Улыбка Фортуны

Потихоньку, совсем медленно меня отпускает. Делается несколько легче, но башка все еще кажется пустой, а тело — ватным. А вот Беса все так же штырит. Хотя нет. Не так же. Ему становится еще хуже. Пересохшие губы трескаются, и он все время облизывает их. Клыки теперь отчетливо видны. По поводу их нечеловеческой природы больше даже не возникает сомнений. И взгляд, этот взгляд его… Такой взгляд не описать одним словом. Глаза как у голодного обкуренного волка. Да, наверное, именно так. И, если за этот взгляд зацепишься, уже не сможешь отвернуться — гипнотизирует, парализует, заставляет замереть на месте. Время течет невыносимо медленно. Секунды собираются в минуты, а минуты — в часы, и я почти слышу этот шорох, с которым пересыпается песок, отмеряющий оставшиеся нам мгновения… До чего? До жуткого всеобъемлющего пиздеца?.. До того момента, когда разум наемника окончательно затянет пеленой голода? Когда здравый смысл сдастся, уступив место жажде крови, и тут развернется бессмысленное мочилово?.. До того, как взгляд Бесмира станет совсем безумным, и вся стоянка утонет в море кровищи?.. Я не знаю. Не знаю, чего ждать. Не знаю, чем все это обернется для моих детей, для меня, для Беса — для всех нас. Разбойники галдят все тише и тише, кажется, расходятся по юртам. Даже конвой наш смолкает, постепенно прекращая шуршать и звякать чем-то снаружи. Юки баюкает почти уснувшего Тагари на руках, и сам выглядит не менее сонным. Чумазый, перепачканный засохшей кровью, в драном девчоночьем платье, босой и взъерошенный — если бы Аки увидел, до чего я довел его младшего брата, он бы меня грохнул. Тяжело выдыхаю, перевожу взгляд на Беса и качаю головой, стараясь не смотреть в глаза. Наркуша, ну наркуша же, самый настоящий. В ауте просто. Никакой связи с реальностью. Из него что боец, что беглец сейчас — как из меня балерина: танцевать вроде могу, но пачку не напялю по религиозным соображениям. Даже если Атрей придумает, как нас вывести отсюда, мы так уйти далеко не сумеем. Я от той дури, что в слюне Бесмира содержится, и парализует, одурманивает жертву, отхожу достаточно быстро, хоть и ломает потом, а вот наемника, если в таком состоянии оставить, ничего путевого из этого не будет. Нам надо убраться отсюда. Надо, и Беса я здесь оставить не могу. Совесть не позволяет. На то, чтобы взвесить все, прикинуть по времени, рассчитать и продумать, у меня уходит секунд тридцать — не больше. Решение, кажущееся самым простым и понятным, приходит в голову само собой, и сомнений в его правильности даже не закрадывается. Тяжело выдыхаю, бросаю мимолетный взгляд на кемарящего Юки, на давно уже мирно спящего на его коленях Тагари, выпрямляюсь, сразу же чувствуя, как пространство начинает вращаться, и неровной, пьяной походкой направляюсь к Бесу. Или убью его, или подарю призрачную надежду, зыбкий шанс не озвереть окончательно и не разодрать тут всех на лоскутки. У нас нет других вариантов. Для него — нет. А что касается меня… В этой жизни я давно уже ничего не боюсь. Тем более — боли. Она — просто естественная реакция организма на повреждение. Она заставляет вспомнить, что ты еще жив, и нет в ней ничего такого. Если не перебарщивать, конечно. Ну, хочется надеяться, никто из нас не переборщит. По крайней мере, сейчас. Присаживаюсь около Бесмира на корточки, пятерней зачесываю назад слипшиеся от крови прядки волос, спадающие на глаза, глубоко вдыхаю, как перед прыжком в воду, и пару раз щелкаю пальцами у наемника перед глазами. Реакции ноль. Вообще никаких признаков жизни. Даже дыхания не слышно почти. Не знаю, как заставить его хоть немного очухаться. На ум только одна идея приходит — идиотская, бредовая, но, за неимением лучшего… Высвобождаю пуговицы из петлиц на манжете куртки, оголяю запястье и, не думая ни секунды, прокусываю кожу, не сильно повреждая вену. Кровь — соленым металлом на губах. Блеклая вспышка боли отрезвляет — совсем немного, совсем чуть-чуть. Запустив кончики пальцев здоровой руки во взъерошенные, перепачканные багрянцем волосы Бесмира на затылке, сминаю пыльные прядки в горсти и несильно тяну, вынуждая запрокинуть голову. Он подчиняется легко, не сопротивляясь, и смотрит, как обдолбанный. Мотнув головой, успеваю вовремя отвести взгляд и, приподняв над его рожей руку так, чтобы темная кровь из прокушенного запястья капала прямехонько на приоткрытые потрескавшиеся губы, жду, но жду недолго. После первой смачной капли он вздрагивает, морщит нос, как здоровенный белый волк, и так же по-волчьи облизывается. После второй хмурит брови и, шумно вдохнув, осмысленно смотрит на меня завораживающими, люминесцирующими глазами. После третьей подается вверх, тянется ухватить, но я успеваю отдернуть руку. — Кай, — ухмыляется, демонстрируя обагренные клыки, издает странный звук на грани рыка и мурлыканья, и облизывается. — Одумайся. — Тебе как удобнее: запястье или шея? — решаю уточнить, так, на всякий случай, не нуждаясь, собственно, в его ответе. Я просто знаю, как удобнее будет мне. — Не жадничай только, — говорю тихонько, перекидываю ногу и, оседлав его бедра, заставляю себя не думать о том, что будет, если… Парой скупых, знакомых, когда-то до автоматизма доведенных движений расстегиваю куртку, скидываю с плеч и отбрасываю куда-то вбок. Шмотка с шорохом падает на грязные пыльные постилки. Рывком оттягиваю ткань футболки к правому плечу и, запрокинув голову, чуть склоняю влево, подставляя Бесу шею. — Эта жажда выжигает тебя изнутри, — говорю, едва слыша собственный голос; шум крови, с дикой скоростью несущейся по венам, отдается гулом в ушах и топит все звуки. — Тебе становится все хуже и хуже. Но ты не попросишь — слишком гордый. Можешь кусать. Я не возражаю, — губы сохнут, и приходится нервно облизнуть их. — Кай, — его голос хриплый и бархатный, но по-человечески завораживающий, — ты уверен в этом? — Да, — произношу, с трудом сглатывая и чувствуя, как ускоряется сердечный ритм. — От двухсот граммов я не сдохну. Пей, — демонстративно оттягиваю ткань так, что она вот-вот трещать начнет, и морально готовлюсь к неминуемой боли. — Подумал бы лучше, — Бес горячей ладонью касается моего колена, соскальзывает на внутреннюю сторону бедра, с нажимом оглаживает, тормознув в опасной близости к паху, и, скользнув на внешнюю, ведет линию обратно к колену. — Тебе же потом херово будет. — Я переживу, — выговариваю-таки, чувствуя, как сердце под кадыком бьется. — Кусай. Бесмир шумно выдыхает, подается вперед, притягивая меня ближе, запускает пальцы в волосы на затылке, рывком вынуждает запрокинуть голову, сильнее открыв шею, а другой рукой забирается под ткань моей футболки. Оглаживает поясницу, медленно скользит подушечками пальцев к ремню брюк и замирает. Ощущения на контрасте. Хочется зашипеть от боли в затылке и прогнуться в спине еще сильнее. Сердце, кажется, вот-вот грудак проломит. Бес медленно, влажно лижет шею там, где под кожей бьется пульс — подготавливает — и, коротко рыкнув, совсем по-звериному, впивается в нее клыками. Я не чувствую боли — только жар, выжигающий изнутри; только как плоть расступается под натиском острых зубов; только мягкие, почти нежные движения губ и языка. Волной странной, ненормальной, какой-то мазохистской эйфории захлестывает сознание. Это не похоже на что-либо из того, что доводилось мне пробовать раньше — новые, совершенно другие, сносящие башню ощущения. Странным дурманом заволакивает сознание, гасит последние проблески здравомыслия. Темнота — тяжелая, густая и качающаяся, как липкая тина в болотной воде — захлестывает моментально. Не выкарабкаться. Не выбраться. Чем больше сопротивляешься — тем глубже засасывает. И воздух вязким кажется — в глотку не протолкнуть. Колючим, раздирающим, как абразивный порошок. Судорожно пытаюсь вдохнуть. Раз, другой, но все без толку. Холодно, чертовски холодно, и будто что-то легкие забивает, залепляет толстой заскорузлой коркой. Темно и мокро. Ткань футболки липнет к груди, пропитываясь кровью. Болото. Дно. Серо-зеленая хлюпающая жижа. Застоявшаяся вода, сомкнувшаяся над головой. Не вынырнуть уже. Не выбраться. Все. Приплыл. Можно не сопротивляться. Тонуть во тьме. И, стоит мне только сдаться, только прекратить бестолково возиться, как она оживает. Расцветает всевозможными оттенками знакомо-незнакомых плачущих, смеющихся и вопящих на все лады голосов, треском автоматных очередей, гулом пламени, шумом вертушек, ревом моторов и яркими вспышками трассеров в ночном небе. Меня ломает, лупит по башке смазанными кадрами воспоминаний, почти стихшими отголосками прошлого, и так стремительно вышвыривает в пустоту, что даже не сообразить, когда именно это происходит. Нет больше ничего. И меня нет. Есть только пустота. Завораживающая, глубокая, чернеющая пустота бездонной пропасти, в которую я падаю, кажется, целую вечность. Очухиваюсь рывком, как от ведра ледяной воды, опрокинутого на башку, и, взвыв, приземляюсь обратно на пыльные постилки. Сказать, что перед глазами все плывет — это ничего не сказать. Оно не плывет даже — черными кляксами идет. Голова гудит, кажется, каждая мышца ноет, каждая отдельная клетка. Губы сухие, потрескавшиеся, как наждачка. Пить хочется. Так хочется, что крышу рвет. А вот шея не болит, к удивлению моему. Так, тянет немного. Инстинктивно прикасаюсь к тому месту, где в кожу впивались клыки, и не чувствую под пальцами ничего такого. Ни тебе опухлости, ни хоть каких-то следов. Юки говорит что-то, говорит, упорно повторяет, но я не могу разобрать ни слова. Уши заложило. Ни звука не расслышать. Не звенит, как после взрыва — и то хорошо уже. Малый, присев на корточки, тормошит меня, и способность хоть что-то слышать постепенно возвращается. — … меня? Кай? Пап? — Да, — мотнув головой, искренне верю, что картинка от этого перестанет вращаться. — Да, я слышу тебя. — Ты как? Совсем плохо? Встать-то сможешь? — Юки тараторит с такой скоростью, что звенеть в ушах у меня все-таки начинает. — Отставить панику, — поморщившись, сжимаю виски кончиками пальцев. — Я еще не подыхаю. — Ты в седле удержаться сможешь? — спрашивает Бесмир, накидывая капюшон длиннющего черного, невесть где взятого плаща. — В седле? — хмыкаю я, пытаясь усмехнуться, но получается не особо — мышцы сводит. — А почему ты решил, что я вообще за всю свою жизнь хоть раз вблизи видел лошадь? — Потому что ты видел, — пожимает плечами наемник. — Может, даже неплохой наездник. Я ошибаюсь? — Эту информацию несла моя кровь, которой ты нахлебался на неделю вперед? — хоть усмехнуться и не судьба, но язвить еще могу — значит, не все потеряно. — Помилосердствуйте, сударь, — Бес кутается арафаткой так, что во тьме капюшона теперь вовсе не видно ничего — только глаза горят, и, судя по тону, явно издевается. — Сколько я там отхлебнул? Сто пятьдесят? Для нормального мужика это — не доза. Хотя да. Накрыло капитально. Не было еще со мной такого. Дури столько — не знаю, куда девать. Кажется, грузовой состав раскидать мог бы сам, или целое племя положить. — Так я — что-то типа энергетика? — усмехаюсь криво, но не без удовольствия — способность чувствовать собственное тело возвращается. — Забавно получается. — Извините, — тактично покашляв, подает голос Атрей, — но не могли бы вы обсудить это уже в пути? У нас не так много времени. Я не знаю, как надолго вырубил их, как долго лошади будут сонными, и сколько времени, в лучшем случае, удастся выиграть. Нужно уходить. — Куда уходить? — хмурюсь, мотнув головой. — Как?.. А что с разбойниками? — Спят, — Юки довольно скалится во все двадцать восемь зубов. — Он опоил их белладонной. Намешал в котел. — Ты одурманил подельничков, чтобы мы могли смыться?.. — скептически тяну, чувствуя, как бровь изгибается сама собой. — Они же тебя порешат, когда очухаются. — Именно потому я предлагаю вам сделку, — пожимает плечами пацаненок, скрестив руки на груди. — Я вывожу вас из лагеря, провожу через пустыню и довожу до границы России. От вас ничего не требуется. Вы просто берете меня с собой. Это ваша часть сделки. Я хочу убраться отсюда. — Но ты можешь сам, — начинаю я с усмешкой, уже догадываясь, где тут собака порылась. — Идти одному рискованно, — беззаботно отзывается Атрей. — Кроме того, посудите сами, так мы все в выигрыше: вы получаете свободу, транспорт, свои пожитки обратно, проводника и возможность слинять незамеченными, а я получаю шанс убраться и начать жизнь сначала где-то в другом месте — по-моему, отличная сделка. Что скажете? — По рукам, — киваю я, поймав взгляд Бесмира. — Выводи нас отсюда, — резко поднимаюсь на ноги, но едва умудряюсь не наебнуться — окружающее пространство кренится влево, картинка плывет. — Стоять, — Бес перехватывает под локоть, помогая удержать равновесие, и скалится, как обозленный волк. — Прыткий выискался… Малый, вперед. Мы за тобой сразу. Юки подхватывает спящего Тагари на руки и шустро ныряет во тьму вслед за Атреем, а наемник, не очень церемонясь, закидывает мою руку на плечо, хватает два увесистых рюкзака, и мылится за детьми. Выдыхаю и пытаюсь хоть сколько-то очухаться, даже головой мотаю, но все без толку. Пространство кружится, тошнота начинает подкатывать к горлу, и общее состояние напоминает чем-то состояние человека, трое суток метавшегося в горячке. — Куда ты рыпаешься? — кажется, у Беса даже голос изменился, нет в нем прежнего добродушия и какой-то странной, не свойственной людям его возраста, наивности. — Еще раз дернешься — не посмотрю, что ты мужик — на руках, как барышню, понесу. — Не рычи на меня, — с трудом произношу; перед глазами темнеет. — Ты становишься слишком раздражительным без своей бодяги. Кстати, вкатил уже? Когда подействует? — Не подействует, — злобно рычит он, выволакивая меня наружу — так легко, без усилий, словно я вовсе ничего не вешу. — Атрей ее не нашел. Нашел почти все, что было в моем рюкзаке, оружие вернул, упер многое из того, что может пригодиться в походе, но сыворотку не нашел. Блядство! — у него такой тон, такой голос… Кажется, я и не общался с этим существом прежде. — И как теперь?.. — глубоко вдыхаю прохладный ночной воздух и, прислушиваясь к шуму леса, запрокидываю голову, дабы взглянуть в звездное небо. — Совсем скоро взойдет солнце… — Я не сдохну, — морщится он. — Не должен сдохнуть, во всяком случае. Забей. — А как же все россказни о том, что вампиры превращаются в пепел, стоит их кожи только коснуться лучам солнца, обугливаются, и все такое прочее? — язвлю, и усмехнуться хочется, потому что не все потеряно, потому что четкость зрения возвращается. — Ты перечитал детских сказок? — не менее ехидно интересуется Бесмир. — Это все выдумки для безмозглой детворы. Мы-то с тобой прекрасно понимаем, что я не какой-то там мистический упырь, а участник вполне себе реального научного эксперимента, и обратиться пеплом мне не светит. Так, ожоги, чем-то напоминающие смесь термических и химических — но не более. — До полудня нужно найти место, где сможем укрыться, — тяжело произношу, облизывая сохнущие потрескавшиеся губы. — Ты, если не обратишься пеплом, вырубишься от болевого шока. Не ври, что это не больно. — И не стану, — хмыкает Бес, волоча меня мимо дрыхнущих разбойников в еловые заросли и густую темень, которая, кажется, совершенно не является для него препятствием — он, наверное, видит лучше, чем днем. — Это больно, Кай. Чертовски. Всегда. — Сколько Атрей им подсыпал? — кошусь на одного из храпящих уркаганов. — Сколько времени мы сможем выиграть? — Часа три-четыре, наверное, — ведет плечом Бесмир. — Может, больше. У малого об этом недурно спросить. К тому же, лошади их не в лучшем состоянии, что тоже, будем надеяться, даст нам еще час. Но мы все равно не сможем уйти достаточно далеко. Кочевники, читающие следы и знающие эти земли, по-любому, будут быстрее нас. В самом лучшем случае, при самом удачном раскладе, через сутки они нагонят нас. — Если ты сможешь продержаться в седле хотя бы до полудня, а там передохнем где-то, и после выедем, как только сядет солнце, этим тоже выиграем немного, — киваю сам себе, рассуждая вслух. — Ты абсолютно уверен, что сможешь? — кошусь на наемника, что, в таком положении, надо признать, не очень-то удобно. Шея все-таки ноет от резких движений. — Ты бы не обо мне беспокоился сейчас, а о себе, — вроде фыркает Бес. — Вот ты-то как раз в седле удержаться не сможешь, если и дальше только хужеть будет. — Не будет, — уверенно заявляю, мотнув головой. — Где-то поблизости должен быть ручей. Мне нужна холодная вода. Холодная вода, покурить — и отпустит. — Не напугайте лошадей! — шикает Атрей, и мы с Бесмиром затыкаемся, но не от слов малого — обалдело смотрим на этих прекрасных животных. — Твою мать! — выдыхает полушепотом наемник. — Мой вороной. Охуеть можно. Какой красавец! Шестеро ухоженных, красивых, сильных и явно отдохнувших лошадей в нетерпении бьют закутанными тряпьем копытами. Это удивляет немного, но я молчу. Удивляет не то, что Атрей закутал копыта — так проще, тише, и следы менее заметны. Удивляет меня то, что он сообразил. Влажный грунт, звук в ночном лесу… Все просчитал. Сам догадался, какие меры принять надо. Толковый пацан, получается. Лошади фыркают, пока он не подходит к одной из них и не шепчет что-то на ухо. Гнедая кобыла тычется носом в ладонь, мнется еще немного на месте, и успокаивается. — Слушайте внимательно, — полушепотом начинает мелкий артист, — пока верхом нельзя. Надо уйти немного. После поедем. Меня постарайтесь из виду не терять. Кто-то из вас, как я рассчитывал, должен бы ехать с Тагари, а кто-то с Юки, но, так как есть определенные обстоятельства, думаю, лучше будет, если Таги поедет с Вами, — кивает он Бесу, — а Юки — со мной. Тут бы Каю самому в седле удержаться, потому не будем его нагружать. Согласны? — Конечно, — отвечает Бес за всех нас. — Вот и хорошо, — подводит итог пацан. — Минут через сорок будем у озера. Разберем оружие, тем самым облегчив задачу Грозе. Ей, бедной, и так тяжеленько будет, а выматывать не хотелось бы, потому что она отнюдь не ломовая лошадь, и может пригодиться нам для других целей. Кай немного вернет себя к памяти, и двинемся дальше. Так вас устроит? — Ты долго план составлял? — Бесмир скептически изгибает бровь. — Недолго. Оно само как-то, — улыбается пацан довольно. — Ну так что? Попробуем? — Само собой, — отвечает наемник, скалясь воистину жутко, хотя, наверное, он пытается доброжелательность изображать. — Больше мы уже ничего не теряем.