира на хуй это нисколько не умаляет. Глубоко вдыхаю, выдыхаю, мысленно считаю до пяти, и, давя из себя подобие ангельской — ну, насколько в моем случае подобное вообще возможно — улыбки, отвратительно, совершенно по-пидорски тяну: — Ну конечно… Полянку, значит? Допиздишься ты, сука. Я тебя на первой попавшейся полянке и закопаю. И, если так пойдет, допиздишься ты очень скоро…