Улыбка Фортуны

Солнце шпарит нещадно. Зенит. В тяжелом горячем воздухе качается марево. Душно. Парко. Пот заливает рожу. Насквозь пропитывает ткань пятнистой косынки у меня на лбу. Перепачканная бурыми пятнами футболка тоже пропитывается им, мерзко липнет к телу и собирает на себя дорожную пыль. Жарко. Но, ладно — если жарко мне, а Бесу, уверен, в сотню раз хуже. Плотный черный плащ, перчатки, арафатка… Тело почти не дышит. И даже это не спасает. Солнечные лучи проникают сквозь ткань, лижут открытые участки кожи, оставляя после себя не ожоги — просто кровавые раны с начисто содранной кожей. Солнечный свет не жжет — жрет наемника, кусками обгладывая кожу. Бесмир все еще держится в седле, стараясь не показывать слабости, но я физически чувствую, как ему паскудно. Знаю, что в перчатках что-то мерзко хлюпает, что руки огнем горят, что болью пронизывает все тело, от кончиков пальцев до макушки. И пить… Так чертовски хочется пить. До черных пятен, маячащих перед глазами. И вода тут не поможет. И желудок голодными спазмами скручивает. И глотку сушит, раздирает, словно когтями. Юки едет с Атреем, со мной Таги. Беса снова ломает, и я просто не могу позволить детям находиться рядом с ним. Не знаю, что у него в башке. Не знаю, когда наступит переломный момент, и он больше не сможет бороться с жаждой. Когда ему станет все равно, чья кровь смочит глотку. До развалин древней, еще довоенной крепости мы добираемся чуть позже, чем обещал Атрей. Здесь тихо и относительно прохладно. Журчит ручей меж камнями где-то на юго-западе, негромко щебечут какие-то пташки. Ни единой живой души, кроме нас, на десятки километров вокруг. Красота. Стоит только спрыгнуть с лошади, как Таги тут же начинает гоняться за каким-то зверьком, чем-то напоминающим мутировавшую песочно-рыжую белку с волчьим оскалом. Ив, которого мы прихватили перед выездом, тоже заинтересованно следит за зубастым конкурентом, но подобраться ближе боится. Инстинкт самосохранения — хорошая штука. Мне б такую… — Таги, не тронь ее, — гаркаю, поймав мелкого за ворот футболки, — она может укусить. — Они плотоядные, но на людей не нападают, — радует новостью Атрей, спрыгивая с лошади. — Разве что стаями, — и улыбается, словно сказал что-то в высшей степени обнадеживающее. — Не переживай… — мягко разжимает мои пальцы, тут же перехватывая Тагари за руку, — те. Я присмотрю за ним, за Юки, и о лошадях тоже позабочусь. Вы лучше позаботьтесь о Бесе. Я чисто физически не удержу его, и помочь ничем не смогу, но охотно выполню работу посильную. Вы отведите его куда-то в развалины. В тень. А лучше — во тьму. В вашем рюкзаке есть аптечка и немного целебной мази, предусмотрительно позаимствованной мной у Джин, но, боюсь, лекарства здесь не помогут, разве что раны антисептиком обработать. Вашему другу… — Нужна кровь, — нетерпеливо перебиваю, тщетно пытаясь скрыть раздражение. — Я и сам знаю. И не называй его моим другом. Мы просто… — морщусь и отмахиваюсь. — А, неважно. Присмотри за Таги и Юки. Если с ними что произойдет — с тебя спрошу. — Так точно, — смеется Юки, шлепаясь босыми ступнями на мох. — Он присмотрит, папа, а я за ним присмотрю. — Ой, ну зачем ты сама?! — тут же начинает суетиться Атрей, но руку Таги не отпускает. — Я бы помог тебе! — Что, стал бы раком, изображая из себя табуретку, чтобы я слезла… — Юки не зло ехидничает, говорит что-то еще, смеется заливисто и по-девичьи, но я не вслушиваюсь. В несколько шагов оказываюсь возле здоровенного вороного жеребца, мирно щиплющего траву, и его всадника, буквально стекшего на землю. Бес сидит просто в траве, прижимаясь спиной к какому-то дереву с серебристой листвой, смутно напоминающему маслину. Оружие небрежно брошено рядом, так, словно оно и не стоит чуть ли не полсостояния, и не интересует Бесмира вообще. В принципе. А сам наемник меня пугает, и отнюдь не упадническим настроением. Он слишком бледен, а из-за загара кожа теперь кажется почти серой. Яркие трещины кровоточат и слишком сильно контрастируют с ней. Раны вообще жутко выглядят, хотя глубокими их не назовешь. Наверное, это оттого, что я физически чувствую, как ему больно. — Бес, — склоняюсь, протягивая руку, и он, запрокинув голову, смотрит на меня усталым, вымученным взглядом слабо мерцающих глаз, — пойдем. Поднимайся. Я знаю, ты сможешь. Хреново, больно, и жрать хочется, и глотку дерет — я знаю все. А еще знаю, что ты сильный. Ты справишься. Вставай. — Почему ты не бросил меня там? — не голос — шорох осенней листвы — едва различишь. — Ты бы мог. Вам было бы проще. — Заткнись и отрывай задницу от земли! — гаркаю я, сам не зная, что так злит меня. То есть зная, но не понимая, почему. — Пойдем. Найдем укромный угол, обработаю твои раны, поешь, выспишься — полегчает. — Кай, — осторожно, вкрадчиво начинает Бес, — ты, что же, решил навсегда теперь бесплатной столовкой для меня заделаться?.. — А что ты мне предлагаешь?! — нет, я знаю, почему меня бесит это. — Пристрелить тебя, чтоб не мучился?! — бесит такое его отношение, просто до алых клякс перед глазами, бесит мнение это его дурацкое, просто бесит, и я совершенно позорно, раздраженно ору. — Ты не умеешь стрелять, — усмехается он, — но, если бы умел, это было бы неплохим вариантом, просто Кай, — только усмехаюсь зло, и шумно выдыхаю. — Хорош ныть, Бесмир, — печатаю слова, прекрасно понимая, что сейчас мое раздражение по крупицам передается ему. — Че ты как баба?.. — Щас вмажу, — рычит он, пытаясь податься вперед, но силы не позволяют. — Сдача замучает, — ловлю смешок на выдохе. — Но я увечных и баб не бью, так что можешь об этом не беспокоиться. Подрывайся. Найдем какую-нибудь дыру, где можно заныкаться. — Кай, а ты не боишься, что в следующий раз, когда щедро предложишь мне своей крови, я могу случайно не остановиться? — злобно, ехидно скалится наемник. — Я? Боюсь? Тебя? — с каждым словом губы все сильнее растягиваются в усмешке. — Не смеши меня. Ты, конечно, сказочный долбоеб, но не настолько, чтобы добровольно лишить себя жратвы, после питаться крысами, и сдохнуть с голодухи где-то под сосной. — А ты, я смотрю, настолько сказочный, что готов таскать за собой кровожадного упыря, который в жизни ничего не умеет, кроме как убивать, и контролирует себя с большим трудом, — копирует мой тон «упырь». — Заткнись, и пойдем, — ухватив за шкирку, рывком ставлю его на ноги, и, нырнув под руку, перехватываю, удерживая. — И не зли меня лишний раз. Это все равно бесполезно. Отец-одиночка с двумя детьми. Вывести настолько, чтобы я грохнул, не задумываясь, не под силу даже тебе. Ты будешь жить. Будешь жить, тварь, и мучиться. Смерть — это слишком просто для тебя. А если будешь действовать мне на нервы, мучиться будешь вдвойне. Я сдохнуть тебе не дам, но и жить нормально не позволю. Уебок белобрысый. Подхватываю рюкзак, перехватываю наемника удобнее, и тащу к развалинам. Здесь темно, грязно и сыро. В полосках солнечных лучей, проникающих сквозь прохудившуюся крышу и провалившиеся потолки, кружатся пылинки. По углам шелестит высохшая, свернувшаяся от жары листва. Под подошвами ботинок трещат обломки древесины и кирпичная крошка. Я не таскаю Бесмира за собой. Усаживаю в самом темном углу, как только оказываемся под крышей, скидываю рюкзак и иду искать место поукромнее. Старые массивные двери жалобно скрипят проржавевшими петлями, но поддаются. Мимо ноги с диким писком проскакивает здоровенная коричневая крыса, скрываясь где-то во тьме. С отвращением морщусь и иду дальше. Половицы отзываются жалобным скрипом на каждый шаг. Откуда-то с потолка сыплется песок пополам с пылью. Где-то раздражающе капает вода. Бардак здесь, конечно, кошмарный. Стены изрешечены пулями, кто-то дошел до того, что лазером чуть ли не расписывался. Гильзы, бинты, какое-то тряпье, в котором едва ли удается узнать английскую форму, и… Кости. Я даже не сразу понимаю, что это кость, когда она трескается под подошвой ботинка, но, присев, присматриваюсь. Так и есть. Кость. Обглоданная крысами, выбеленная временем. Обычная человеческая кость. Третья по счету комната, которую я осматриваю, вполне годится, чтобы здесь разместиться. Нет крыс, по крайней мере, не вижу ни их, ни следов их присутствия. Нет костей и тяжелого запаха сырости. Только пылью и раскаленными на солнце кирпичами пахнет. Да и не так уж грязно здесь, как могло бы быть. Бес обнаруживается там, где был оставлен, и я, не без труда, конечно, ибо сам он ноги переставлять не хочет, а весит прилично, дотаскиваю его до места предполагаемой дислокации. Он смотрит совсем обдолбанно, и будто сквозь меня. Жрать хочет. Больно ему. Глотка так пересохла, что едва контролирует желание смочить ее хоть чьей-то кровью. Я знаю. Чувствую. Ногой выгребаю разный сор из угла, прижимаю Беса к стене и, скинув куртку, бросаю на пол. Устраиваю наемника на ней, сам вожусь еще пару минут, толкаю древний полуразрушенный шкаф к единственному разбитому окну. Под подошвами трещат осколки стекла и кирпичная крошка. Умудряюсь занозить пальцы и ободрать правую руку, но своего добиваюсь. Пытаюсь отдышаться, и, повернувшись, не сразу соображаю, что Беса нет на месте. Его просто нет. Исчез, сука. — Бесмир, — зову негромко, медленно, очень медленно поворачиваясь и осматривая комнату; сердце бьется под кадыком, адреналин лупит по мозгам. — Бес. Бесмир, хорош хуйней страдать, — голос дрожит, я поворачиваюсь и буквально впечатываюсь мордой в широкую грудь наемника. — Сука! Даже не понимаю, как это получается, но молниеносно отскакиваю на три шага назад, замирая в стойке. Не слышал, как он подошел. Не слышал ни звука. Даже дыхания его не слышал. Я ж неадекватный, меня с четырнадцати лет учили убивать, только убивать — больше ничему. Ко мне нельзя так подкрадываться. Я ж даже подумать не успею. Распанахаю трахею с разворота, и только потом соображу, что сделал, а ты будешь кровью захлебываться, придурок. Этот смертник стоит, скрестив руки на груди, и, глядя на меня, непомерно довольно лыбится. — Ты больной? — стараясь выровнять сбившееся дыхание, раздраженно интересуюсь я. — Никогда, ни при каких обстоятельствах не подкрадывайся так, если хочешь жить, — он никак не реагирует, и в глаза мне не смотрит — взгляд к чему-то другому прикован. — И вообще, какого хрена?.. — У тебя кровь, — очень тихо, спокойно сообщает он, кивнув на разодранную ладонь, и шумно сглатывает. — Тебе пахнет, — понимающе киваю я, чувствуя, как губы растягиваются в косой ухмылке. — А когда по венам, вместе с ней, течет еще и такое количество адреналина, тебе пахнет намного аппетитнее. Еще бы, жрать-то хочется… — выдыхаю и, расслабившись, направляюсь к облюбованному углу. — Ничего, потерпишь. Сначала обработаем твои… Бля! — как так получается, что я встреваю мордой в древнюю и пыльную кирпичную кладку изрешеченной стены — понятия не имею. — Что ж ты, сука, делаешь?.. — шиплю злобно, надежно припечатанный тушей Беса, вжавшегося в спину. — Отпусти. Ты не в том состоянии, чтобы драться. Я тоже устал, и не хочу калечить тебя еще больше, — пытаюсь вывернуться, но не так это просто. Хватка у него железная. Видать, с голодухи. Ну, конечно, ходячий пакет крови разгуливает поблизости, а жрать-то хочется. Недооценил я его — и это основная моя ошибка. — Как вкусно ты пахнешь… — то ли рычит, то ли мурлычет мне на ухо, кончиком носа ведет по шее линию вниз, а после повторяет ее языком. — Бес, — вздрагиваю и прикрываю глаза, запоздало радуясь, что хоть голос не подводит, а мозг в ответ на действия наемника уже крутит свое, совершенно неуместное кино. — Прекрати, — блядь, когда-то успешно запихнутая мной в глубины подсознания, да так и уснувшая там летаргическим сном на долгие годы, начинает конвульсивно дергаться, пробуждаясь от спячки. — Весь пот и пыль слизываешь, — нет, таки подводит голос. — Ты овощи моешь, прежде чем сожрать?.. Это негигиенично. — Я не брезгливый, — тем же мурлычущим, низким голосом отзывается он, притираясь, вжимаясь в меня всем телом, и коленом раздвигая бедра. — И ты все равно пахнешь обалденно. — Отпусти, — получается так жалобно, что тошно делается от собственного тона. — Мне не нравится то, что ты делаешь, — пиздеж, чистой воды пиздеж, и я знаю, что он знает об этом. — Тебя надо подлечить, — дыхание как после марш-броска; сердце вот-вот грудак проломит. — Бес, — лучше бы мне и вовсе заткнуться. — Убери руки. — Да прям щас, — хрипло смеется он мне на ухо. — Я просил по-хорошему, — пожимаю плечами и, не задумываясь, одним рывком высвободив запястья из его хватки, умудряюсь со всей дури засветить наемнику локтями под ребра, вышибая дух, оттолкнуть, и в пару резких движений поменяться с ним местами. Теперь уже Бес вжат в кирпичную кладку, что, правда, спиной. Мы замираем с ним лицом к лицу, и смотрим друг на друга, наверное, одинаково безумно. — Возьми себя в руки, — печатаю слова я, получается зло и ехидно, почти на грани рыка. — А может, я лучше возьму тебя? — по-блядски скалится он, демонстрируя звериные клыки, и издевательски, медленно облизывается. — Ты лучше, — согласно киваю я. — А я тебе нос сломаю, если еще раз услышу что-то подобное. Выбирай: или ведешь себя по-людски, позволяешь оказать тебе первую помощь, а потом жрешь, или я тебя сейчас просто вырублю часа на три, и все равно окажу первую помощь. Тебе как больше нравится? — Наверное, первый вариант, — пожимает плечами он. — Ты злишься, Кай? — Нет, я радуюсь, — отпускаю его, отступая на три шага. — Пшел в свой угол, и сиди там, не рыпаясь. Я через три минуты вернусь. Резко развернувшись, стремительно ухожу, зная: сейчас не рискнет даже с места двинуться, даже дернуться. Я не боюсь его, потому что он неспособен причинить мне серьезный вред. Это противоречит его принципам. А он принципиален до охуения. И даже голод этого не меняет. Да и не хочет Бесмир мне навредить. И я не хочу навредить ему. Я просто хочу его. Осознанием не то, чтобы оглушает, но неприятно прикладывает по мозгам. Чего-то такого и следовало ожидать. Верить в то, что с годами моя блядская натура хоть сколько-то изменилась, было редкостным идиотизмом. Да, если смотреть поверхностно, Бес не в моем вкусе. Не совсем в моем. Но есть в нем что-то такое… Не во внешности даже. Он просто харизматичный. К нему тянет. Харизматичный долбоеб. Ничего, бывает. Я тоже долбоеб. Только обыкновенный. Долбоебизм — единственное, что нас объединяет. И хорошо, что только он. Смеюсь хрипло, но невесело, затаскивая в комнату походный котелок с водой, притащенной Атреем из ручья. Я не кипятил ее, конечно. Так, растворил пару обеззараживающих таблеток. Думаю, Бес не сдохнет от этого. Ставлю котелок на пыльный пол, присаживаюсь на корточки возле Беса, отсутствующим взглядом изучающего стену, и требую: — Снимай перчатки. — Пусть будут, — вздрогнув от моего голоса, как от пощечины, и проморгавшись, отзывается он. — Они мне не мешают. — Зато мне мешают, — говорю настолько холодно, что сам удивляюсь. — Снимай перчатки и плащ. И эту пыльную кровавую тряпку с шеи стяни. Ты уже не на солнце. Арафатка тебе не нужна. Бес только кивает и молча выполняет. Сначала скидывает плащ — тяжело и медленно, с трудом, морщась и стискивая зубы. По живому отдирает тряпку вместе с присохшей кровью, оставляя на руках открытые раны, бурыми пятнами покрывающие кожу. Мне делается тошно. От крови не тошнило никогда. От вида трупов, даже расчлененных или с начисто содранной кожей. А вот теперь тошнит. Отвык. Разнежился. Слишком восприимчивым стал к чужой боли. Сглатываю. Молчу. Все нормально. Бес скидывает арафатку, снимает футболку, выдыхает и принимается стаскивать перчатки. Чертовски медленно, плотно сжав зубы. Когда он стаскивает левую, я начинаю подумывать, что надо искать куст пошире. Проблеваться так и тянет. От чужой боли темнеет перед глазами. Пальцы, ладони — все в крови, и выглядит так, словно кожи там и не было никогда. Словно она снялась вместе с перчаткой, которую Бесмир переворачивает, выливая кровь на грязный пол. Пыль, мешаясь с ней, образует багровые комочки. Помещение пропитывается характерным запахом мгновенно, а может, это просто психика моя так шутить изволит, и кровью пахло здесь уже давно, вот только я не чувствовал. Бес проделывает то же самое со второй перчаткой и, плюхнувшись на пол, вопросительно смотрит на меня. Киваю, роюсь в рюкзаке и, отыскав чистую футболку, раздираю ее на лоскутки. Хочется водки и пыхнуть. От тяжелого солоноватого запаха кружится голова. Смачиваю подобие салфетки, отжимаю, и медленно, крайне медленно, стараясь не причинить боли и прекрасно понимая, что больно, все равно чертовски больно, стираю кровь. Вскоре вода в котелке окрашивается в бурый цвет. Бесмир не морщится в ответ на прикосновения. Только прикрывает глаза, плотнее сжимает зубы, и глухо, злобно рычит, как тот кот, за которым мы с Аки приглядывали в приюте. Он так же рычал, подравшись с кем-то, но терпел и не царапался, пока я все его раны обрабатывал зеленкой. — Терпи, — выдыхаю, облизывая сохнущие губы. — Сейчас может быть неприятно. — А до этого было приятно, — со злым смешком отзывается наемник, морщится и затыкается. Я прикрываю глаза и растираю ладони. Хочется водки, спирта, анаши — чего угодно. И забыться. Прямо сейчас. Сначала лечу руки. Ткани под прикосновениями восстанавливаются крайне медленно, хотя энергия льется легко, привычно, как всегда, когда Бес является моим пациентом. После залечиваю трещины на лице, чувствуя, как постепенно слабею. На плечи и грудь едва хватает энергии. Мне надо пожрать и отоспаться, но сейчас не до того. Голова кругом идет. Пальцы холодеют и губы сохнут. Я трачу слишком много энергии за раз. Глупо. Неэкономно. Охотно отдаю с кретиническим альтруизмом. Выдыхаю, запустив кончики пальцев в пряди волос на висках, пережидаю, пока картинка перед глазами прекратит вращаться, смяв ткань на лопатках, стаскиваю с себя испачканную кровью, пропитанную потом футболку, собравшую всю дорожную пыль. Отшвыриваю на грязный пол, слушаю, как с глухим шорохом тряпка приземляется куда-то, прикрываю глаза и, перекинув ногу, удобно устраиваюсь поверх бедер Бесмира, упираясь ладонями в кирпичную кладку над его плечами. — Кусай, — говорю бесцветно, склоняя голову к правому плечу и подставляя шею. — Только без фанатизма. Все в пределах разумного. Он выдыхает, облизывается, нетерпеливо ерзает подо мной, но впиться клыками почему-то не торопится. Первая капля крови падает ему на грудь. Мы удивленно переглядываемся. — Черт, — шиплю раздраженно, прижимая тыльную сторону ладони к носу и запрокидывая голову. — Не хватало еще этого… — Насколько тебе херово? — хрипло вопрошает Бес, по-звериному принюхиваясь. — Жить буду, — кровь струиться по пальцам, пачкает нас с Бесмиром и капает в пыль. — Кусай, пока не вырубился. Потом же неинтересно будет, — не язвить бы сейчас, не язвить, но у меня не получается. — Так тоже неинтересно, — наемник перехватывает мою испачканную руку и, сложив вместе указательный со средним пальцем, заставляет прижать к переносице. — Надави. Это должно остановить кровотечение. — Не от удара же, — морщусь, чувствуя на губах мерзкий солоноватый привкус. — Это от перенапряжения. Не сработает. — Заткни хайло, — ласково просит Бес, большим пальцем стирает кровь над верхней губой, и медленно, чертовски медленно слизывает. — Я помочь хочу. Работает же, — до меня только теперь доходит, что не льет больше, как из крана. — Выдохни, — улыбается наемник, — в этот раз я только немного тебя надкушу. Перенесешь легче, чем в прошлый, думаю. — Кусай уже, — психанув, чистой рукой сгребаю в кулак его патлы на макушке и, притянув ближе, буквально утыкаю мордой в шею. — Ждать — это хуже всего. — Не злись, — голос становится еще ниже, и звучит теперь более мягко; Бес обжигает дыханием кожу. — Совсем невкусно, когда ты злишься, — трется носом, чертит линию вниз по шее, и я ослабляю хватку, прикрывая глаза, сильнее запрокидываю голову, чтобы ему было удобнее. — Жри че дали, — произношу с трудом, чувствуя, как учащается сердцебиение и пересыхают губы, — и за то благодарен будь, а то в следующий раз могу не покормить. — Да брось, — он мурлычет почти, трется носом, зубами прихватывает кожу над ключицей, но не кусает — балуется, как играющий волчонок, и совсем не вызывает у меня страха. — Ты же не позволишь мне с голодухи подохнуть, — коротко лижет, подготавливая, и, огладив мои бока, смыкает пальцы замком на пояснице, притягивая ближе, почти вжимая в себя — кожа к коже; жарко. — Помимо прочего, тебе самому нравится это, — кожей чувствую его ухмылку, и даже поморщиться хочу, но почему-то не могу; прикосновения горячих ладоней отвлекают, не позволяя выплюнуть в ответ что-то ехидное, в высшей степени язвительное. — Мазохист, — Бес с нажимом оглаживает мои бедра и сминает пальцами ягодицы; ткань шуршит под прикосновениями; жар от чужого дыхания лавой разливается по телу, растекается от тех мест, где кожи касается полушепот. — Ты видишь только то, что хочешь видеть, — голос звучит настолько хрипло, что лучше бы мне вообще было заткнуться. — Еще и тащишься, если удается поиграть на чужих нервах. Садюга, — должно бы прозвучать с отвращением, но получается как-то совсем не так. — Значит, мы нашли друг друга, — кажется, он улыбается — не успеваю понять — и тут же кусает. Ключицу обжигает болью, электрическими импульсами расползающейся по телу, но я даже поморщиться не успеваю. Болезненный выдох почти перетекает в низкий глухой стон, потому что все отголоски дискомфорта топит волной уже знакомой эйфории, захлестывающей сознание. Я плыву. Плавлюсь в ощущениях, с каждым глотком дурея все больше и уже плохо себя контролируя. Кажется, прогибаюсь в спине, запрокидываю голову и цепляюсь за плечи Бесмира. Перед глазами искры. В башке пусто, как после оргазма. Все тело слабостью сковывает. Уже на грани потери сознания успеваю сообразить, что теплая жидкость, стекающая по груди — это моя собственная кровь. Бес делает еще один глоток, отстраняется немного, лопатки обжигает прикосновением его ладоней, и я отключаюсь. Тону в восхитительной темноте, едва услышав далекие голоса: — Один обдолбанный, другой угашенный — охуенно ж, че! А если разбойники найдут нас?.. Чем, интересно, они думали… — Если разбойники найдут — будем драться. Ничего другого нам не остается. Какое-то время я еще цепляюсь за отзвуки мальчишеских голосов, но очень скоро срываюсь во тьму и потрясающее беззвучие. Серая комнатушка стерильно чиста. Пахнет хлоркой, ультрафиолетом и страхом. Мне шестнадцать. Новенькая форма почти впору, только верхняя пуговица на воротнике рубашки почему-то мешает дышать. Ткань сдавливает горло. По правую сторону от меня полковник Шеридан. Страшная баба. Красивая, но страшная. Я б такую не трахнул. Она как самка богомола. Башку откусить — как рожу наштукатурить — не задумываясь. А у стенки напротив совсем пацан еще. Мой ровесник. Может, старше немного. Лицо бледное, взгляд шальной. Я прекрасно знаю, зачем меня сюда привели. Спец. отбор: шаг второй. — Перед тобой приговоренный к смерти, — ровным, механическим голосом говорит Шеридан; вложенное в ладонь оружие обжигает холодом. — Сможешь нажать на спусковой крючок? — Разрешите обратиться? — голос едва узнаваем. — Обращайся, — мне кажется, она немного улыбается. Совсем чуть-чуть. — Можно в затылок стрелять? — я знаю ответ, просто слабая надежда еще теплится, едва тлеет. — Нет, — и гаснет. Провожу диагностику, проверяю заряд и стреляю, не целясь. В сердце. Пацан оседает на пол, съезжая по стенке. Оставляет на кафеле кровавый смазанный след после себя. Поворачиваюсь к Шеридан, отступившей на шаг назад буквально за секунду до выстрела, и протягиваю ей табельное оружие. Меня не тошнит, не колбасит по всей комнате. Мне нормально. Но я знаю, что эти глаза до конца жизни буду видеть в кошмарах. Других, тех, которые будут после, забуду, а этого буду помнить всегда. В коридоре корпуса меня ловит за плечи Акира, прижимает к стене и трясет, трясет, как переспелую яблоню. — Кай, Кай, ну скажи хоть что-то! — он почти орет, не обращая никакого внимания на снующих мимо курсантов. — Кирилл! На миг прикрываю глаза, выдыхаю и, разомкнув ресницы, ничего не чувствуя, встречаю его взгляд. — Я прошел. Коридор заволакивает тьмой практически мгновенно. В ней все растворяется, тонет. Тают занавески, зеленые стены и бледное лицо растерянного Акиры. Постепенно эту темень разбавляет мягкий золотистый свет настольной лампы, и я понимаю, что академия осталась в далеком прошлом. Очень далеком. А еще понимаю, что сплю, что надо проснуться, но никак не получается. Влажные смятые простыни неприятно липнут к спине. Ветерок из открытого окна холодит разгоряченную кожу. Лежу, раскинувшись морской звездой, и бездумно пялюсь в потолок. Аки на животе, согнув ноги в коленях и пристроив пепельницу на моей груди, курит, устроившись поперек кровати. Лениво о чем-то рассуждает, но я не вслушиваюсь в его слова поначалу. — … потому что ты мой. Так было, так будет всегда. Ты мой — с первого дня знакомства, и до самой смерти. Мы по жизни связаны. Боевая пара, лучшие друзья — единое целое. И никакие игры в счастливую семью, никакие дети, никакие попытки жить нормальной жизнью — ничто этого не изменит. Ты будешь прощать меня всегда, что бы я ни делал, и всегда возвращаться, сколько бы раз ты от меня ни уходил. Это просто судьба. Смирись. — Мы давно не боевая пара, и уже не так близки, как раньше, — лениво отзываюсь, отбирая у него сигарету. — И тебе прекрасно известно, что смирение мне чуждо, как и вера в судьбу. Теперь мы по разные стороны. Почему ты не хочешь отпустить меня? Отпусти меня, Аки. — Ты не понимаешь, о чем просишь, Кирилл, — усмехается он, качая головой. — Не я держу тебя. Это ты не отпускаешь меня. Не хочешь отпустить, — я перевожу взгляд на Акиру, и не сразу понимаю, что кровь, вытекая из глубокой раны в его груди, щедро заливает простыни; холодным ужасом сковывает. — А я ведь умер. Давно умер, Кай. Это ты отпусти меня. Отпусти его, — голос меняется сам собой, становясь глубоким и бархатным, знакомым, но чужим. — Отпусти его, Кай, — Бес лежит в той же позе, в которой секунду назад лежал Аки, и на простынях нет ни единого багрового пятна. — Живым не место рядом с мертвыми, — говорит очень спокойно, тихо, тем тоном, которым детям прописные истины втолковать пытаются. — Отпусти его, Кай. Он свой выбор сделал. Меня подкидывает на полу. Сажусь на смятом плаще Бесмира, прижимая к груди собственную куртку, которой, надо полагать, был укрыт. Сердце колотится в горле. Холодный липкий пот заливает спину, бисеринами проступает на лбу. Стараюсь выровнять сбитое дыхание и мысленно уговариваю себя успокоиться. Сон. Это был просто сон. Сколько же времени я проспал?.. Озираюсь и выдыхаю. Сквозь прохудившийся потолок пробивается золотистый свет предзакатного солнца. Беса поблизости нет. Никого нет рядом. Мыслью лупит по башке. Дети! Подскакиваю и мчусь наружу, попутно слыша отдаленный смех Таги и голос Юки. Так и замираю на пороге, придавленный осознанием. Бес сидит на ступеньках, буквально купаясь в золотистом свете, который не обжигает больше его кожу. Не обжигает вообще. Юки кашеварит, Таги играет с дракончиком, Атрей точит ножи — мир и покой. — Ты как? — наемник поворачивается в мою сторону и присвистывает. — Судя по виду и скорости, с которой летел сюда, похоже, лучше, чем в прошлый раз. До меня доходит с явным опозданием: он прав. Мне лучше. Значительно лучше, чем после первого укуса. Уже не ломает так. Никакой слабости не чувствую, головокружения или тошноты. Будто все это прошло почти без вреда для меня. Хотя нет. Слабость еле ощутима, но, скорее, она от кровопотери, пусть и небольшой. Но больше ничего. Никаких побочных эффектов. Выдыхаю и плюхаюсь на ступеньки рядом с Бесмиром, чувствуя странное, небывалое доселе облегчение. — Курить есть? — интересуюсь хрипло, щурюсь от солнца, и вообще прикрываю глаза. Бес шуршит, щелкает зажигалкой и, спустя пару секунд прижимает фильтр к моим губам. — Что с тобой такое? Опять кошмары? — спрашивает, прекрасно зная ответ, просто, видимо, чтобы вывести меня из ступора, заставить открыть глаза. — Что-то вроде, — перехватываю сигарету и, затянувшись, все-таки смотрю на него. — Расскажешь мне, что ты такое? — клыки никуда не делись, но выглядит он лучше, и спокойно, совершенно безболезненно переносит солнечный свет, что не на шутку удивляет. — Ты вроде все знаешь, — он говорит легко, почти как прежде. — А как же непереносимость ультрафиолета? — не сдаюсь я, затягиваюсь еще раз и, выдохнув, передаю ему сигарету. — А я не знаю, — о, вот теперь в голосе слышны эти нотки раздражения, еле уловимой злости невесть на кого. — Раньше такого не было. Они обжигали. Всегда. Если сыворотку не вкатить. И было без разницы, сколько крови я выхлебаю. Это у тебя надо спросить, что случилось с моей непереносимостью ультрафиолета. Это же ты как-то сделал? — Нет, — мотаю головой, тщетно пытаясь понять, какого, собственно, черта. — Нет, Бес. Я не делал ничего. То есть… Не знаю. — Ты полечил меня, — уверенно сообщает он. — Или не лечил. Или лечил неосознанно, — выдыхает и тушит окурок о подошву ботинка. — Это либо твоя энергия, способная творить чудеса, о которых мы оба не были осведомлены, либо кровь. Других вариантов нет. Твоя кровь вытворяет с моим организмом такое… — усмехается и качает головой. — Она не похожа на человеческую, не обладает теми свойствами, которыми обладает животная. Она настолько круче всего, подворачивавшегося мне раньше, что я не удивлюсь ни грамма, если окажется, что все дело в ней. Ты ведь тоже ни черта не знаешь, да? — скорчив странную гримасу, больше утверждает, чем спрашивает, и встает на ноги, протягивая мне руку. — Давай пройдемся до ручья. Ты весь в бурых потеках и… — Жутко воняю, — киваю, хватаюсь за предложенную ладонь и выпрямляюсь. — И не только кровью. Сам чувствую. Ты расскажешь мне о проекте, в котором участвовал? Может, это поможет хоть что-то прояснить насчет тех метаморфоз, что происходят с твоим организмом. — Расскажу, — Бес сдирает с ветки маслины еще влажное полотенце и уходит вперед, а я плетусь за ним. — Только навряд ли это прояснит хоть что-то. Ты не генетик, и даже не медик какой-никакой. Нам нужен добрый доктор Харпер. — Что за доктор? — интересуюсь, стараясь не кряхтеть и не материться, карабкаясь за Бесмиром по камням. — Добрый, — он, повернувшись, протягивает мне руку, и рывком вытаскивает на развалины древней стены, откуда открывается потрясающий вид на ручей и молоденький, только поднимающийся ельник вокруг; дыхание перехватывает то ли из-за разреженности воздуха, то ли из-за панорамы. — Он был руководителем того проекта, в котором я участвовал. А до того руководил проектом двести, только что-то у них пошло не так. Давай спустимся. Я тебе расскажу все. — Ага, — только киваю и, придерживаясь за ветки деревьев, медленно ползу вниз по горе шлака, кирпичей и щебени; мелкие камушки летят из-под подошв ботинок. От ручья тянет свежестью и прохладой. Торможу на берегу, стою пару секунд, слушая шум ветра и шелест листвы, а после, скинув ботинки, с удовольствием делаю шаг в прохладную воду. Бес устраивается позади, на камне, потягивается, хрустит суставами, и я поклясться готов, что голыми лопатками чувствую его изучающий взгляд. — Ты раздеваться не собираешься? — хмыкает наемник негромко. — А ты собираешься смотреть? — в тон ему отзываюсь я. — А ты стесняешься? — он подхватывает игру легко и с удовольствием. Я выбираюсь на берег и, повернувшись к Бесмиру, звякаю пряжкой ремня. Легко, без выпендрежа и напускного стеснения стаскиваю пыльные брюки вместе с плавками и, отбросив на ближайший камень, склоняю голову набок. — А похоже? — Ты вампиришь мою энергию, — тихо смеется он. — Ты первый начал, — пожимаю плечами я, разворачиваюсь и, по дурости не прощупав дно, прыгаю с берега в воду, только в процессе соображая, какую хуйню упорол. Ручей оказывается довольно глубоким, дно песчаным, и я умудряюсь не проломить себе башку, что радует несказанно. Выныриваю, отплевываюсь от воды и, зачесав пятерней назад мокрые прядки волос, липнущие ко лбу, наслаждаюсь прохладой. — Так что насчет проекта? — подаю голос через несколько минут, когда прожигающий взгляд Бесмира начинает порядком напрягать. — А, да, проект, — вроде спохватывается он, возвращаясь к реальности. — Откуда этот шрам под лопаткой? — Проект, — настойчиво напоминаю я. — Да, — раздосадовано цыкнув, кивает он. — Ты знаешь о проекте «200»? — Постольку-поскольку, — веду плечом и разминаю руки в воде. — Так вот, — начинает Бес, поморщившись. — Проект «200» неспроста обозначен таким номером. Для участия в этом проекте отбирали убитых солдат. Ребят без прошлого и без будущего. Официально мертвых по всем документам. Тех, у кого не было родни, которая могла бы затребовать прах. Тех, кого никто не стал бы искать. Сначала над ними работали генетики, меняя структуру ДНК до неузнаваемости, потом тела помещали в медкапсулы — и, вуаля, глаза, после регенерации и запуска сердца, открывали настоящие универсальные солдаты. Непобедимые бойцы, чья ДНК, стараниями доктора Харпера, который и руководил этим проектом, претерпела массу необратимых изменений. Вот только док облажался, намудрив что-то в тот раз. Последствия неудачного эксперимента живехонько ликвидировали, потому как универсальные бойцы, коих так расхваливал доктор, были неуправляемы и кровожадны, и стал Харпер с командой думать, где ж они просчитались. Собрал консилиум за чашкой чая, подумали они, напрягши все мозговые извилины, да и решил, что дело все в мозгах с нервной системой. Что просчитались ученые крысы именно с трупами. Не годится такой материал. Живых надо. Посовещались еще, оформили предложение и отправили на рассмотрение. Новый проект был утвержден. Его участником и стал я. Наш проект был обозначен другим номером. Все мы были живы, когда группа Харпера проводила свои тесты, ломала ДНК, выворачивая цепочки так и эдак, пихала новые звенья, и бог знает, чем еще занималась. Короче, славно они над нами поиздевались. Выжили не все. Док свято верил, что на сей раз Фортуна ему улыбнется, и, как ты понял уже, снова облажался. Жажда крови, непереносимость ультрафиолета и неуправляемость вылезли наружу, только чуть позже. Руководство посовещалось, посмотрело, изучило отчеты о результатах нескольких операций, и порешило, что экспериментальную группу, а так же ученых, эксперимент этот ведущих, надобно ликвидировать. Слишком ненадежны, что те, что другие. Базу с лабораторией, персоналом и бойцами просто разнесли ко всем ебеням. Несчастный случай, взрыв в лаборатории по официальной версии, выживших не было. Выбраться из того ада посчастливилось немногим. Одним из этих немногих оказался я. Ничего это не проясняет насчет реакции на твою кровь. О подобном Джона Харпера надобно спрашивать. Он должен знать ответ. — Он жив? — скептически хмыкаю я. — Живее всех живых, — усмехается Бес. — В Краснодаре цветочки в оранжерее выращивает, хотя, по официальным данным, кремирован уже давно. Он мне сыворотку и высылал, вот только теперь я не смогу связаться с ним, пока не доберусь до границы России. Не хочешь со мной в Краснодар? Харпера навестим, пообщаемся. Думаю, он в восторге будет от знакомства с тобой. Что скажешь? — Мне надо в Иркутск, — выдыхаю тяжело, смывая кровь с волос, — по иронии судьбы, тоже навестить одного доктора. Патологоанатома, который несколько лет назад подписал свидетельство о смерти моего друга. — И зачем тебе этот доктор? — скептически изгибает бровь Бесмир, полностью копируя мою недавнюю гримасу. — Хочу убедиться, что он действительно сдох, — чеканю слова и, зло ухмыльнувшись, ныряю под воду. — Доктор? — недоумевает наемник, когда я, вынырнув, фыркаю, стряхивая капли с волос. — Друг, — голос звучит до неузнаваемости ехидно. — Значит, не совсем друг, если ты о нем так ласково, — с долей иронии подмечает Бес. — А что, если не сдох? Друг в смысле. Что тогда? Получается, док наебал всех, включая тебя? И что ты делать будешь? — Найду и грохну, — спокойно отзываюсь, выбираясь из воды. — Дока? — Бесмир окидывает меня взглядом от пальцев ног до макушки. — Друга, — говорю с холодной уверенностью, забираю из его рук полотенце и принимаюсь вытирать мокрую башку. — За что? — недоумевает Бес. — Не «За что», а «Почему», — я не чувствую ничего: ни тоски, ни скорби, ни жалости, ни сочувствия. — Потому что тому, кто однажды подох, навсегда решив исчезнуть из моей жизни, лучше не воскресать, дабы испортить ее, и за собственные ошибки научиться отвечать самому. Не хочет отвечать — я заставлю. Другие, кто, как некоторые посчитали, могли бы за них ответить, отвечать не будут. Это не по чести. — Я нихуя не понял, если честно, — добродушно скалясь, хмыкает наемник. — Но есть предложение: я с тобой в Иркутск, ты со мной в Краснодар потом — что скажешь? — Я подумаю, — отвечаю, повязывая полотенце вокруг бедер.