Улыбка Фортуны

Полянка, которая кажется нам максимально пригодной для ночевки, обнаруживается недалеко от дороги. Со всех сторон она окружена колючими кустарниками и акациями. Стоит только Бесу тормознуть, как Юки мгновенно вываливается наружу, плюхается просто в папоротники, на мягкий и яркий, из-за недавних дождей, мшистый покров. — Земля! Наконец-то земля! — картинно воет он, раскидываясь подобием морской звезды. — Как у меня все болит! — Прекращай истерику, — выбравшись из салона, переступаю через малого, валяющегося во мху, и выхожу к центру полянки, даже не оглядываясь. — И встань уже. Простудишься же, — я говорю, не поворачиваясь к нему, не глядя. Вместо этого осматриваюсь и прислушиваюсь. Обнаруживаю довольно старые следы, почти смытые дождем, несколько сломанных веток, примятые папоротники и надкушенный гриб за кустом. Если здесь и была какая-то живность, то достаточно давно. Глубоко вдыхаю влажный, прогретый за день воздух, напитанный запахами разнотравья, прикрываю глаза и слушаю лес. Сверчки стрекочут в высокой траве; на юго-западе приглушенно журчит вода и квакает жаба; щебечет какая-то пташка в кроне дерева в двух шагах от меня; ветер тихо шуршит листвой. Благодать. И главное — здесь нет людей. — У меня затекла спина и ноги, — продолжает ныть Юки, и улыбка, всего миг назад появившаяся на моих губах, исчезает. — Мне нужен педикюр и маникюр! И горячая ванна! — Она всегда такая? — похлопав меня по плечу, полушепотом интересуется выбравшийся из машины Бес. — Постоянно, — отвечаю таким же полушепотом и поворачиваюсь к малому, по-прежнему валяющемуся в папоротниках. — Единственное, что могу предложить — это ручей. Отсюда метров триста на юго-запад — и будет тебе счастье. Но не обещаю, что вода там горячая, и одна ты туда не пойдешь — это даже не обсуждается. — Ты злой! — заключает мелкий, садится в траве, скрещивает руки на груди и обиженно куксится. — Конечно, — покладисто соглашаюсь я. — Встань с земли. Лотерейку застудишь. — Кай, — злобно щурясь, ехидно тянет он в ответ. — А не пошел бы ты в жопу? Вот. — И жопу тоже застудишь, — беззлобно замечаю я. — И часто она так с тобой разговаривает? — хмыкает Бесмир, косясь на Юки, одергивающего платье. — А, — отмахиваюсь, морщась. — Возраст переходный. — Лупить ее надо, — раздосадовано качает головой Бес. — Ремнем. Глядишь, и поможет с возрастом переходным справиться. — Пап, — Таги цепляется за мою штанину, — мы уже приехали?! — Да, — подхватываю его на руки, прижимая к груди и, недобро зыркнув на Бесмира, излишне ехидно интересуюсь: — А можно, я сам разберусь, как мне воспитывать моих детей? — Да разбирайся, кто ж не дает?! — разводит руками он. — Но я б порол. — Заведи себе своих — и пори в свое удовольствие, — чувствуя, что начинаю заводиться, раздраженно бросаю я, мысленно уговаривая себя заткнуться. — А моих детей не тронь. Я за них глотку перегрызу кому угодно. — Слушай, Кай, че ты такой колючий, а?.. — с искренним недоумением вопрошает Бес, жалобно-жалобно, совершенно не по-солдатски глядя на меня, и в сочетании с его разбойничьей рожей, это выглядит почти комично. — Я просто хотел тебе пару советов по воспитанию детей дать. — А я мнения твоего спрашивал? Может, просил советов? — скептически изогнув бровь, смотрю на него снизу вверх, и недоумение на лице Бесмира проступает еще отчетливее. — Нет? Тогда можешь засунуть их… — Таги дергает меня за топорщащуюся прядь волос, и это заставляет, опомнившись, негромко кашлянуть, дабы заполнить паузу. — Куда подальше и на предельную глубину, — честно стараюсь мило улыбнуться, вот честно, но, с моим-то умением, стопудово получается премерзкая ехидная лыба. Судя по взгляду, по искрам, всего на миг вспыхнувшим на дне голубых глаз, Бесу требуется секунд тридцать, дабы определиться, что уместнее в такой ситуации: умилиться, или все-таки врезать. В итоге он, видимо, выбирает первое. Выдыхает, улыбается криво и, кивнув, ерошит мои волосы на макушке. — Да хорош тебе, Кай, не обижайся. Ступор у меня длится секунд этак десять, после чего приходится мотнуть головой, стряхивая ощущение прикосновения, выдохнуть и поморщиться. Вот это новости, блядь, дня… — Кай, — зовет Бес негромко, вероятно, чтобы привлечь мое внимание, и даже в плечо пару раз тыкает, наверное, дабы проверить, не сдох ли я. — Кай, ты слышишь меня? — А?.. — мотнув головой, вздрагиваю. — Да. Что? — Так ты не обижаешься? — он спрашивает таким тоном… У меня просто случается разрыв шаблона. Не должен здоровенный детина, заказными убийствами зарабатывающий себе на жизнь, так разговаривать. Не должен вообще. — Нет, — на восстановление адекватного восприятия реальности уходит еще секунд десять. — Значит, так, — выдыхаю, вдыхаю, и чувствую себя уже совершенно нормально. — Лагерь на тебе, ужин на мне — договорились? — Идет, — белозубо скалясь, покладисто соглашается Бес. — А что на ужин? Консервы? — Посмотрим, — пожимаю плечами, опускаю Таги на землю и направляюсь к Юки. — Хорош прохлаждаться, — присев на корточки около него, говорю, склоняясь чуть вперед. — Бес разбивает палатку, я иду охотиться, а ты собери хворост и присмотри за Тагари. Справишься? — Плевое дело, бать, — тут же оживляется малый, но, поймав мой убийственный взгляд, втягивает голову в плечи. — То есть, я хотела сказать, конечно, папа, — омерзительно пискляво тянет он. — Лады, — выдыхаю, покивав самому себе, и стараюсь не думать, догадался уже Бесмир, или нет, что наша девочка не совсем девочка. — Дальше, чем на двести метров, от поляны не отходить, с Таги глаз не спускать, чуть что не так — разворачиваем оглобли и резво топим в сторону лагеря. Вопросы будут? — Что тут может быть не так? — фыркает он. — Мы в лесу. Вокруг ни души. И я, знаешь ли, не… — не знаю, насколько взгляд получается предупреждающим, но он затыкается на полуслове. — Да, я, может, и хрупкая барышня, но тоже что-то умею… — Так, Юки, это не обсуждается, — безапелляционно заявляю я. — Дальше, чем на двести метров, не отходить, и тут же возвращаться, ежели заслышите или заметите что-либо подозрительное. Или так, или будешь сидеть на жопе и веночки из папоротника плести, плюя в чисто небо. Возражения? — Никак нет? — насмешливо улыбается он. — Чудно, — кивнув, машинально ощупываю карманы и ножны. — Шуруйте. Дети уходят за хворостом, захватив с собой Ив, вернее, как за хворостом… Гулять они уходят, а хворост — это так, отмазка. Бес разбивает палатку, выставляет датчики движения по периметру полянки, настраивает, копается в куче разномастных прелестей, вытряхнутых из его рюкзака… Я же только выдыхаю сквозь зубы, очень некстати чувствуя, как тяжелая многодневная усталость начинает давить на плечи, и, повертев в пальцах нож, убираю его в ножны на бедре. Ступаю совсем неслышно, направляясь к центру полянки, где все еще возится Бесмир. Стараюсь правильно распределить и перенести вес, не создавая лишнего шума. В берцах это, конечно, несколько проблематично, но, тем не менее, проще, чем думалось. Я рассчитывал, что придется вспоминать, но организм чувствует, помнит все движения, и их не приходится воскрешать в памяти. Бес не вздрагивает, когда, подкравшись, касаюсь его плеч ладонями, только усмехается криво, продолжая скользить подушечками пальцев по экрану планшета. — Я слышал тебя, великий охотник, — насмешливо фыркает и косится на меня через плечо. — Кай, на будущее: лучше не подкрадывайся ко мне, — он говорит спокойно, ровно и даже как-то по-доброму; примерно таким тоном я объяснял Таги, что нельзя совать фломастеры и бусины в нос, а то можно ведь и покалечиться. — Я не всегда адекватный, и быстрее, чем поймешь, что произошло, да и быстрее, чем пойму даже я сам, ты можешь оказаться на лопатках, а там уж — как получится. Хорошо, если со всеми костями целыми. Кай? — Да, я понял, — кивнув, плюхаюсь на поваленное дерево метрах в двух от центра поляны, и принимаюсь стягивать ботинки. — Колючки, ядовитые насекомые и растения, — загибает пальцы Бес, не глядя на меня. — Ты уверен, что хочешь идти в лес босиком? — В обуви меня слышно, — пожимаю плечами я, и он все-таки запрокидывает голову, окидывая меня сочувственным взглядом. — Что? — немного недоумеваю, закатывая штаны. — Ты же не собираешься на охоту? — Собираюсь, — спокойно отзываюсь, хотя его тон порядком бесит. — А что ты смотришь на меня, как на приговоренного к расстрелу? — С парой ножей? — нет, он своим тоном так и напрашивается. — Да, — тяжело выдыхаю, уговаривая себя быть спокойным и равнодушным, спокойным и равнодушным. — Проблемы? — Да вполне могут быть, — хмыкает Бес. — Может, тебе одолжить что-то… Эм-м… — прикусывает губу, будто задумывается, и хмыкает. — Лазерное там, огнестрельное хотя бы — не? — Нет, — качаю головой, еле заметно улыбаясь. — Лазерное и огнестрельное оружие я предпочитаю в руки не брать. — Что, в чистом поле загоняешь? — ехидничает, изгибая бровь, но реакции ожидаемой не получает. — Да брось, — ржет Бесмир. — Военный, и не умеешь стрелять? Вот это номера! — Когда ж ты заглохнешь?.. — шиплю себе под нос и направляюсь вглубь леса. — Кай! — орет он вдогонку, и мне приходится обернуться, чтобы бросить: — Присмотри за детьми, как вернутся. Я быстро, — получается настолько холодно, что самому поежиться хочется. — Эй, Кай! — горлопанит Бес мне вслед. — Ну не обижайся, Кай! Ну, хочешь, я научу тебя?! — глухой смешок почти удается проглотить, но губы мои все-таки растягиваются в чрезмерно ехидной ухмылке. — Кай, а может, ну ее, охоту эту?! Слышь, может, консервами обойдемся?! Кай!.. — он орет что-то еще, но я только головой качаю, и больше не слушаю его неразборчивые вопли. Чем дальше ухожу от лагеря, тем легче мне становится на душе. Спокойнее как-то. Удается полностью сосредоточиться на звуках и следах, и не думать. Не думать о том, что путешествуем мы с головорезом, у которого мозгов, судя по всему, как у канарейки, и которому, похоже, очень нравится злить меня. Не думать, что где-то на хвосте у нас федералы, которые, скорее всего, уже сообразили, что границу мы пересекли. Не думать обо всем этом путешествии, и о том, что будет в конце пути. Просто не думать ни о чем, кроме охоты. Не знаю, сколько точно времени трачу на поиск заячьей норы, но нахожу ее, хоть и прикладываю для этого определенные усилия. Больше, чем требовалось раньше. В подобном климате в такую пору года читать следы, да еще и с отвычки, мне сложновато. На всякий случай слушаю дрожь, приложив ладонь к земле, убеждаюсь, что поблизости нет никаких крупных животных, и, устроившись посреди поляны, по-турецки скрещиваю ноги, прикрывая глаза. Готовлюсь ждать. Ждать долго не приходится. Заяц довольно скоро возвращается к своей норе и, замерши в траве, удивленно смотрит на меня. Я смотрю на него оценивающе. Небольшой, не шибко упитанный. Одного такого будет мало на компанию из двух мужиков, пацана с растущим организмом, и ребенка, но, так как выбирать не приходится… Молниеносно подаюсь вперед и, ухватив лягающуюся зверушку, моментально сворачиваю шею. Несчастная животинка даже пикнуть не успевает. Легкая, безмозглая добыча. — Прости, что убил тебя, — говорю еще теплой тушке, покрытой мягкой серой шерсткой. — Я сделал это, чтобы накормить свою семью. Рукоятка ножа приятной тяжестью ложится в ладонь и холодит пальцы. Одно резкое движение — и еще теплая кровь заливает траву около ног, а я выпрямляюсь, вытираю лезвие о мох, убираю нож обратно в ножны, сижу какое-то время и, подхватив свою добычу, возвращаюсь в лагерь. Одного зайца, безусловно, слишком мало, но уже смеркается, и у меня нет времени на то, чтобы искать второго, потому сегодня у нас будет заяц в вине с консервированными ананасами. По крайней мере, это лучше, чем просто консервированные ананасы или армейская тушенка двадцатилетней выдержки. Звуки стихают по мере того, как темень сгущается над лесом. Слышно только, как где-то квакают жабы, да ветер, шурша листвой деревьев, шелестит напитанной влагой травой, пригибая ее к земле. — Стоять! — рявкает Бес, как только выбираюсь из кустов на полянку. — Не двигайся! — замираю с трупиком зайца в окровавленных руках, обреченно закатываю глаза и тяжело выдыхаю; ну че орать-то, че орать так?.. — Мне нужна твоя ДНК, — оповещает он, в пару шагов оказывается рядом и, бесцеремонно выдернув волосок, запускает анализ. — Седой, — хмыкает задумчиво, глядя не на данные, высвечивающиеся на дисплее, а куда-то поверх моей головы. — Сколько тебе лет, Кай? — А сколько дашь? — я же, извернувшись, смотрю, как все данные сжимаются, выстраиваются в одну строчку и занимают место рядом с такими же четырьмя. — Ты внес в систему ящерицу? — хмурюсь неверяще. — Конечно, — кивает Бес. — Барьер должен распознавать ее, иначе и мокрого места не оставит. Так сколько тебе лет? — переключается так легко, что это даже немного напрягает. — Так сколько дашь? — непроизвольно копирую тон я. — Так я не прокурор, — улыбается он. Молча смотрю на него снизу вверх, склоняю голову к правому плечу и хочу уже скрестить руки на груди, но бездыханное тельце зайца мешает. Судя по тому, как Бес меняется в лице, взгляда моего хватает ему вполне. — Эм-м… — вроде задумывается он. — Тридцать… Пять? — Заебись, — киваю я. — Не-не, ты не выглядишь, — тут же спохватившись, начинает мотать головой Бес. — Я просто прикидываю по возрасту твоих детей. Так сколько? — Пусть будет тридцать пять, — пожав плечами, кошусь на пискнувший планшет в его руках и переступаю синюю лазерную нитку. — Хуже уже все равно некуда. — Ну, сколько? — не сдается этот настырный. — Ты выглядишь младше меня, но, если прикидывать по возрасту твоей дочери, в лучшем случае, ты мой ровесник. Ну не в пятнадцать же лет ты ее родил! — Я ее не рожал, — пожимаю плечами и, устроившись на поваленном дереве, решаю освежевать зайца. — К счастью. Ее рожала мать. — А где мать? — Бес плюхается в папоротники напротив, принимаясь собирать разбросанные по траве железяки в рюкзак. — Погибла, — отвечаю безразлично и, сделав морду кирпичом, сдираю пушистую шкурку с маленького трупика. — Прости, — тяжело выдыхает Бесмир и, наконец-то, затыкается. Затыкается, ё-мое! Я думал уже, этот чудесный момент никогда не наступит! Но тишину приходится все-таки нарушить, покосившись на пылающее пламя костра и гору хвороста: — А где мелкота? — Они принесли хворост и попросились погулять, — как-то виновато отзывается Бес. — Я отпустил их, при условии, что будут неподалеку. Ничего? Только киваю и снова умолкаю. И он молчит. Молчит, бля! Это ж просто божья благодать какая-то! Получается полностью сосредоточиться на заячьей тушке, и даже расслабиться, слушая мерный шум ветра, стрекот сверчков и треск веток в пламени костра. Бес принимается точить один из своих ножей, и, когда я уже выдыхаю с облегчением, думая, что жажда общения наконец-то утолена, он подает голос: — Кай. — Что? — я выпрямляюсь только по какому-то чудесному стечению обстоятельств. Выпрямляюсь и успеваю среагировать. Запоздало поражаясь собственной скорости, облегченно выдыхаю и стискиваю нож Бесмира меж ладонями, поймав в двадцати сантиметрах от переносицы. За какие-то секунды удивление успевает смениться раздражением, постепенно перетекающим в настоящее бешенство. Свожу брови у переносицы, выдыхаю, втыкаю лезвие в землю, очень медленно разминаю кулаки, пачкая руки заячьей кровью еще сильнее, и, чувствуя, как губы растягиваются в отвратительной предвкушающей улыбке, перевожу взгляд на Беса. — Спокойно, браток, — примирительно поднимает руки он. — Я ща все объясню. — Хана тебе, браток, — по-волчьи скалясь, предвкушая отличную пиздилку, отзываюсь я, и, одним широким прыжком преодолев разделяющее нас расстояние, перемахиваю костер, сразу опрокидывая Бесмира на лопатки. Бес намного тяжелее меня, и тут я даже не обольщаюсь, но злость и давно не выплескивавшаяся дурь лупят по мозгам, придавая сил. Нет, я лежачих не бью. Особенно — подо мной. Я их добиваю. Психика реагирует в считанные секунды. Ну, еще бы, организм получил такой обалденный шанс отыграться хоть на ком-нибудь. Оторваться, после почти шести лет вынужденного бездействия, не на каком-то там несчастном гражданском, а на равном, на бойце — как за такой шанс не уцепиться? Злость, клокочущая внутри, только подстегивает. Мышцы ноют предвкушением. И весь я напрягаюсь в предчувствии, рассчитывая выплеснуть, в конце концов, скопившуюся энергию. Но все мои ожидания и предчувствия накрываются медным тазом. Я сразу же получаю от Бесмира в челюсть, да притом так недурно, что, успев ощутить привкус крови на губах, улетаю в ближайшие кусты. Какой тут стиль? Какая красота, если все обещает обернуться банальным и скучным мордобоем, лишенным всякой грации и техники?.. Я, к чести своей, из кустов выбираюсь довольно шустро, несмотря на отвычку. Сплевываю в траву солоноватую и вязкую кровь, утираюсь тыльной стороной ладони и, стоит Бесу только выпрямиться, возвращаю удар, уже даже не пытаясь увидеть в этом действе какой-то стиль. Бесмир, мотнув головой, как здоровенный мокрый золотистый ретривер, за секунду фокусирует взгляд, ухитряясь опомниться. Роняет меня на траву подсечкой, и мы, намертво сцепившись, аки пара влюбленных перед долгой разлукой, бестолково катаемся по полянке, самозабвенно дубася друг друга. Нет в наших действиях красоты, нет в них грации и здравого смысла, но есть острое и неуемное желание накостылять противнику, да так, чтобы кровью он после не только харкал, но и ссал. Куда успеваю засветить Бесмиру — с уверенностью говорить не берусь, но точно знаю, что рожу ему разбиваю, и кашляет он хрипло, надрывно. Казанки у меня огнем горят, как и губа, и бровь, и скула. От очередного удара дыхание перехватывает, весь мир вокруг на миг засвечивается кипенно-белой вспышкой, и я, лишь на какую-то долю секунды замешкавшись, оказываюсь на лопатках, а Бес нависает надо мной, упираясь ладонями в землю. — Хорош дурить, Кай, — говорит он, тяжело дыша, и жмурится от стекающей по веку крови. — Я должен был убедиться. Должен был выяснить, на что ты способен. — Выяснил, сука? — шиплю в ответ и, извернувшись, не без усилий опрокидываю его на спину, коленями упираясь в траву по обе стороны от бедер. — Выяснил, — Бес улыбается, и… Ко мне приходит понимание, как же он в этот самый момент красив. Бровь рассечена, губа разбита, на скуле ссадина… Куртка вся в земле и траве, впрочем, как и футболка. Арафатка в кровавых пятнах. Харя в алых потеках. В светлых волосах трава и земля. Просто, блядь, красавец. Неужели и я так хорош?.. Да хорош уж, наверное. Во всяком случае, недалеко от Беса ушел. — И что ты выяснил? — спрашиваю хрипло. Губу жжет. Бровь щемит. Скула ноет. Руки немеют. Затылок, которым Бес меня пару раз неплохо об землю приложил, гудит. Костяшки пальцев, сжатых на чужих запястьях — одна сплошная кровавая рана. А нехуй было. Надо смотреть, куда лупить собрался, прежде чем кулаками размахивать. — Выяснил… — Бес вроде задумывается и улыбается, нехорошо так, предвкушающе улыбается, одним рывком высвобождая руки из моей хватки. — Выяснил, что мне нравится, когда ты сверху, — похабно, совершенно по-блядски лыбится, сверкая голубыми глазами, и я залипаю. Не могу ничего поделать. Не могу взгляд отвести. На дне этих лазурных омутов плещется что-то странное, необъяснимое. Гипнотизирующее и пугающее одновременно. Удав и кролик. Он удав. Я кролик. И я не могу взгляда отвести, хотя какой-то частью сознания понимаю, что все это херово закончится. Для меня — херово. Смотрю, как завороженный, борясь с желанием нервно облизнуть покрытые корочкой подсыхающей крови губы, а Бес лишь улыбается глумливо. Обхватив мои щиколотки, резким движением вынуждает шире развести ноги, коленями приминая траву. Лыбится довольно, добившись своего, и медленно, очень медленно оглаживает ладонями, ведет линии вверх от лодыжек к коленям, скользит по бедрам так, что ткань шуршит под прикосновениями, и, добравшись до ягодиц, несильно сминает. Еле-еле, чуть-чуть, но я сдавленно выдыхаю, прикусив губу, и чувствую, как внутри все холодеет, словно в жидком азоте утопает. Психика реагирует по-своему, но тело слишком быстро и легко отзывается на такие касания. Чересчур давно у меня никого не было. Да еще и выплеском адреналина лупит по мозгам… Лишь бы не встал. Бес улыбается в своей излюбленной манере, смотрит на меня до омерзения понимающе, словно насквозь видит, и хватку ослаблять, судя по всему, не планирует в ближайшее время. Я хочу провалиться сквозь землю. На этом самом месте. Прямо сейчас. — Кай! — дурным голосом орет перепуганный Юки, мчась со стороны леса, спотыкается, цепляется за кусты и путается в подоле платья. — Кай!!! — и это заставляет меня подскочить, моментально выйдя из ступора. — Что такое? — пружинисто выпрямившись, успеваю податься вперед и поймать малого, пока тот не начал горнуть. — Что стряслось? Дыши, бога ради, — он бледный, как мел, и дышит словно загнанная лошадь. — Да что случилось? — Юки, пытаясь отдышаться, и слова вымолвить не может, а до меня доходит далеко не сразу, но все-таки доходит. — А где Таги? — Он… — мелкий тяжело выдыхает, цепляясь за мои плечи. — Я не знаю, где он. Он пропал. Потерялся. — Бля, — глубокомысленно изрекает Бесмир у меня за спиной. — Как потерялся? Тебе же надо было следить за ним! Это куда ж надо было смотреть, чтобы не заметить пропажи ребенка?! — с пол-оборота завожусь я, а Юки меж тем начинает постепенно меняться в лице. — А я смотрю, вы тут тоже времени зря не теряли… — язвительно хмыкает он, окинув взглядом меня и Беса, стоящего за спиной. — Все кости целы? — Кости — да, — отзывается Бесмир, и я слышу по голосу, что эта скотина нагло лыбится. — Самолюбие, боюсь, нет. — Это неважно, — отмахиваюсь я. — Куда важнее… — тяжело выдыхаю, чувствуя, как начинает гудеть голова, но уже совершенно другой, новой болью. — Ну и где ты теперь ребенка предлагаешь искать? — В лесу, — пожимает плечами Юки. — Я надеюсь… — Смеркается… — задумчиво сообщает Бесмир, скосив взгляд на небо. — Здесь, если знать хотите, водятся хищники. — Спасибо огромное, что сообщили нам, уважаемый зоогеограф-любитель, — язвлю скорее инстинктивно, чем намеренно, и просто не успеваю прикусить жало вовремя. — Это какой-то пиздец… — хочется выдохнуть тяжело, рухнуть жопой в траву и, запустив пальцы в грязные взлохмаченные волосы, тупо смотреть в пространство минут пять, пытаясь осмыслить поступившую информацию. — Не драматизируй, — морщится Бесмир и легонько тормошит ошалевшего Юки за плечо. — Милая, выдохни и успокойся. Лучше покажи нам, где ты видела брата в последний раз. И не волнуйся. Он маленький, передвигается медленно. Мы легко его найдем. Веди. — А, да! — кивает малый воодушевленно, аж просияв сразу, а я стою и все безуспешно пытаюсь понять, как, блядь, можно потерять ребенка. Это ж не какая-то там безделушка, не игрушка, ебаный свет! Это ребенок! Живой ребенок! Ну как, как, бля, так можно?! — Кай, ты с нами? — негромко интересуется Бес, встряхнув меня за плечи, и это заставляет вернуться в реальность. — Между прочим, это твой сын, если ты помнишь. — По-хорошему прошу: заткнись, — это не я, это злость, кипящая во мне, говорит таким тоном. — Не доводи до греха, Бес, а то сегодняшний день для всех нас закончится очень печально. — А мне казалось, мы уже выяснили, что я сильнее, хоть ты и быстрее, — пожимает плечами он, и уходит вперед, к Юки, топчущемуся у опушки. — Догоняй, папаша. Попытаемся найти твоего ребенка, пока совсем не стемнело. Нет, я сегодня точно кого-нибудь грохну. Тяжело выдыхаю и догоняю их, пока Бес возится, выставляя барьер вокруг нашего маленького лагеря. Мне хочется убивать. Свернуть шею одним резким движением, послушав хруст позвонков. Давно такого не было. И, самое мерзкое, я даже не могу определить, на кого злюсь больше. То ли на Бесмира, то ли на себя, то ли на Юки, то ли на мир этот ебнутый — не разобрать. Малый несется вперед слишком резво, цепляется подолом платья за кусты и репейники, петляет меж деревьев, чуть не теряет тапки и, кажется, паршиво ориентируется в сгущающихся сумерках. Мы с Бесом, к глубочайшему стыду, едва поспеваем за Юки. Мелкий движется очень быстро, несмотря на неудобную одежду, паршивую обувь и хреновую видимость. Тяжело дышит, но с завидной скоростью мчится по лесу, наматывает круг по какой-то полянке, выдыхает и замирает в центре. — Здесь, — сообщает он уверенно, а я, стараясь выровнять сбитое дыхание, думаю, что пора бросать курить. — Вот тут я его потеряла. Там, на папоротнике, сидел здоровенный мотылек. Ну, я туда, чтобы посмотреть, а потом поворачиваюсь — и Таги нет нигде. Он просто исчез. — Не мог он исчезнуть, — отмахивается Бес. — Он точно где-то здесь, — принимается зачем-то заглядывать под кусты, после, запрокинув голову, всматривается в кроны деревьев, и, не обнаружив ничего интересного, орет во весь голос: «Тагари» — пугая воплем окрестных птиц, а с ними заодно и нас с Юки. — Че стоим? — интересуется, повернувшись. — Ищем ребенка. Темнеет же. Тагари! — Не ори! — шикаю я. — Все зверье и местных разбойников расшугаешь. — Да нет тут разбойников, — морщится Бес. — Лучше малого зови. Он на твой голос точно выйдет. — Он не собака, — мне хочется врезать Бесмиру. — Если еще не вышел, то и не выйдет. Помолчи. Присаживаюсь на корточки, прикрываю глаза и просто слушаю. Слушаю звуки леса и шум ветра с плеском воды. Слушаю и не слышу ничего стоящего. Почти не слышу. Только странное фырканье уловить удается, и до меня начинает постепенно доходить… — А где Ив? — спохватившись, поворачиваюсь к Юки. — Ив?.. — на мальчишеском лице отражается глубокая работа мысли. — Я не знаю. Он… Когда Таги пропал, я даже как-то… Мне больше ничего не надо знать. — Он вместе с Тагари, — киваю, прислушиваясь. — Ищите ящерку. Она где-то совсем рядом. Плюется дымом и лопочет крыльями. Она с малым. Ищите, — и, потратив пару секунд на то, чтобы определить направление, срываюсь в лес. Продираясь сквозь заросли, понимаю, что ободрал рожу, постарел, устал, и точно выпорю сегодня кого-то. Звук во влажном вечернем воздухе далеко распространяется. Еще и Бес с Юки шелестят листвой да травой где-то позади. Ориентироваться несколько сложно из-за сгущающихся сумерек, но нужную полянку удается найти достаточно быстро. Нет здесь ничего такого. Акации, папоротники, холм, и здоровая нора у его подножья, заросшая травой так, что и не разглядеть, если ближе не подойти. Ив порхает над ней из последних сил, посекундно меняет цвет и кашляет клубами дыма с тусклыми искорками. Я оказываюсь около холма быстрее, чем успеваю додумать мысль о возможных повреждениях, которые схлопотал ребенок, падая. Плюхаюсь на колени в траву и, склонившись к норе, ору вниз: — Таги! — Папа?.. — доносится еле слышный, охрипший от плача голосок, и у меня все в пятки ухает. — Ты в порядке? Где у тебя болит? — спрашиваю, стараясь сообразить, как бы так спуститься вниз. — Нигде не болит, — малый оживляется, чихнув. — Только тут темно, холодно и страшно. А еще шипит и шевелится что-то… — я чувствую, что начинаю седеть. — Забери меня отсюда. — Ты слишком быстро бегаешь, — тяжело выдыхает Бес, опираясь на мое плечо. — Ты вообще слишком быстрый. Мог бы тормознуть… — Нашли? — интересуется Юки, одергивая ободранное платье. — Ух ты, дыра! А дыра — это нора? А нора — это кролик, да, па? — Нора — это большие неприятности, — устало отвечает Бесмир вместо меня. — Это не кролик. Это местные пресмыкающиеся, пережившие боевые действия в этом районе и поколениями приспосабливающиеся к изменениям в радиационном фоне окружающей среды. — Это пиздец, — резюмирует мелкий, и на пару секунд умолкает, заглядывая во тьму. — Вы взрослые дядьки. Вы должны знать, что делать в таких случаях… — хмыкает он тихо. — Решайте. — Что делать?.. — тяжело выдыхаю я, скидывая куртку. — Вниз спускаться, — кидаю ее Бесу и, размяв пальцы, склоняюсь над норой. — Подержи. Я полез. — Ты не пролезешь, — качает головой Юки. — И куртка твоего веса не выдержит. Ты застрянешь. А какая там глубина? А вдруг тебя какое пресмыкающееся за жопу укусит? Кто тебя лечить будет? Здесь до ближайшей больницы херова сотня миль! — Отставить истерику, — морщусь, поежившись. — Я лезу. Это не обсуждается. — Ну, будем надеяться, что ты выберешься, — говорит Бес, присаживаясь на корточки около норы. — Спускайся. Я постараюсь вытащить тебя обратно, если что. Сам бы полез, но ты в плечах уже, а еще… — Да, конечно, — прерываю его бессмысленный поток слов, гаркаю вниз: — Таги, отойди от центра подальше! — и прыгаю. Ну, как прыгаю… Здесь узко и скользко, и почва осыпается под ладонями, и слишком темно, чтобы что-то разглядеть, зато приземляюсь я очень удачно. Прям задницей в какое-то змеиное гнездо. Что-то хрустит и трескается под моим весом. — Папа! — Таги, глаза которого, видимо, успели давно привыкнуть к темноте, подскочив ко мне, намертво вцепляется в штанину. — Папа, ты ушибся? — Нет, солнышко, — отзываюсь, силясь что-то разглядеть во мраке. — Сейчас попытаемся выбраться, иди сюда, — подхватываю его на руки и, запрокинув голову, вижу в дыре рожу Бесмира. — Кай, ты там живой? — вроде беспокоится он. — Не дождетесь, — морщусь и прикидываю, сможет ли Таги уцепиться хотя бы за рукав куртки. — Вытащи ребенка, пока змей не видно. — То, что их не видно, еще не значит, что их нет, — бубнит где-то наверху Юки. Бес, склонившись еще ниже, скидывает куртку в нору, а я, приподняв Тагари, говорю: — А теперь держись крепко-крепко, — и, стоит ему только вцепиться в пятнистую ткань, гаркаю: — Тяни, — ибо где-то в дальнем тоннеле начинаются странные копошения. Бес вытягивает Таги очень быстро. Я только успеваю подумать о том, как же все-таки люблю змей, когда рукав задевает волосы на макушке. — Эй, Кай, шевелись, пока она не опомнилась, — рявкает Бес, склонившись. Хватаюсь за ткань, и он тащит меня вверх. Куртка трещит по швам. Где-то внизу что-то шипит, но на поверхности удается оказаться до того, как змеюка, сообразив, что произошло, решает мной отобедать. Юки в полумраке пытается осмотреть Тагари на предмет увечий, Ив, меняя цвет, ластится поочередно к каждому из пацанов, Бес белозубо скалится дебильной улыбкой. Я выдыхаю с облегчением, прислушиваюсь к шипению и емко инструктирую: — Валим. — Там че-то шевелится, — проявляет чудеса наблюдательности Бес. — Валим, я сказал! — гаркаю, перехватываю Юки, держащего Тагари, за запястье свободной руки и, насколько это возможно в сгущающихся сумерках, срываюсь вперед с максимальной быстротой. — Эй, у меня платье за акацию зацепилось! — пыхтит малый, но скорости я не сбавляю и, слыша характерный треск, понимаю, что проблема решена. — Черт! Кружавчики на ветках остались! Ты мой наряд испортил! Кай! — Ви-и! — пытается хлопать в ладоши Таги. — Пап, а мы играем в салочки? — Да, солнышко, — огибаю очередное раскидистое дерево я. — В салочки со здоровенной плотоядной разгневанной змеей. Прекрасное завершение прекрасного дня. — Мне пора бросать курить, — тяжело дышит Бес, догоняя нас. — Эй, Кай! Кай, мать твою, подожди! Кай, там же барьер! Да не гонится она за нами уже! — и только теперь я понимаю, что выскакиваю на поляну с нашей палаткой и дотлевающими углями костра. — Откуда такая скорость на пересеченной местности?.. — обнимает акацию Бесмир. — Тьфу, бля, оно колется! — Я тапок потеряла! — капризно сообщает Юки. — Как мне ходить теперь?! — Пап, я хочу кушать и баиньки, — ноет Таги. — Я хочу водки, — тяжело выдыхаю и думаю, что лучше детям не знать, чего еще я хочу в этот самый момент. — Граммов двести пятьдесят. И в ванну. Горячую. — Ты не выберешься, — качает головой Бес. — Кто? Я? — нервный смешок срывается с губ сам собой. — Мог бы поспорить, но не расстраивайся, ванна нам в ближайшее время не светит. — Но здесь есть ручей! — оживляется Юки. — Забудь, — безапелляционно заявляю я. — Это перешло все мыслимые и немыслимые границы. Теперь от меня ни на шаг! Никогда. Без разрешения, дальше, чем на два метра, не отходить! В норы не лазить! По деревьям не лазить! Подозрительных насекомых, животных и растения не трогать! Оружие не трогать! К огню не лезть! По поляне не бегать! И даже не дышать без моего разрешения! — Таги глубоко вдыхает и зажимает нос. — Что ты делаешь? — изгибаю бровь я. — Разрешите дышать, сэр? — интересуется он, глядя на меня сквозь полумрак. — Разрешаю, — устало выдыхаю я, чувствуя, как зверски все-таки трещит чердак. — Хотя ты и так дышишь… Черт, — Тагари начинает как-то странно меняться в лице, и я постепенно понимаю… — О, нет-нет-нет, даже не думай! — но поздно, он уже вовсю ревет в голос. — Папа, ты злюка! — Охуенные методы воспитания, — склоняясь к моему плечу, полушепотом ехидничает Бесмир. — Заткни хайло, а то я тебе помогу, — предупреждаю Беса таким же полушепотом и присаживаюсь возле Таги, пока Юки в полумраке пытается выковырять колючки из пятки. — Солнышко, ну прости, я кричал не на тебя, то есть… — выдыхаю, мысленно считая до пяти, и чешу в затылке. — Черт. Я вообще не кричал ни на кого конкретно. — Ваш папа просто орал, потому что все достало, — белозубо скалится Бес. — Спасибо огромное за помощь во время диалектических затруднений, — я не язвлю, не хочу язвить, оно само прет, — но, будь так добр, заткнись, пожалуйста, и не мешай. — Заткнуться и не мешать! Есть, сэр! Нет, он явно изгаляется. Я его явно сегодня грохну и зарою под какой-нибудь акацией… Он, сука, допросится. С трудом вдыхаю, выдыхаю, мысленно считаю до пяти, пока Таги шмыгает носом, целую малого в макушку и направляюсь к костру — поддерживать пламя да заниматься тушкой убиенного зайца. Я спокоен. Дружелюбен. Терпелив. Мне просто хочется видеть, как захлебывается кровью этот наемник! Нет, я спокоен. Крови зайца на моих руках будет вполне достаточно на сегодня. Тушка, помытая и кое-как расчлененная, отправляется в походный котелок, щедро сдобренная отвратительным вином и консервированными ананасами. Я курю около костра. Юки выковыривает занозы. Таги играет с дракончиком. Бес присаживается около меня, протягивая фляжку. — Ты вроде водки хотел, — хмыкает он. — Я при детях не пью, — мотаю головой и отвожу взгляд, только теперь понимая, как же устал. Не за сегодняшний день. За последние годы. — Так в чем проблема? — пожимает плечами Бесмир. — Просто уложи их спать. Хотя… — косится сразу на Юки, после на Таги, и издает какой-то странный звук, призванный, видимо, выразить всю глубину разочарования их видом. — Отведи их к ручью вначале. Твои дети грязные, как… — задумывается ненадолго и выдыхает. — Очень грязные. Их надо искупать, так что веди. Фонарь в багажнике. А я пока за ужином присмотрю. Ну? Ступайте. — Спасибо, — не то чтобы я не злился на него, он просто бесит меня, но уже сил никаких нет это проявлять. М-да… Купаться весной в ручье — это не лучшая идея, но, так как других вариантов у меня нет, приходится довольствоваться. Таги обмываю довольно быстро, сразу растираю полотенцем и кутаю в верблюжье одеяло, так удачно обнаруженное в багажнике. Юки визжит, морщится, фыркает, дрожит, но сидит в воде, пока губы синеть не начинают. Комары зверствуют, лягушки квакают, и берег пахнет сыростью. Когда мы возвращаемся, запах тушеного зайца уже витает над стоянкой, Бес хлещет чай из кружки и курит, закинув ноги на ствол поваленного дерева. Не сказать, что заяц получился вкусным. Он жесткий и слишком сухой. Таги начинает дремать, сжимая кусочек мяса в руках. Юки горящим взглядом косится на ножи Бесмира, лежащие около кострища. Сытый дракончик дрыхнет у мелкого на плече, а Бес устало поглядывает на палатку. — Укладывай-ка их спать, — негромко говорит он, запивая отвратительный ужин содержимым своей фляжки. — Время уже недетское. Я подежурю первым. До трех. После разбужу, и ты меня сменишь. Идет? — Угу, — киваю, отбираю у Таги недоеденный ужин, обтираю ладошки мелкого салфеткой и, подхватив на руки, тащу в палатку. Юки плетется сам, зевая и мотая головой. — Полечи меня, — просит он, заползая на то самое одеяло. — Пап, — сонно начитает Таги, — расскажи сказочку про распространение галлюциногенной пыльцы, Кощея Бессмертного и группу эльфов, которая с ним боролась. — Ш-ш, спи, — шепчу я; Бес просовывает морду в палатку. — А тебе чего? Ты сказал, что дежуришь. — Я тоже хочу послушать сказочку про группу эльфов и галлюциногенную пыльцу, — усмехается он. — Кыш отсюда, — шикаю я. — Здесь дети спят. Прочь. На улицу. Тагари отключается почти мгновенно. Юки обнимает его и тоже засыпает. Ящерка фырчит сквозь сон, устроившись около затылка Таги, и только я не могу уснуть. Где-то стрекочет сверчок. Ветер тихо шелестит листвой. Негромко потрескивает хворост в костре. Сон не идет. Дело даже не в том, что я не доверяю Бесмиру. Хотя нет, именно в этом. Но и психика, видимо, за такой короткий промежуток времени успела перестроиться, получив необходимый толчок. И еще руки… Руки горят. Просто пылают, пульсируя энергией, не находящей выхода. Со мной такого не было еще никогда. Уснуть просто не получается и, поворочавшись немного, я выбираюсь наружу. — В чем дело? — хмыкает Бес негромко. — Не можешь согреться после купания в ручье? Тебе помочь? — я скептически изгибаю бровь, надеясь, что это в полной мере выразит всю глубину моего презрения; он с улыбкой протягивает фляжку. — На. Заебался так, что уснуть не можешь? Или дело вовсе не в этом, и ты просто не доверяешь мне? — Как много ты трындишь… — устало констатирую я и, отпив-таки из фляжки обжигающего горло спирта, плюхаюсь на куртку возле Беса. — Это потому что ты почти не говоришь, — улыбается он, — ну, кроме тех случаев, когда хочешь обматерить меня. — Я не хочу обматерить тебя, — склоняю голову к плечу, делаю еще один глоток и прикуриваю от тлеющей ветки. — Мне вообще проебом, — затягиваюсь и, запрокинув голову, выдыхаю, несколько секунд глядя в ночное небо. — Но я чувствую ответственность. За то, что разбил тебе рожу, — он вроде скептически хмыкает. — В общем, я разбил — я и вылечу, — делаю еще один глоток, растираю руки, зажав сигарету в уголке губ, и прикрываю глаза. — Устраивайся удобнее. Может быть неприятно. По мере того, как энергия медленно вытекает из меня, а ссадины и синяки на лице Беса начинают затягиваться и сходить, он улыбается все шире и шире, а услышав мой сдавленный выдох, и вовсе, перехватив за запястья, заставляет убрать все еще пульсирующие руки. — Так вот, как ты это сделал, — хмыкает Бес, забирает дотлевающую сигарету из моих губ и, затянувшись, отшвыривает окурок в пламя костра. — Ты не ангел. — Неужели прозрение? — мне вроде и не хочется ехидничать, но так уж получается. — Лучше поздно, чем никогда, — голова кружится, по телу разливаются теплые волны слабости, но руки все еще горят. — Ты лучше ангела, — кажется, он улыбается еще шире, хотя, казалось бы, шире некуда. — Арикиец в походе — это всегда к добру. — Да что ты говоришь?.. — мне такого действительно не говорили раньше, да раньше вообще мало кто особо радовался тому, что я не совсем человек, и слышать нечто подобное невероятно приятно, но язвительность… Это просто естественная реакция на подобное заявление по поводу твоего происхождения, если раньше ты за него только тычки и затрещины получал. — Не, серьезно, — говорит Бес, прекращая улыбаться, и отпивает из фляжки. — Вот только ты не выглядишь как арикиец. У них белые волосы и серебристые глаза, а ты и близко не такой. Потому, может, я и не догадался сразу, хотя что-то подозревал. — Может, ты не догадался, потому что я не арикиец?.. — пожимаю плечами и, забрав фляжку из его рук, делаю очередной глоток, понимая, что пространство постепенно начинает вращаться. — Я помесь. Моя мать была человеком. Отец из Красного Креста дружественных рас, помогавших Федерации во время Третьей Мировой. — И где теперь твои родители? — он спрашивает так, будто уже давно знает ответ и почти уверен в правильности своего предположения. — На том свете, — веду плечом, отпиваю еще и, прикрыв глаза, запрокидываю голову. — Их убили, когда мне было шесть. — Добрые дядя с тетей воспитали? — Бес прикуривает и прижимает фильтр к моим губам. — Казенный дом, — затягиваюсь, не открывая глаз. Темнота медленно вращается. — Я почему-то так и думал, — вероятно, Бесмир отпивает из фляжки. — Слишком ты ершистый для человека, у которого в жизни всегда все гладко было, и к детям своим относишься так… Так, как относишься. — Я не ершистый, — открываю глаза и щурюсь на пламя; хочется прилечь. — Просто темпераментный, и характер у меня херовый. Уступать не умею. Не смолчу, если знаю, что прав. А еще упрямый. И от слов своих не отрекаюсь никогда. Гремучая смесь получается, и очень своеобразная. Еще не передумал путешествовать со мной? — осматриваюсь и все-таки устраиваюсь просто на траве около костра. — Нет, — Бес усмехается криво, плюхается рядом и подпирает щеку кулаком. — Это дело чести. И от слов своих я тоже не отрекаюсь. Никогда. Шел бы ты в палатку, — он устраивается на спине и смотрит в темное небо. — Дети могут испугаться, если проснутся и не обнаружат тебя рядом, да и холодно здесь. Я подежурю до трех. — Угу, — киваю, чувствуя, как постепенно начинаю проваливаться в сон, и уже не нахожу в себе сил, чтобы подняться. — Я тут. Разбудишь.