Улыбка Фортуны

Солнце медленно клонится к западу. Легкий приятный ветерок приносит с собой вечернюю прохладу. В высокой траве начинают стрекотать сверчки. Лес дышит умиротворением и покоем. Ну, почти. Разбойники галдят, спорят о чем-то, чистят оружие, играют в карты у костра, собираются ужинать и дико ржут. Неподалеку пасущиеся лошади иногда поглядывают на хозяев с явным недоумением. Херня, конечно. Мне отсюда не видно, как они поглядывают. Просто так кажется. Разбитая башка ощутимо гудит. Затылок ноет пульсирующей болью. И эта чертова тошнота никак не проходит — только усиливается с приближением ночи. Руки онемели, ноги затекли в неудобной позе. Ебаные комары жрут, что неудивительно, с моей-то группой крови. Но ничего. Все хуйня. Бывало хуже. Намного хуже. Уж кому хуже сейчас, так это Бесу. Я чувствую, как шум крови отдается гулом в ушах. Ощущаю боль в поврежденном запястье, в правом плече, и, к общему букету разнообразной по силе и происхождению боли, прибавилась еще одна — новая. Теперь болит челюсть. Не просто болит — огнем горит. И чешется. Все время хочется почесать, аж в глазах темнеет. Но, увы, никак. Бесмир копошится, пытается совершать какие-то телодвижения, но все тщетно. Наш часовой, как оказывается, не спит ни черта, а если спит, то очень чутко. Кроме того, прочие разбойники мельтешат туда-сюда. Выпутаться пока не представляется никакой реальной возможности. Прикрыв глаза, какое-то время сижу, прислушиваясь. Стараюсь определить, сколько их здесь, но получается паршиво. Чужие шаги слышу заранее, но глаза не открываю специально. По походке, по вибрации земли пытаюсь прикинуть, кто направляется в нашу сторону. Слишком легкая походка, слишком тяжелые ботинки. Неужели маленькая бандитка образумилась и решила отпустить нас?.. Что-то сильно я сомневаюсь… Девчонка останавливается в полушаге от меня, легонько пинает носком ботинка и ждет реакции. Лениво открываю один глаз и вопросительно взираю на мелкую атаманшу. Ей бы в куклы играть да вышивать, брать уроки танцев и гулять с подружками, а не оружием тут размахивать, окружив себя толпой урок. — Одумалась? — не знаю, зачем ляпаю это таким тоном, но ехидство родилось раньше меня. — Пришла посмотреть, как тут мой барыш. Удобно ли вас пацаны устроили, с комфортом ли, не сильно ли помяли… — мерзко скалится она. — Ну-ка, дай взглянуть, — присаживается на корточки и, поддев пальцами подбородок, вынуждает меня запрокинуть голову. — Ну и ну! — присвистывает, шумно выдыхает и мотает кудлатой башкой. — Да тут, гляжу, не только мои постарались… Но это ничего, это поправимо, — резко сжимает челюсть большим и указательным пальцами так, что я, взвыв, все-таки разжимаю зубы, хоть и не хочу. — Молодой, красивый мальчик, — заключает, глядя на зубы; с отвращением морщусь, мотнув головой, и ухожу от прикосновения. — Мы тебя подлечим, — мерзко лыбится разбойница, — ты того стоишь. Так что не расстраивайся и ни о чем не беспокойся. Синяки до прибытия в Пинанг сойдут, ссадины заживут, трещины срастутся, и ты станешь украшением чьего-нибудь гарема. — Сдохни в муках, — шиплю в ответ я, и получаю такую пощечину, что на секунду мир засвечивается ярко-белой вспышкой, а в ушах раздается мелодичный серебряный звон. — Я рожден был свободным, и подохну свободным — этого права не отнимет у меня никто. — Я уже отняла его, — отвратительно скалясь, язвительно оповещает она. — Ты слишком самоуверенная, девочка, — тяжело выдохнув, говорю почти сочувственно. — Эта самоуверенность тебя и погубит. — Мордашку-то мы твою вылечим, а вот с языком придется что-то делать, — мелкая гадина ухмыляется предвкушающе. — Я подумаю об этом на досуге. Джин перекидывается парой фраз с Бесмиром. Говорят они на каком-то диалекте, и суть их слов понять не удается. Бес тяжело выдыхает после этого маленького диалога, а разбойница идет к детям. Юки ее посылает — пискляво, но в своей излюбленной манере, не скупясь в выражениях — и получает по роже, конечно. Джин уходит то ли шибко довольная, то ли сильно опечаленная, а мы так и остаемся сидеть, привязанные к деревьям, глядя, как над лесом сгущаются сумерки. У меня перед глазами картинка черными кляксами покрывается, теряя очертания. Пить хочется до потери сознания. Ощущение такое, будто дегидратация дикая. Дышать тяжело, ребра ноют, но не как сломанные. Как-то иначе, словно… Словно они каким-то непостижимым образом очень быстро растут, растягивая плоть, и вот-вот, кожу прорвав, наружу вылезут. А еще челюсть пульсирует и вроде чешется, да так, что волосы на затылке дыбом встают. — Бес, — зову полушепотом, запрокидывая голову и упираясь затылком в ствол сосны. — Попытайся дышать не так глубоко. Я знаю, кажется, что воздуха не хватает, но это неправда. Послушай меня. Должно стать лучше. — Кай, — со смешком отзывается он, срываясь на хриплый кашель. — Ты чертов экстрасенс, — заключает, отдышавшись, а я качаю головой. — Я не экстрасенс. Я даже не знаю, что со мной происходит, — молчу пару секунд, прислушиваясь к ощущениям, но лучше не становится. — Сколько у тебя времени? — Часа четыре, — устало, измученно отвечает он. — Может, меньше. Пить хочется. И мышцы тянет. Я уже даже забыть успел, как это бывает. — Что ж тебя так штырит?.. — раздосадовано качаю головой, прикрывая глаза. Если так дальше пойдет, мы, даже освободившись, отсюда не выберемся. Я неуверен, что он идти сможет, думаю, даже на ногах не устоит. Паскудно. Что же с ним за херня такая происходит?.. Знакомый мальчишеский силуэт, мелькнув в сгущающейся темени, исчезает за кустом, а я напрягаюсь. Тот самый пацан с дороги. И какого черта его к моим детям понесло?.. Какое-то время они с Юки разговаривают, но слов не разобрать, чем-то шуршат, звенят, а после этот пацаненок, сжимая в руке старый походный фонарь, топит ко мне. — Добрый вечер, — говорит он тихо, присаживается на землю около меня, скрещивая ноги, ставит фонарь и кидает сумку в траву. — Меня зовут Атрей. Я пришел полечить Вас, — у него странный какой-то акцент, я даже определить не могу, откуда этот мальчишка родом. — Вы позволите? — Малец, ты откуда? — хмыкаю, криво усмехаясь, и чувствую, как разбитая губа снова начинает кровоточить. — Почему Вы спрашиваете? — вроде недоумевает он, принимаясь рыться в сумке. — Ты в этой банде недавно. Слишком воспитанным кажешься. Как тебя занесло сюда, пацан? — он хмурится, прекращает возиться с ватой и антисептиком, и переводит на меня взгляд огромных васильковых глаз. Совсем ребенок еще. Рыжий, кучерявый, веснушчатый. Симпатичный, но малость помятый. Наверное, он ровесник Юки. Может, чуть старше. Нахрена ему грабить?.. — Я бродячий артист, — выдохнув, отзывается будто через силу, смачивает салфетку какой-то херней из бутылки, отжимает и выдыхает еще раз. — Был. Сбежал из цирка пару лет назад. Заблудился, поранился, чуть волки не сожрали… А Джин подобрала и выходила меня. — Она тоже не очень на разбойницу смахивает, если честно, — говорю я, и шиплю сквозь зубы, когда пацаненок принимается осторожно стирать кровь с моей разбитой рожи; антисептик шипит и пенится. — Только когда хочет, — пожимает плечами мой медбрат. — Она на парня больше смахивает. Я и думал сразу, что она — это он. Противная девчонка, — шепчет, морщится и, вновь смочив, отжимает салфетку. — А у Вас очень красивая сестра, — немного помолчав, сообщает, вроде смущается, отводя взгляд, и даже румянцем заливается. — Она мне сразу понравилась, когда своим хуком левой отправила в кусты, — говорит, странно улыбаясь, и трет подбородок. — Ты мазохист, да? — сочувственно интересуюсь я. — Нет, — вроде спохватывается он. — Почему Вы так решили? — смочив салфетку еще раз, забывает отжать, и от всех щедрот душевных прижимает в моей побитой роже; хочется взвыть, но терплю. — Ваша сестра просто… — странно жестикулирует, размахивая салфеткой, пытается подобрать слово, но быстро сдается. — Необыкновенная девушка. Я таких никогда не встречал. Так и хочется съехидничать: «Потому что она — не девушка», но вместо этого, я говорю: — Она моя дочь. — О, — Атрей меняется в лице. — И если ты с ней хоть что-то сделаешь… — сморю на него исподлобья, чувствуя, как недобрая усмешка растягивает губы, и пацан бледнеет под моим взглядом. — Как можно?! Я бы никогда! — фыркает возмущенно, выдыхает, мотнув головой, и вроде успокаивается, а я еле заметно улыбаюсь. Забавный этот малец. — Как они? Сильно перепало? — решаю выяснить, пока такая возможность есть. — Нет, — пожимает плечами Атрей. — Юки только немного досталось. Ссадины быстро заживут, а вот Ваш сын… — задумывается ненадолго, а я чувствую, как все в пятки ухает. — Он же сын, да?.. С ним все в порядке, не волнуйтесь. Я приложу компресс и пойду взгляну на Вашего спутника, а Вы, пожалуйста, посидите спокойно, — он отжимает салфетку, прежде чем успеваю ответить, накрывает мою рожу и поднимается. — Немного пощиплет, но потом будет лучше. Сидите смирно. Повозившись немного с Бесмиром, мелкий возвращается ко мне, присаживается на корточки и, сняв салфетку с рожи, говорит полушепотом: — Я поговорю с Джин. Вас нельзя на ночь оставить под открытым небом, да еще и так связанных. Вы можете простудиться. Синяки, кожа веревками растертая — это должно повлиять на нее. Она не станет портить товар. Потом больше потратит, чтобы вылечить вас. Вас должны перевести в юрту. Пожалуйста, не суетитесь, не шумите, и ведите себя спокойно, — понижает голос так, что едва слова разобрать удается. — Я хочу помочь. Доверьтесь мне. Вскоре после того, как Атрей уходит, нас действительно переводят в ближайшую юрту под конвоем из шести урок. Мышцы ноют так, что конечностями еле шевелю. Ну как тут попытаться смыться, или подраться?.. Да никак. Нас с Бесом заталкивают внутрь, не связывая, и предупреждают, чтобы наружу даже соваться не думали. Я и не думаю, правду говоря, а Бесмиру вовсе не до того. Он бледный, почти серый какой-то, дышит с трудом, и шибко напоминает труп. Падает на постилки, стоит только внутри оказаться, и со свистом выдыхает, прикрыв глаза. Я, пользуясь тем, что руки свободны, тут же приземляюсь рядом. Ладони горят. Энергия течет сквозь меня, струится, светом наполняя каждую клетку. Но, куда эту энергию девать — ума не приложу. То есть я вижу, что Бес загибается тут, но что конкретно лечить — не знаю. Такое ощущение, что лечить надо все. От макушки до пяток. Сплошняком. Но я, увы, не медкапсула, и не могу затратить столько энергии. Даже если она ключом бьет. Разводным. И, преимущественно, по темечку. Я сам сдохну, если попытаюсь восстановить все, регенерировать все наружные и внутренние повреждения. Потому, тяжело выдохнув, принимаюсь за запястье. Сразу же, не раздумывая. Оно опухшее, но не синее, что радует. Бес не открывает глаз, только морщится в ответ на мои прикосновения. Я не настраиваюсь, не концентрируюсь. Энергия течет сама. Рвется наружу, тянется и липнет к наемнику, будто идеально ему подходит. Это чем-то напоминает переливание крови. Немного. Совсем чуть-чуть. Улыбаюсь, чувствуя легкое головокружение, но рук не убираю. Как пьяный, честное слово. Смешно даже. — Пап! — верещит Таги, когда их с Юки заталкивают внутрь, и поток обрывается моментально. Внимание тут же переключается на детей. — Как вы? — сразу же ловлю Тагари в объятия и придирчивым взглядом окидываю Юки. — Болит где-то? Травмы? — ничего страшного не наблюдаю. Ну, да, мордаха помятая малость, но это не смертельно. — Не, Кай, мы-то как раз в порядке, — улыбается Юки и, присев около меня, аккуратно касается ссадины на скуле, — а вот ты, как бы это сказать… Тебя бы самого полечить. — Не надо меня лечить, — отмахиваюсь, притягиваю Таги ближе и легким прикосновением стираю, стряхиваю синяки с запястий ребенка, оставляя чистую светлую кожу, будто кровоподтеков и не было никогда. — Не люблю я этого, — отпускаю мелкого, тяну к себе Юки и, растерши ладони, быстренько сканирую на наличие повреждений, ничего серьезного не обнаруживая. — А вот тебя полечить можно, — даже не касаюсь кожи — не успеваю — ткани под ладонями восстанавливаются раньше, и Юки удивленно присвистывает. — Бать, да ты горишь! — Не, все нормально, — мотаю головой в ответ. — Сам не знаю, откуда столько энергии, но чувствую себя сносно. — Хорошо, если так, — недоверчиво тянет малый, отодвигаясь чуть в сторону. — Но тебе бы отдохнуть, наверно, не мешало. Это здорово выматывает. И пожрать… — произносит мечтательно. — Пожрать не мешало бы нам всем. — Придется потерпеть, — говорю, перебираясь поближе к Бесмиру, и снова принимаюсь лечить его. На этот раз рожу разбитую. Ссадины заживают моментально. Затягиваются заскорузлой коркой за секунды, корка лущится и являет взору здоровую кожу. Мои руки пылают, на лбу испарина проступает, глаза сами собой закрываются, губы пересыхают и дыхание сбивается. Я весь будто заживо горю. Окунаюсь в кипящую лаву, но не сгораю. И это странно, так странно. Такого прежде не бывало никогда. — Ты как печка, — выдыхает Бес тяжело. — Обалдеть… Такое интересное ощущение. — Жжет, — облизнув губы, глухо констатирую, силясь выровнять дыхание. — Нет, — по голосу слышно, улыбается. — Не жжет. Греет. Как солнце. Я выдыхаю, открываю глаза, не убирая рук, и охуеваю. Буквально. На несколько секунд даже дар речи отнимается, а когда способность связно высказывать мысли возвращается, пару раз глотнув воздуха, выдавливаю-таки из себя один-единственный самый животрепещущий вопрос: — Это что за хуйня, Бес? — он улыбается, и я клясться готов, что клыки его стали длиннее. Теперь чем-то даже волчьи напоминают. — Где? — он прекращает блаженно скалиться, тоже открывает глаза, и я залипаю. Как тогда, на полянке. Удав и кролик. — Кай? — он делает это неосознанно, не специально, но я как под гипнозом, хотя гипноз-то как раз на меня и не действовал раньше. — Кай, ты чего?.. — Бесмир начинает беспокоиться, а я ответить ничего не могу — только аккуратно касаюсь заживающей губы, чтобы взглянуть, все-таки убедиться, что клыки на самом деле есть. — Черт, — Бес выдыхает и совершенно по-волчьи морщит нос. — Началось, да? — Так это правда, — нахожу в себе силы произнести, мотнув головой и стряхнув наваждение. — Ты двухсотый. — Нет, — качает головой он, принюхиваясь. — Я никогда не был двухсотым, какой бы смысл ты в это слово ни вкладывал. Мое сердце не перезапускали. — Но, если не двухсотый проект, то какой-то другой, подобный, — заключаю, почти физически чувствуя, как сотни мыслей роем вьются в голове, ударяясь о стенки черепной коробки. — Ты больше не человек. И, думаю, уже давно. — Я не опасен, — тут же спешит заверить он, смешно морщит нос и никнет плечами. — Если вовремя вкатить сыворотку. — Она это все блокирует, — предполагаю я, в общем-то, не нуждаясь в подтверждении. — Потому ты и переносишь солнечный свет, и крови тебе не надо, но и исцеляющий фактор тоже отрубается. Ты чего нос морщишь? — все-таки спрашиваю, пытаясь понять, злится он так, или это я всякой херней себе голову забиваю. — Ты вкусно пахнешь, — совсем уж виновато отзывается наемник, никнет плечами еще сильнее, и вообще, кажется, хочет свернуться клубком да тихо сдохнуть где-то в уголке. Хорошо, что здесь нет углов. — Так ты крови моей хочешь? — ехидно, зло усмехаюсь, кивая самому себе. — Редкая группа. Я, может, и ядовитый даже, так как не человек. Прежде чем кусать, задумайся, надо ли тебе это. — Я не собираюсь тебя кусать, — на выдохе начинает он, обреченно закатывая глаза, — просто… — Ты пока не собираешься меня кусать, — прерываю поток слов заблаговременно. — Через сколько твой самоконтроль слетит к чертям собачьим? Часа через три? Вот тогда и посмотрим. — Я не причиню вреда тебе и твоим детям, — устало оповещает Бес тем тоном, которым маленьким детям прописные истины объясняют. — Постараюсь не причинить. — Я тебе не верю, — скрещиваю руки на груди и инстинктивно отодвигаюсь. Мне не страшно, но сердцебиение ускоряется. Если это чувствую я, то хищник, питающийся кровью, просто обязан слышать. И, конечно же, он слышит. Шумно втягивает воздух ноздрями, ехидно лыбится, так что становится виден левый клык, и, сверкнув люминесцирующими, мутными каким-то глазами, фокусирует-таки взгляд на мне. — Ты пахнешь восхитительно, — он говорит это так… Таким тоном не разговаривают с предполагаемым первым блюдом. — Адреналин, — тянет мечтательно и издевательски облизывается. — Люблю адреналин. — Рискни укусить меня — я выбью тебе зубы, — предупреждаю беззлобно и абсолютно спокойно. — Все. На всякий случай. Будешь беззубым вампиром и подохнешь с голоду. — Вампиры — это сказки, — фыркает он, скалясь. — И, если ты выбьешь мне зубы, они вырастут снова. Надеюсь. Мне пока зубы не выбивали. — Я буду первым, — улыбаюсь недобро, тут же морщусь от боли в помятой роже и шумно выдыхаю. — Тебя тоже подлечить не мешало бы, — замечает Бес, качая головой, и подается вперед настолько быстро, что я, к стыду собственному, даже среагировать не успеваю — только выдыхаю, надежно придавленный к постилке его весом. — Не дергайся, — говорит то ли мне, то ли рванувшемуся к нам Юки. — Я не причиню тебе вреда, — склоняется и широким мазком шершавого, нечеловеческого языка прослеживает путь царапины, пересекающей мою щеку. Сразу хочется возмутиться, двинуть коленом по яйцам и, извернувшись, пнуть в грудак, но гневная тирада застревает где-то в горле. Я забываю, как дышать. Ощущения… Странные. Совершенно непривычные. Ноющая и тянущая боль уходит. Просто растворяется, исчезая без следа. На смену ей приходит не онемение даже — непонятное покалывание. Будто анестетик какой начинает действовать. Сильный анестетик на основе какой-то неведомой дури, сразу же вызывающей привыкание. Пальцы холодеют. Ладони перестают пульсировать. Пространство плывет перед глазами, и я чувствую, как сердце приятно замедляет ритм, прекращая с такой дурной скоростью гнать кровь по венам. Тело расслабляется, обмякает, немеет, но это не вызывает беспокойства. Не вызывает леденящего ужаса осознание собственной беспомощности, не вызывает отвращения к себе, хотя на задворках сознания мелькает чахлая мысль, что должно бы. Становится просто все равно. Разом. Будто выключателем щелкнули. И осознание этого оглушает, вытесняя все звуки, вышибая воздух из легких. Мне все равно, что будет дальше? Да что за бред такой?! Бес неторопливо зализывает ссадины и царапины, но не пытается укусить. Запястья мои прижимает к постилке только для вида — не стискивает совсем, и руки высвободить удается одним резким движением. Он, к чести своей, равновесия не теряет. Просто нависает надо мной, удивленно глядя в глаза. Радужки люминесцируют, зрачки узкие. Бесмир на человека сейчас вовсе не похож — хищник, зверь, упырь, какими их малюют в хуевых дешевых романах для настоящих, мать их, леди, кои не читает — глотает мой старший сын. Хотя нет. Не похож Бес на аристократичного бледного доходягу, разве что глаза пылают. Такими, скорее, оборотней малюют: сильный, высокий, смуглый, накаченный, до тошноты уверенный в себе и оттого столь сексуальный. Или, может, это анестетик, содержащийся в его слюне, творит такое с сознанием потенциального перекуса… — Слезь, — произношу заметно севшим голосом, тяжело выдыхаю и облизываю пересохшие губы. — Ты неправильный вампир… Что за дурь такая?.. Мысли путаются. — Ты что сделал с ним, кровопивец? — удивленно вопрошает склонившийся над нами Юки. — Кай, эй, Кай! Ты меня слышишь?! — зовет, и я-то слышу, но почему-то связно ответить не могу — все как в тумане. — Что у него со зрачками? Радужек не видно. Ты что с моим отцом сотворил, кровосос?! — Не ори, оклемается, — отмахивается Бесмир, слезая с меня, вроде в сторону откатываясь. — Минут через пятнадцать отойдет. — Да он как под кайфом, — фыркает малый, присаживаясь около меня. — Не приближайся к нему, а то будешь иметь дело со мной. — Ты хоть представляешь, как смешно это звучит? — презрительно щерится Бес. — Я помочь хотел, так заживет скорее. — В жопу затолкай себе свою помощь, вурдалак! — шипит малый, как кот, которому хвост прищемили. — Кай, эй, Кай! Мельхиор! Кир! Папа! — и трясет меня за плечи так, что окружающее пространство, и без того черными кляксами покрытое, идет рябью, начиная вращаться. — Прекрати, а то меня стошнит, — предупреждаю, чувствуя, как язык заплетается. Словно сутки бухал, не просыхая. Как же мерзко, господи. И вертушки эти блядские… — Я принес вам поесть, — слышится откуда-то издалека смутно знакомый голос. — О, боже, что?.. Ему что, хуже стало? Юки, отойди, дай взглянуть. — Да, стало, — голос Бесмира глубокий и бархатный. — С ним такое бывает периодически, — кажется, наемник улыбается ехидно, еле заметно. — Скоро отпустит. — Может, помощь нужна? — Атрей спрашивает недоверчиво, как-то совсем убито. — Не, он оклемается, — заверяет Юки пискляво-бабьи. — Послушайте, я принес вам тут перекусить, — тяжело выдыхает бывший циркач, присаживаясь около меня. — Ему точно полегчает? Эко его кроет-то… Хоть бы оклемался до трех. Я вас об одном прошу: не усните тут. Ладно? — Ты что задумал, Андрюша? — вовсе уж отвратительно щебечет Юки. — Потом скажу, — тяжело выдыхает пацаненок. — Как прокатит, так и узнаешь. Расшевели отца, он нам вменяемым нужен. Атрей уходит, оставив еду и чай. Бес не притрагивается ни к тому, ни к другому, только каким-то голодным взглядом смотрит на мучительно медленно очухивающегося меня, пока Юки кормит Тагари. Я ощущать собственное тело начинаю постепенно, как будто анестезия сходит. До тошноты мерзко, мышцы ноют усталостью, но больше ничего не болит — ни ссадины, ни ушибы. Их словно заморозило. Наемник смутно похож на нормального человека. Только издали. Если не присматриваться. Глаза его выдают. Клыки, впрочем, тоже. Я чувствую, как его штырит, но сделать ничего не могу. Не могу ничем помочь. Не могу не чувствовать. Меня не учили это включать и отключать, не учили контролировать. Оно как-то само. Если Бесу станет еще хуже, а ему станет, в этом можно не сомневаться, и мне не попустит, то, что бы там маленький циркач ни планировал, все накроется медным тазом. Беглецы из нас сейчас не очень, как, собственно, и бойцы. Нам хронически охуенно фартит, и меня это уже даже не удивляет.