Улыбка Фортуны

Узенькие улочки, кованые вывески, брусчатка, туман. Где-то играет музыка, и прохладный северный ветер доносит женский смех с приглушенным боем часов. Наверное, Лондон. Не знаю точно. Впереди знакомый серый плащ, знакомый силуэт, и походка знакомая. И я стараюсь поспевать за обладателем этой походки, но он то и дело исчезает в облаках тумана да пара. — Аки, — дыхание сбивается; где-то фоном мелькает мысль, что пора бросать курить. — Акира, стой! Он не сбавляет шаг, кажется, только быстрее припускается вперед, заслышав мой голос. На душе делается как-то до странного мерзко. Мне не нравится созерцать его спину. Совсем не нравится. Я всю жизнь только то и делаю, что смотрю, как Аки уходит от меня. Осознанно, хладнокровно наблюдаю этот процесс. А он всегда оставляет шанс догнать, всякий раз, когда уходит. Вперед или от меня — без разницы. Я вроде и догоняю его, образно говоря, но ухватить за руку не получается, как бы ни старался. Настигаю-таки Акиру, и, поймав за плечо, круто разворачиваю, впечатывая лопатками в стену. Фуражка падает на асфальт. Холодный и влажный лондонский ветер играет прядями светлых волос. Непривычно широкая ладонь, затянутая в кожаную перчатку, касается моего плеча. Охуело смотрю перед собой, и не могу ничего понять. Бесмир белозубо улыбается и молчит, а откуда-то из темноты переулка доносится знакомый переливчатый смех. — Бедный-бедный Кай… — отвратительно ехидничает Аки. — Ты начинаешь путать мужиков, — и мелькает тенью в соседний проулок. — Аки, стой! — успеваю крикнуть, и порываюсь уже броситься за ним, но Бес перехватывает меня за запястья, удерживая. — Живым не место рядом с мертвыми, — говорит очень спокойно, не позволяя и шага ступить брыкающемуся и сопротивляющемуся мне. — Отпусти его, Кай. Он свой выбор сделал. — Пусти, — шиплю я, стараясь высвободить свои запястья из хватки Бесмира. — Отпусти, я сказал. Аки! — ору в сторону проулка. — Акира! — Кай, — он притягивает меня ближе, не позволяя увернуться, и промозглая лондонская ночь кажется уже не такой холодной; я инстинктивно тянусь к теплу. — Кай, перестань. Это всего лишь сон, — меня подкидывает, вернее, точно подкинуло бы, если бы кто-то не удерживал. — Просто сон, — шепчет Бес на ухо. — Проснись. — Я не сплю, — отзываюсь охрипшим голосом, стараюсь проморгаться, и, лишь спустя несколько секунд понимаю, что как-то слишком тепло под открытым небом. Бахрома покрывала щекочет подбородок. Высокий купол темного неба, раскинувшегося над головой, сияет мириадами звезд. Бес лежит слишком близко. Почти непозволительно. — Ты зачем покрывало притащил? — сев в траве и запустив пальцы во всколоченные волосы, интересуюсь, чувствуя, как сон постепенно отпускает. — Так холодно ж, — хмыкает Бесмир. — Хорош метаться. Ляг уже. Ни поспать, ни отдохнуть. Ты лягаешься, кстати. — А ты еще и спать тут собирался?! — шепотом возмущаюсь я. — Ты же должен дежурить! — Незачем, — пожимает плечами он и, перехватив за запястье, старается уложить меня на прежнее место. — Что еще за чушь? — шиплю я. — С нами дети, между прочим! А если система полетит? А если батареи накроются?! — Батареи тянут нормально, — зевает Бес. — Я проверял. До семи утра будет работать без перебоев. Барьер продержится, а там солнце взойдет, если что. Хорош панику разводить. Ложись. — Чего это ты сюда прикатился, да еще так близко? — продолжаю возмущаться я, что правда, не так рьяно, и инстинктивно отползаю немного. — А куда мне катиться? — искренне недоумевает он; ответ так и просится, но мне удается смолчать. — В палатку не полезешь. Брезентом шуршать — разбудить детей. А одеяло только одно. И ты теплый. Хватит психовать. Ложись, — Бес тянет на себя, и я, выдохнув, плюхаюсь на траву рядом. Почти на траву. Под головой чужая куртка. — Я орал? — через пару минут молчаливых копошений, решаю все-таки выяснить. — И так можно сказать, — мгновенно отзывается Бесмир, силясь закинуть руку мне на плечо; я ухожу от прикосновения инстинктивно. — Ты звал кого-то. Расскажешь, кто тебе снился? — Нет, — морщусь, как от пощечины. — О покойниках — либо хорошо, либо ничего. Стало быть, ничего. — Вы служили вместе, — оживляется Бес, пытаясь прижаться теснее. Я отодвигаюсь. — Дружили в приюте, — веду плечом, сажусь, по-турецки скрещивая ноги, и закуриваю. Все, выспался, бля. — А потом вместе служили? — Бесмир больше утверждает, чем спрашивает, и, извернувшись, упирается затылком в мое бедро. — И он погиб, да? — пытливо вглядывается в глаза, и я не знаю, куда деваться от этого взгляда; без того холодно, а делается еще и неуютно. — У тебя на руках, — он знает, что делает, ждет реакции, но не дождется; я лишь криво усмехаюсь в глубине души, на лице не отражается ни единой эмоции. — И тебе снится один и тот же кошмар. Каждую ночь. — Нет, — говорю легко, будто и не о себе вовсе, и не об Акире. — Кошмары разные. Аки один и тот же. — Поговорим? — забирает из моих пальцев сигарету и, затянувшись, отбрасывает на дотлевающие угли костра. — Отбой, Бес, — качаю головой, изворачиваюсь, убирая ногу, так что он ощутимо прикладывается затылком об землю, и плюхаюсь на прежнее место. — Почему ты не хочешь говорить? — искренне недоумевает Бесмир, даже склоняется надо мной, почти нависает, и это морально давит. — Выскажись — станет легче. — Не станет, — увеличиваю расстояние между нами, почти скатываясь в непримятую траву. — Умолкни и спи, — теплая ткань соскальзывает с плеч, и от промозглого ночного ветра хочется поежиться. — И покрывалом поделись, — тяну на себя край, но Бес не отпускает — специально тащит на себя, и мы оказываемся вплотную друг к другу. Кажется, я лопатками чувствую даже через два слоя ткани, как бьется его сердце. — Холодно, — Бесмир дышит мне в затылок, — а ты теплый. Успокойся и спи. Ничего я тебе не сделаю. Когда ты пытался поколотить меня… — вроде бы задумывается ненадолго, глухо фыркает и будто головой мотает. — Черт, я несерьезно, Кай. Это было просто так, чтобы посмотреть на твою реакцию. Чисто прикола ради. — Хороши приколы. — Ну, пошутил неудачно, — или очень удачно, ты, может, даже сам еще не догадываешься насколько удачно. — Извини. — Ты просто проверял меня, — веду плечом я. — Дурацкая игра в морской бой, — ассоциация как-то сама собой всплывает. — И, вот интересно, узнал для себя что-то новое? — Нет. — Уверен? — Абсолютно. — А вот я думаю, ты врешь. Отбой, Бес. Отрубаюсь я почти мгновенно, и снится мне какой-то бред. Снятся совсем молодые отец с матерью, которых я почти не помню. Снится Шанита и Рада в белом кружевном платье со вставками из серебристой парчи. Рада истерит, вопит, носится по дому и ведет себя совершенно недостойно звания офицера. Шанита бегает за ней, пытаясь успокоить трясущуюся беременную дочь. Мой отец меланхолично курит, прислонившись спиной к колонне и перекинув длиннющую копну серебристых волос через левое плечо. В черном костюме он выглядит странно и непривычно. Дико даже как-то. Мама в бледно-сиреневом платье, молодая, невероятно красивая и немного нервничающая, пытается успокоить одновременно Раду и Шаниту, а заодно и себя. И только я не понимаю, какого черта тут происходит. Народ внизу начинает собираться, постепенно поднимается шум, музыканты, судя по всему, успевают выпить, а я не могу понять, что тут творится. Не могу, пока мама не подходит ко мне. — Кирюша, надо поговорить, — давно забытое имя неприятно режет слух; мама тепло улыбается, отводя меня к балкону, пока Шанита капает Раде в стакан какую-то дрянь. — Аки не выходит на связь. Думаю, он… Как бы это сказать так?.. Решил в последний момент все переиграть. — Как переиграть? — я чувствую, как мне начинает дурнеть. — Зачем переиграть? — Ну, знаешь, он никогда жениться не хотел… — задумчиво тянет она. — И я его прекрасно понимаю, — наверное, слишком горячо отзываюсь, потому что мама изгибает бровь и странно усмехается. — Я б тоже не хотел. — Сынок, такое дело… — вроде бы заминается она, и где-то на задворках подсознания мелькает мысль, что как-то не так, неправильно. — Гости собрались, невеста уже на приличном сроке, и ей нельзя нервничать… — К чему ты клонишь, мама? — эта ситуация нравится мне все меньше и меньше. — Надевай, наверное, костюм жениха, Кирюша, — хлопает меня по плечу она, кивая своим мыслям. — Кто знает, может, это судьба. Уедешь после свадьбы с нами, и все будем жить спокойно и счастливо. Оно и к лучшему, я думаю. — Что — к лучшему?! — начинаю закипать я, чувствуя, как дикий ужас своими холодными и липкими лапами, раздирая грудную клетку, сминает все внутренности. — Что к лучшему?! Вы что, одурели тут все?! Я не хочу жениться на Раде! Я не хочу жениться вообще! Это не моя свадьба! Не моя невеста! Не мой не родившийся ребенок! Отстаньте от меня! Я вообще гей! — Не ври, сынок, — качая головой, ласково улыбается мама. — Да при чем тут это?! — стойкое желание разнести здесь все к чертям растет с каждым мгновением. — Ладно, хорошо, не гей я, но Рада меня не интересует! И ребенок этот не мой, и невеста она не моя, и не хочу я! Я никуда с вами не полечу! И к алтарю я с ней не пойду! Почему это я должен… — Ну, я подумала, так как вы с Акирой всегда были чрезвычайно близки, и ты отчасти виноват в том, что он смылся… — задумчиво тянет мама, не позволяя мне договорить. — В общем, ты просто обязан занять его место, как лучший друг жениха. Вы это все затеяли вместе, так что теперь… — Что теперь?! — мне не хочется орать на нее, просто так получается. — Что мы затеяли??? Я к этому никакого отношения не имею! Не мне приспичило создавать семью! Не мне ребенка завести захотелось! Я говорил ему, я сотню раз ему объяснял, что, при нашей работе, семья — это форменный суицид! Будь ты хоть тысячу раз универсальным солдатом, почти непобедимым, семья — это слабое место! То, благодаря чему на тебя всегда сумеют надавить! Ребенок, и женщина, этого ребенка тебе родившая — это огромная ответственность! Никто не может быть уверен на сто процентов, что, при такой работе, всегда сумеет защитить их! Я говорил Аки! Но он не послушал меня! Он никогда меня не слушает! Ему вечно надо что-то отчебучить, а потом подумать только! Почему я всегда должен разгребать его помойку?! Это не мой ребенок, не моя невеста и не моя свадьба! Оставьте меня в покое! — Кай! Кай, проснись! — Юки трясет за плечи, и меня на месте подкидывает. Сажусь на траве и ошалело осматриваюсь, прижимая к груди куртку. Над головой ясное синее небо с редкими островками белых облаков. Ни палатки нет, ни кострища, и все манатки, валявшиеся по периметру, надежно запихнуты в багажник, который Бес едва умудряется захлопнуть. Таги играет с ящеркой в траве. Ни мамы нет, ни беременной Рады, ни чужой свадьбы, на которой мне предстоит стать женихом. — Кай, — малый присаживается на корточки рядом и легонько тормошит меня за плечи. — Кай. Кай, ну скажи что-то, — просит совсем жалобно, а я никак не могу рамсы собрать; сердце под кадыком колотится. — Кай, — у него такая мордашка, будто он сейчас заплачет, и я хочу сказать ему, что все нормально, все в порядке, но не удается и слова вымолвить. — Ну, Кай, ну, Мельхиор, ну ты чего? Кирилл! — шикает он, и это все-таки заставляет меня понять, в какой реальности я нахожусь. — Порядок, — выдыхаю, сгибаюсь пополам и утыкаюсь лбом в колени. — Порядок, Юки. — Эй, посмотри на меня, — не сдается он, продолжая тормошить, и мне приходится взглянуть на него. — Тебе что, опять Аки снился? — Хуже, — отзываюсь, качая головой и прикрывая глаза. — Мне снилась Рада и… Неважно. В основном она. — Послушай, ты не виноват в том, что произошло, — мелкий плюхается задницей просто в траву, покрытую холодной росой, ежится и, прикурив, протягивает мне сигарету. — Они вместе приняли то решение, вместе воплотили задуманное в жизнь. Они знали, что в итоге умрут вместе, и не факт, что нескоро, но их это не остановило. Ты пытался их вразумить, но это было бы не под силу никому, даже тебе. Нельзя смешивать такую работу и личное, — тянет, задумчиво глядя в небо, а мне хочется усмехнуться, потому что уж я-то знаю, как он ошибается сейчас. — С тем, кого любишь, в бой ходить нельзя. Они все знали сами, и ты ничего изменить не мог, так что завязывай жрать себя еще и за это. Иногда я даже думаю, что это судьба. — Хорош тут умничать, — сделав пару затяжек, наконец-таки умудряюсь сказать хоть что-то связное, и голос почти даже не походит на воронье карканье. — Я в судьбу не верю, и тебе не советую. — Да знаю я, — улыбается он. — Все на судьбу валят только слабаки, а сильные люди всегда готовы нести ответственность за принятые решения и последствия этих решений. Ты хорошо меня учил. Вот только я пока не такой сильный, как ты. Дай мне лет десять, и, когда увидишь меня на сцене в шикарном платье, расшитом золотом, сияющим под прожекторами какого-нибудь обалденно крутого театра, поймешь, что все это не прошло даром, — мне совершенно не смешно, но от осознания абсурдности всего, им сказанного, глухие какие-то полуистеричные смешки срываются с губ сами собой. — О, нормально, сработало-таки! — довольно улыбается Юки, чуть ли в ладоши не хлопая. — Ты переключился. Попускает? — Че, шок шоком? — мотнув головой, вопрошаю, заставив себя выровнять дыхание. — Ага, — улыбается малый. — Тебе б побриться, па, а то ты на заросшего взлохмаченного бомжа похож, под мостом ночевавшего. — Какая милая юная леди, — подходя ближе, заключает Бес, прислоняясь спиной к стволу акации. — Кай, шевелись, я хочу выдвинуться до солнцепека, — присаживается на корточки и резко меняется в лице. — О, бля! О, пардон, миледи, — вроде спохватывается, покосившись на Юки, и снова переводит охуелый взгляд на меня. — Эт че, я тебя так? — тянется к ноющей ссадине на скуле, но я легко ухожу от прикосновения. — Это бревнышко вчера, а не ты, — выдыхаю дым и, затушив окурок, заталкиваю под мох. — Если б не оно, харя моя была б красивше. — Кай… — я аж рот приоткрываю от удивления, понимая: он смущается. — Я это… — Бес смущается? Да это пиздец какой-то! — В общем, я и не думал, что так тебя… Короче, не хотел я, что ли. — Все, замяли, — морщусь и поднимаюсь на ноги. — Херня все, — да, вот все у меня и ноет… — Бывало хуже, — ни словом не пизжу — хуже бывало. — Может, это… — если он продолжит так изъясняться, я кого-то сегодня точно прикопаю под акацией. — Йодика, зеленочки, спиртика, марли — не?.. — Может, ты… — вовремя торможу себя, кашлянув, — оставишь меня в покое? — потягиваюсь, хрустнув суставами, и понимаю, что не все так паскудно. — Как надумаю подыхать, я обязательно сообщу об этом, а до тех пор прошу не носиться со мной — не хрустальный, — выдыхаю и, развернувшись, направляюсь в сторону ручья. — Юки, следить за Тагари. — Есть, сэр! — доносится мне вслед. — Он у вас всегда злой такой?.. — Не всегда. Бывает еще хуже… Ебало мое, расплывчато отражающееся в водоеме, не то чтоб печалит, но выглядит жутковато. Помятое, опухшее, радующее разнообразием оттенков фиолетового и бурого, а также пятнами запекшейся крови. Да, ебать, ангел, как же иначе… На то, чтобы побриться при помощи ножа, у меня уходит минут пятнадцать. Мышцы ноют так, что ни на корточки не присесть, ни рукой нормально не шевельнуть. На затылке шишка, под глазом пездюль, разбитая губа, пока бреюсь, успевает лопнуть и снова начинает кровоточить. Холодная вода поутру бодрит неимоверно, но я ни грамма не жалею, что решаю искупнуться. По крайней мере, просыпаюсь в рекордные сроки, и всякая хуйня в голову лезть прекращает. Пока дети завтракают, мы с Бесом молча курим, прислонившись плечом к плечу. И это так странно, так непривычно. Я очень болезненно переношу вторжение посторонних людей в мое личное пространство. Нервная система быстрее здравого смысла срабатывает. Как правило. Но с Бесмиром все иначе. Почему-то он не воспринимается как чужой. Выдвигаемся мы в восьмом часу, и, судя по довольной физиономии наемника, его все устраивает. Таги мирно играет с ящеркой на заднем сидении. Юки что-то читает и тихонько ржет, ибо девичьим смехом это никак не назвать. Я изучаю карту и иногда поглядываю на густую зелень, мелькающую за окнами. Ничто не предвещает беды. В полдень останавливаемся покормить детей и размять ноги. Выбравшись из машины, я прислушиваюсь и принюхиваюсь, всего на миг прикрыв глаза. Здесь воздух более разреженный, горько-сладко и настолько сильно пахнет хвоей, что Юки с непривычки кашляет, а мне просто трудно дышать. Вокруг только лиственницы да сосны, нет больше никаких акаций, лишь какие-то серебристо-седые колючие деревца, напоминающие маслины, виднеются меж насыщенно-зеленой хвои. Мох под ногами мягкий и пушистый, и мгновенно приминается под весом. Кругом зеленеют папоротники, около которых вьется мелкая мошка. Жарко. Бес утирается арафаткой и, закурив, поглядывает на меня, странно лыбясь. Таги носится по поляне, гоняясь за дракончиком, скачущим по папоротникам. Юки плюхается на поросшее мхом бревно и распрямляет ноги. Я, скинув куртку, повязываю вокруг бедер. — Тебе тут нравится, — утверждает Бес, неотступно следуя за мной, пока собираю хворост по полянке. — Здесь нет людей, и тихо, — пожимаю плечами, выпрямляясь, и, круто развернувшись, сталкиваюсь с ним взглядом. — Куда ты смотришь? — Я думаю, ты заблуждаешься, — напрочь игнорирует мой вопрос он, и я перевожу взгляд на мох, но ничего, кроме наших следов не вижу. — Ты что-то заметил? — хмурюсь, прислушиваясь. — Нет, просто мне кажется, что у этих лиственниц есть глаза, — добродушно скалясь, хмыкает он. — А мне кажется, что у тебя буйным цветом расцвела паранойя, хоть уже и не сезон… — я не хочу язвить, оно как-то само. Тяжело выдыхаю и продолжаю собирать хворост, не слыша никаких посторонних шумов. Вообще. В принципе. — Сколько лет ты уже на гражданке? — Бес переключается без предпосылок. — Это имеет какое-то значение? — морщусь так, будто зубы все разом заныли. — У тебя инстинкты притупились, — хмыкает он позади, а я буквально чувствую этот чертов взгляд, и стремительно разворачиваюсь. — Они такими и были, потому что я не служил, — чеканю и хмурюсь. — Куда ты пялишься все время? — Тебе платформы не давят? — криво усмехается он, и до меня доходит. — Что-то мне подсказывает, что давят-таки… Только головой качаю, и ухожу разводить костер. Как, ну вот как он может так раздражать всего парой предложений?! Как капающий кран в ванной. Наконец-то я понял, что именно мне напоминает общение с ним — состояние, когда посреди ночи лежишь в постели и не можешь уснуть, а где-то капает кран или тикают допотопные часы. Это бесит по нарастающей. Просто бесит. Разогреваю детям рис с мясом, зарываю пустые консервные банки под сосной и, наблюдая, как мелочь с аппетитом поглощает пищу, мечтаю только о чашке кофе. Нормального человеческого кофе, а не растворимой дряни из пакетов. Бес, судя по всему, не мечтает ни о чем, и думает, что я думаю, что он дремлет. Вот только темп дыхания не меняется совершенно. Нас так просто не наебешь. Пока Юки закапывает кострище, подхожу к Бесмиру и легонько пинаю его по щиколотке. Он не вздрагивает, но приоткрывает один глаз. — Чуешь, ветер переменился? — сообщает меланхолично, закрывая его обратно. — Ну и? — хмурюсь, присаживаясь на корточки. — Чем пахнет? — спрашивает, так и не открывая глаз. — Хвоей, сыростью, грибами и лесом, — отвечаю, чуть подумав. — Неправильно, — усмехается Бес. — Лошадьми, дымом и кровью. — Дым от костра, кровью, допустим, пахнет от меня, а лошадьми… — специально принюхиваюсь, и даже ладонь к земле прижимаю, но вибрации не чувствую. — Нет здесь никаких лошадей. А у тебя слишком хорошее обоняние. Ничего не хочешь сказать мне? — Ты про кровь? — усмехается он и резко подается вперед, сверкая глазами. — А может, я из проекта «200». — Не может, — отрезаю я. — Если бы ты имел хоть какое-то отношение к нему, у тебя наблюдалась бы острая непереносимость ультрафиолета, повышенная регенерация и, по-простому говоря, жажда крови. Вплоть до потери самоконтроля. Голод, который обычной пищей не утолить. А еще на тебя была бы объявлена охота, и тебя бы грохнули давно. Солдат, участвовавших в этом проекте, не осталось в живых, так что сверкающими глазами и маниакальным оскалом меня не испугать. Подъем. Отбываем. — Откуда ты так хорошо осведомлен об этом проекте? — хмыкает Бес, когда мы устраиваемся в салоне. — У меня был один знакомый доктор, во всем этом участвовавший, — отвечаю легко, и только после прикусываю жало, понимая, что сморозил. — Генетик? — криво, чрезвычайно довольно ухмыляется Бес. — Патологоанатом, — таким замогильным голосом отвечаю, что самому неуютно делается. — Давай убираться отсюда. Примерно полчаса Беса не слышно. Вообще. Совершенно. Полагаю, он пытается сопоставить факты и осмыслить поступившую информацию. И мне не нравится это. Таращусь на густую зелень, погруженный в свои невеселые мысли. Думаю, что наговорил лишнего, и не сразу замечаю ярко-алое пятно, мелькнувшее на дороге. Бесмир его замечает тоже далеко не сразу. Мы реагируем одновременно, но слишком поздно, как мне кажется. — Тормози! — гаркаю, чувствуя, как начинаю седеть. — Твою мать! — воет Бес, и, до того, как все закручивается, трещит, гремит да скрежещет, а дети начинают визжать, я успеваю подумать, что нам пиздец. Всем пиздец: мальчишкам на заднем сидении, Бесмиру, мне, и тому пацаненку, что мелькнул перед машиной — всем нам.