Улыбка Фортуны

Мерный звон в ушах постепенно стихает, вместе с ним гаснет и мерцание близких звезд, а может, кнопок приборной панели — не знаю точно, не могу разобрать. Солоноватый, тяжелый и вязкий запах теплой крови заполняет салон, въедаясь в обшивку. Бортовой компьютер пищит о повреждениях. Ремень безопасности так давит на грудь, что не вдохнуть. Непослушными пальцами нащупываю нож и, даже не пытаясь расстегнуть, перерезаю тугие ленты. От глотка кислорода ноющий грудак и вовсе обжигает. Запускаю дрожащие пальцы в мокрые липкие волосы и криво усмехаюсь, чувствуя на губах солоноватый металлический привкус. Че, охуенно. Снова встряли. Стираю ладонями теплые багровые ручейки, заливающие рожу, кончиком языка пересчитываю зубы и выдыхаю. Способность соображать возвращается крайне медленно, но возвращается. Таги на заднем сидении всхлипывает. Ящерка кашляет дымом и шипит. Юки шуршит юбкой. Бес запястьем стирает с разбитого лба кровь, заливающую глаза, бросает короткий взгляд на меня и хмыкает. Мы с наемником спрашивает одновременно: — Все живы? — у него хриплый, непривычно низкий голос. — Все целы? — мой вообще на воронье карканье смахивает. — Да, — дети отзываются синхронно. Я решаю убедиться, перегибаюсь через спинку сидения и тянусь к мелким. У Юки по виску стекает тонкая алая струйка. Платье справа на груди медленно, но верно обагряется. На трясущемся Таги ни царапинки. — Кай, — старшенький протягивает руку, дрожащими пальцами стирая кровь с моей брови, — очень больно? — Жить буду, — отмахиваюсь и, поймав в ладони его мордашку, поворачиваю так, чтобы разглядеть ссадину. — Пап, — зовет Таги, ерзая на сидении. — Папочка, а мы попали в сказку про Снежную королеву? — признаться честно, я понятия не имею, о чем этот ребенок. — Мы в жопе, Кай, — глухо оповещает Бес, и, только теперь, переведя взгляд за окно, я начинаю соображать, о чем спрашивал Тагари. Разбойники. Их десятка два, наверное. Может, больше. Кто-то одет в черные или синие кафтаны, кто-то в выцветшие, надо полагать, когда-то коричневые халаты, а кто-то и вовсе напоминает своим видом то ли оборванных цыган, то ли пиратов — не тех, которых в легендах малюют, настоящих: потрепанных, ободранных, в потасканных, истрепавшихся бриджах и рваных футболках неопределимого цвета, загорелых, босых. Все они вооружены, кто мечом, кто луком, и выглядят щуплыми, но жилистыми. — Кай, — зовет Бесмир, и я киваю своим мыслям. — Справимся, — отвечаю на незаданный вопрос. — Я с вами, — подает голос Юки, протягивает Бесу его мечи, после задирает юбку и, ухмыльнувшись, извлекает из ножен пару ножей, подаренных Жаклин. — Говорила же, что они пригодятся. — Мы стараемся никого не убивать, Юки, — напоминаю я на всякий случай. — Ты же не позволишь девчонке драться? — скептически изгибает бровь Бесмир. — Эта девчонка, может, дерется лучше, чем ты, дядя, — зло хохотнув, отзывается малый своим привычным, совершенно не писклявым голосом, стащив резинку с запястья, стягивает волосы в тугой пучок на затылке, и скалится совсем не по-девичьи. — Надерем им задницы, мужики! — Я не хотел огорчать тебя, сынок, — качает головой Бес, криво ухмыляясь, — но ты слишком часто выходишь из образа. — Хорош трындеть, папаша, — ехидничает он, а я успеваю подумать, что, в другой ситуации, за такое и по роже отхватить можно. — Они кольцо смыкают. — Таги, солнышко, сиди тихонько, — негромко прошу, перегнувшись через сидение, выдыхаю и распахиваю дверь. Нас всего трое — два раненных бойца и один ребенок. Против банды из двадцати человек. Хуйня, конечно. Мы справимся. — Тот мелкий сукин сын в красной сорочке мой, — скалится Юки злобно, кивнув на того самого пацана, из-за которого мы и слетели с дороги. — Не убивать, — напоминаю на всякий случай и, выдохнув, шагаю из салона в ослепительно-яркие солнечные лучи. С нас, по большому счету, и взять-то нечего. Развалюха наша кочевникам не сдалась, они предпочитают лошадей. Карт и налички у нас немного. Все, представляющее хоть какую-то ценность — это оружие Беса. Хорошее, качественное оружие, да, дорогое. И… Мы сами. Потому стрелять они не станут — и это даже не вопрос. Самих себя лишать прибыли?.. А зачем? Да, мы все сейчас не очень товарного вида, но это ведь поправимо. Если подлатать, подлечить, как товар, на невольничьем рынке с молотка пойдем. Но я смутно представляю себя гладиатором на арене или постельной игрушкой в чьих-то покоях — не с моим характером. Да и Юки для этого не сгодится — больно спесивый. Путешествовать до черного рынка в Пинанге в флакон-контейнерах я не хочу, и детей своих на органы пустить не позволю. Потому драться. До последнего вздоха. До последней капли крови. Прохладные рукоятки ложатся в ладони привычно, так удобно и знакомо, что кажется, даже дышать легче становится. Тяжесть оружия в руках успокаивает. Медленно, чертовски медленно обхожу машину, попутно прикидывая, подсчитывая противников, и, оказавшись спиной к спине с Бесмиром, тихо выдыхаю. Непривычно. Странно. Не тот человек. Рост не тот, комплекция, движения — все чужое. Но выбирать не приходится. С полминуты мы прицениваемся. Разбойники смотрят на нас. Мы с Бесом присматриваемся к противникам. Я успеваю одной рукой завернуть Юки так, что он оказывается почти вдавленным в капот и прикрытым мной с Бесмиром. Хорошо, что понимает все сразу и не дергается. Тишина в лесу гробовая, будто даже ветра нет. Мне кажется, я лопатками чувствую мерное, ровное сердцебиение наемника. Живая стена из разбойников расступается почти бесшумно, надо полагать, пропуская вперед атамана, и, когда он делает шаг к центру поляны, мне едва удается скрыть усмешку. Пацан. Совсем ребенок. Как он этими головорезами управляет — тайна, покрытая мраком. Ему, может, лет семнадцать от силы. Взъерошенные прядки темных волос обкромсаны неровно, и прикрывают узкие плечи только местами. На лбу темно-зеленая повязка из косынки, чтобы пот глаза не заливал. Яркий шрам пересекает левую бровь, щеку, и уходит к скуле. Затертые камуфляжные брюки с белой рубашкой на пацане выглядят нелепо, будто велики ему, как минимум, на размер, да и берцы кажутся слишком тяжелыми. Не понимаю, почему, но что-то в его образе не так, не стыкуется, и никак не удается сообразить, что именно. Не удается, но тут мальчишка делает вдох и, криво ухмыльнувшись, отчего рожа становится совсем бандитской, произносит женским голосом: — Меня зовут Джин, путники. И вы сейчас находитесь на моей земле. Чтобы беспрепятственно пересечь этот лес, нужно было уплатить пошлину, чего вы не сделали. Теперь вы окружены, шансов нет. Но у вас есть два варианта. Вариант первый: вы сложите оружие, проследуете с нами — и никто не пострадает. Вариант второй: вы попытаетесь сопротивляться, будет много крови, сломанных костей и прочих ненужных увечий — и вы все равно проследуете с нами. Так какой вариант вы выбираете? — Детка, — по голосу слышно, что Бесмир усмехается, — ты действительно думаешь, что я сдамся? Без боя? Девчонке? — Вы выбрали неправильный вариант, господа, — качает головой маленькая атаманша и, круто развернувшись, уходит, бросая только: — Взять их. Это не схватка, не честный бой, а банальная кровавая драка, лишенная всякого стиля и достоинства. Разбойники бросаются всей сворой, и тут уже не до стиля становится. Все обращается здоровенным клубком человеческих тел, и не разобрать в нем толком, кто кому по морде съездил, кому сам ты в зубы локтем дал, и кто приласкал тебя рожей об капот. Звенят скрещиваемые клинки, Бес раскидывает противников, кажется, слишком легко, что и немудрено. Он значительно превосходит их в росте и весе, но они численностью и скоростью давят. Юки умудряется как-то прошмыгнуть вперед, и я замечаю это, только когда он со знанием дела и недюжинным рвением уже колотит того самого пацана, который совсем недавно выскочил чуть ли не под колеса. Малый, несмотря на неудобную одежду, двигается быстро, легко, просчитывая движения противника, и, изловчившись, одним точным ударом отправляет паренька отдыхать в ближайший куст. Я, засмотревшись на Юки, не успеваю среагировать вовремя, ставлю блок, ухожу от удара, ухитряюсь полоснуть одному из нападающих по роже так, что кровь сразу же глаза заливает. И в этот момент мне прилетает по затылку, да с такой силой, что даже мерцающих звезд не ловлю. Только вспышка яркого света, испуганное «Па!» Юки, звон клинков, тонущий в оглушительном беззвучии, и тьма. Очухиваюсь я медленно и мучительно, как от наркоза отхожу. Голова кажется тяжелой, словно свинцом налита, и гудит так, что зубами проскрежетать хочется. Дышать трудно. Тошнота к горлу подкатывает. Запястья ноют, но не немеют, значит, связали меня со знанием дела, чтобы товар не повредить. Другая веревка давит поперек груди, и, выдохнув, я заставляю себя все-таки открыть глаза. Картинка окружающего пространства больше напоминает огромное яркое пятно, и лишь постепенно четкость зрения возвращается. Выдыхаю и запрокидываю голову. Очень хорошо. Просто заебись. Сосна. Меня привязали к сосне в центре лагеря, раскинувшегося кругом по поляне. Юрты, лошади, костер чуть поодаль… Очень славно. Мыслью лупит по затылку так, что даже головная боль проходит. О, бля, дети! Резко подаюсь вперед и давлюсь вдохом. Веревка тут же ощутимо впивается в кожу даже через несколько слоев ткани. — Кай, — Бес зовет хрипловато откуда-то с противоположной стороны этой огромной сосны. — Кай, ты как? Сильно перепало? — Нормально, — откашлявшись, отзываюсь глухо. — Дети где? — Здесь, па, — подает голос Юки от сосны, ствол которой и не разглядеть за кустами. — Не волнуйся, Таги в полном порядке. — Ты цел? Травмы есть? — беспокойство так и жрет, изнутри поднимаясь липкой холодной волной. — Они ничего тебе не сделали? — Не, только по роже выписали, — весело оповещает малый. — Нормально все, Кай. До свадьбы заживет. — Цыц! Не шуметь! — с ужасным акцентом рявкает один из кочевников, до этого так мирно дремавший у камня, что я его даже не заметил. Тяжело выдыхаю и пытаюсь прикинуть, где мы находимся. По идее, третий час, может, больше, а солнца за тучами не видно, и так сразу не определить даже приблизительно. Разбойники копошатся у костра, откуда тянет дымом и кровью. Кто-то чистит оружие, кто-то таскает хворост и воду. Совсем малых детей здесь нет, женщин немного. Подфартило же нам, черт возьми. Здорово вляпались. Лучше бы, так некуда. Прикрываю глаза и, запрокинув голову, сижу так несколько минут. Пульсирующая боль от затылка волнами медленно растекается по всему телу. Тошнота никак не проходит, и уж больно мне это состояние что-то напоминает, да только верить не хочется. Не вовремя, отлеживаться некогда. Пару раз глубоко вдыхаю, чтобы справиться с приступом тошноты, и, когда уже вроде начинает попускать, понимаю, что ладони пульсируют. Просто горят рвущейся наружу энергией. Бес с той стороны дерева глухо стонет и скрежещет зубами. — Что сломали? — облизывая тонкую корку запекшейся крови с губ, хрипло осведомляюсь я. — Откуда знаешь, что сломали? — вроде удивляется он. — Знаю, — мне дышать тяжело, руки пылают, и на ту сторону тянет с такой силой, что, кажется, еще немного, совсем чуть-чуть — и веревки зубами грызть буду. — Не перелом это, наверное, — Бесмир говорит показательно спокойно, но я-то чувствую, что ему больно. — Вывих. Может, ушиб. — Посинела? — спрашиваю, прикрыв глаза; руки жжет, как от раскаленных углей. — Кто? — удивляется он еще больше. — Хорош дурака валять, — шикаю я. — Рука посинела? Левая. Запястье болит. Пошевелить можешь? — Ты экстрасенс? — полушепотом спрашивает Бес. — Ты придурок? — начинаю закипать, и приходится губу прикусить, чтобы хоть как-то держать связь с реальностью. — Не существует экстрасенсов никаких! Это просто… — Но ты же видишь, — по голосу слышно, что он улыбается. — Это другое, — мотаю головой, чтобы отогнать наваждение и избавиться от черных кругов перед глазами. — Я чувствую. Запястье ноет. Сильно. Но это не моя боль. Она твоя. Я не могу сказать точно. — С тобой такого еще не бывало? — кажется, он изумляется еще больше, хотя, казалось бы, больше некуда. — Нет, это впервые, — признаюсь почему-то с неохотой. — Ощущение такое, будто сдохну, в собственном пламени сгорю, если не полечу тебя прямо сейчас. Идиотизм какой-то. — Удивительное создание, — он говорит это таким тоном, словно умиляется, и тошнота моя усиливается. — Я нравлюсь тебе? — переключается без предпосылок; меня словно кипятком обдает. — Ты сдурел, бля?! — потише бы надо, жаль, понимаю это слишком поздно; наш надзиратель вздрагивает, осматривается, приподняв шапку, натянутую на глаза, выдыхает и снова устраивается в прежней позе. — Ну, а как тогда объяснить еще такое беспокойство? — ухмыляется Бес по ту сторону сосны. — Ты придурок, — зло шепчу я. — Это не зависит от моих чувств. Организм каким-то непостижимым образом сам выбирает жертву… — заминаюсь, тяжело выдыхая, — то есть пациента, конечно, пациента. Я не могу это контролировать, меня не учили. Иногда даже самым близким людям помочь не получается, потому что эта херня, живущая во мне, считает, будто они не нужны, а ты чушь какую-то несешь! — После ссоры, — хмыкает Бес. — Так ведь? А ты говоришь, от чувств не зависит. Я нравлюсь тебе. — Да мне прибить тебя перманентно хочется! — признаюсь под напором раздражения. — Сейчас — особенно. — Я нравлюсь тебе, — упрямо и крайне самодовольно заключает он. — Ты просто сам пока этого не понимаешь. Еще тогда, у трактира, понравился. — Да ты как побитая собака был! Кому такое понравится?! И вообще, хорош хуйню нести! Рука очень болит? Пошевелить можешь? Синяя? — Извини, прелесть моя, но у меня нет глаз на пояснице, — отзывается он не ехидно, но с улыбкой в голосе. — Если хуже станет — скажи, — зачем-то требую я. — И что ты сделаешь? — слегка язвительно интересуется Бес. — Не знаю, — признаюсь честно и без раздумий. — Морально приготовлюсь подыхать. Со мной такая херня впервые. — Хуже мне не станет, — тяжело, как-то устало выдыхает Бесмир. — В ближайшие двенадцать часов. А потом ты заметишь, — он вроде усмехается, но слишком уж горько. — Не сможешь не заметить. — Бес, — странное беспокойство волной поднимается в груди, — что-то не так. Что с тобой не так? — Что ты имеешь в виду? — он слишком наигранно недоумевает. — С тобой что-то не так, — упрямо шепчу я. — Почему двенадцать часов? — перед глазами мелькают странные разрозненные картинки-вспышки. — Что у тебя на левой руке? На сгибе. Следы от инъектора, — мне, в принципе, и не нужен его ответ; это напоминает какие-то галлюцинации. — Чем ты болен? Почему двенадцать часов? Какая-то сыворотка? — никогда в жизни, даже после миссии в Боливии, меня так не глючило, хотя там было, от чего. — Уже меньше, чем двенадцать. Но это незаразно, — заверяет Бесмир с тяжелым выдохом. — Не переживай. Но у меня все по времени. Лучше не пропускать, а то худо придется. Всем. — Скажи, что это диабет, — излишне жалобно шепчу я, аж поморщиться от собственного тона хочется. — Если бы, — вроде горько усмехается Бес. — Не диабет это. Как стемнеет, надо думать что-то, и рюкзак мой найти. — Может, мой организм так реагирует на тебя из-за твоей болезни? — догадкой хорошенько прикладывает по башке, да так, что пространство, на миг белыми искрами вспыхивает перед глазами. — И тогда, и теперь — всегда. Может, я смогу вылечить тебя. — Не хотелось бы разочаровывать тебя, ангел мой, — усмехается Бес невесело. — Но такое не лечится. Ничем. Его только затормозить можно. — Ты можешь сказать, что это? — не унимаюсь я. — Ты сам увидишь, — отзывается Бесмир чуть слышно, — если не выберемся до полуночи, — молчит несколько секунд, будто с мыслями собирается, и пытается пошевелить поврежденным запястьем — я чувствую. — Кай, — зовет он крайне серьезно, без привычного веселья в голосе, — ежели веришь в каких-то богов, молись им, чтобы мы успели, а то тут начнется самый настоящий ад. — Я не верю в богов, — сообщаю с кривой усмешкой. — И в аду мне бывать доводилось, так что им уже не напугаешь. — В таком — не доводилось, — чеканит Бес непривычно холодно. — И, надеюсь, никогда не доведется.