Улыбка Фортуны

Май 2225 года. ФОНР МНР. Солнце, окрашивая небосвод своим мягким золотистым светом, благополучно клонится к западу. Туман стелется над рекой, забираясь в ложбинки, обвивая стволы деревьев и спускаясь в низины, клубится в траве у берегов. Я стою на холме и просто наблюдаю, как ночь медленно окутывает абсолютно безлюдную лесостепь. Здесь тихо, безопасно и спокойно. Лошади мирно пасутся неподалеку. Юки пытается приготовить подстреленную недавно дичь, Таги играет с дракончиком, Атрей ползает по колено в воде, силясь нарвать веник каких-то цветов для «моей дочери», а Бес разбивает палатку и ставит барьер. Как показывает практика, наемник способен спокойно переносить солнечный свет, но для этого нужно питаться не реже, чем раз в трое суток. Моей кровью. Но, если не пытаться делать из этого драму, то все нормально. Я, как показывает практика, эти его кормежки переношу почти без ущерба для здоровья. Бес не пьет много. Во всяком случае, настолько много, чтобы мне поплохело больше, чем после посещения банка крови. Мой организм постепенно перестраивается, вырабатывая иммунитет к той неведомой дряни, что содержится в слюне Бесмира. Процесс этот протекает крайне медленно, дурман полностью не пропадает, только слабеет немного со временем. Это как с ядами — если понемногу принимать постоянно, они перестанут на тебя действовать. Но на это нужно время. А вот невосприимчивость этого дурацкого гипнотически-змеиного взгляда возникает почти сразу же. Больше он на меня не действует вообще. В принципе. Разбойники так и не нагнали нас, и в этом немалая заслуга Атрея. Мы поразмыслили, и решили, что идти надо в обход караванных троп да давно забытых раздолбанных дорог. Постепенно я чувствую себя все спокойнее и спокойнее в этом путешествии. Может, перестраиваюсь и привыкаю. Не знаю. Хотя кому я вру?.. Знаю, конечно же. Я просто стараюсь жить настоящим, и не сосредотачивать внимание, не думать о том, что будет после. Что будет в конце пути. Не думать, потому что и так знаю. Знаю, и от знания этого, кажется, медленно седею день за днем. Знаю так хорошо, что тошно делается. От себя, от восемнадцатого, от Акиры — от всех. Мне совершенно не хочется верить в это, не хочется даже допускать подобной возможности, но я знаю, как именно все обстояло. Знаю, что Акира жив. Знаю, как он добился этого. Знаю, чья жизнь стала откупной. Знаю, что этот сукин сын просчитал все на пять ходов вперед, как всегда любил, и, решая, чья жизнь оборвется, дабы продлился век другого, он даже не задумывался. Это было легкое, самое очевидное решение. Выбирая, кто погибнет: Рада или он сам — Аки даже не задумывался. Он легко и без колебаний, можно сказать, подписал смертный приговор своей жене. Не раздумывая, не сожалея, совершенно ничего не чувствуя. Подставил. Женщину. Нашу сестру. Свою жену. Ту, которая родила ему ребенка. Уебок. Так почему, в таком случае, я должен задумываться?.. Вендетта? Не-ет, это не вендетта. Это простая, самая банальная справедливость, о которой этот мир забыл, как о понятии. Моральный кодекс. Выбирая между собой и женщиной, подставить последнюю, и остаться в живых ценой ее жизни — это нужно совершенно не уважать себя. Я бы не смог жить, зная, что меня юбкой закрыли. Просто не смог бы. И выбор такой никогда не сделал бы, даже не любя эту женщину, даже не чувствуя к ней совершенно ничего, кроме раздражения и глухой, холодной ненависти. А Аки сделал. Совесть, честь, достоинство?.. О чем речь вообще? Какая херня. Но и я, если так посудить, получается, немногим лучше него. Он, не задумываясь, подставил жену, сестру и мать своего ребенка. Я, не задумываясь, сделаю практически то же самое со своим другом, напарником и братом. Вот такой я сволочной мудак. Если выбирать между Акирой, который официально мертв, и детьми, которые только начали жить, я, не задумываясь, сделаю выбор. Единственно правильный. Это ведь даже не вопрос уже. Слишком хорошо мне известно, как действует восемнадцатый отдел. Слишком хорошо я знаю, что собой представляет Аки. Нас учили одинаково, одному и тому же. Только я смогу его найти, только я знаю, как он мыслит и чем руководствуется. Но, вступить в схватку с ним — все равно, что драться с самим собой. Акира слишком упертый, слишком самоуверенный. Его не переубедить, если уж он что втемяшил в свою башку. И он слишком хорошо знает, что ждет его за измену Родине. Он живым со мной не пойдет. Значит, мне придется его убить. Убить, чтобы защитить его же детей. Если восемнадцатому потребуется тело, я доставлю его. Да, мне будет трудно, но Акира знал, на что шел. Знал, каковы будут ставки. Знал, что поступки, подобные совершенному им, не прощаются в таких кругах. Знал, но, тем не менее, для него это даже не было вопросом выбора. Так и для меня не будет вопросом выбора, кем пожертвовать: им, угробившим собственную жену, или детьми, в жизни своей ничего не сделавшими. Я буду спасать детей. Даже если мне придется грохнуть лучшего друга, брата и самого близкого когда-то человека. Я смогу. Меня очень долго и на совесть учили убивать. Я слишком долго в этом практиковался, и дело свое знаю чертовски хорошо. Ежели все-таки восемнадцатый найдет нас раньше, чем я сам найду Акиру, выбор у меня будет невелик. Если включать эмоции, человеческие чувства и прочую такую ересь, то, в моем случае, здесь не из кого выбирать. Вообще. Совершенно. Но я, к счастью, не слабонервная припизднутая барышня и не хрупкий неуравновешенный подросток, дабы прикончить себя и избавить от неприятной необходимости делать выбор. Слишком уважаю себя для этого. Меня учили отключать эмоции, оставляя только холодный расчет. Блокировать. Убивая, ничего не чувствовать. Потому что так проще. Просто цель. Просто подвижная мишень. Больше ничего. Я смогу. Вот бы еще не думать об этом. Просто не думать. Переключиться. Как угодно. Но нет. Только-только эти мысли, кажется, начинают стихать, стоит мне в это поверить, и они снова лупят набатом в башке. Блядство. Выдыхаю, поворачиваюсь в сторону лагеря, опираюсь спиной о ствол какого-то чахлого деревца и, плюхнувшись на траву, наблюдаю за происходящим издалека. Таги дергает за крыло меняющего цвет дракончика. Юки деловито возится с ужином, периодически очень согласно кивая, пока бедный Атрей, искусанный комарами и промокший до нитки, распинается перед ним, размахивая веником неведомых болотных цветов. А Бес… А где, черт возьми, это ходячее недоразумение?.. — Бу! — выдыхает недоразумение над ухом, счастливо лыбится и плюхается рядом со мной, пока я стараюсь разжать кулаки, уговаривая себя, что он свой, свой, пусть и ебанутый слегка. Хотя нет. Не слегка. Совсем. — Не делай так, камикадзе, — голос хриплый от долгого молчания; стряхиваю пепел, качаю головой и передаю Бесмиру сигарету. — Я могу тебе шею свернуть, и только после понять, что произошло. Не испытывай судьбу. — М-да, — усмехается наемник как-то странно. — Прошлое накладывает свой отпечаток. Юки говорит, что ты воевал. — Воевал, — решаю подтвердить, ибо, чувствую, он так просто не отцепится — не тот тип характера. — Врешь, — усмешка на губах Беса медленно превращается в ехидную ухмылку; веду плечом и молчу несколько секунд. — Резон? — Не знаю, — хмыкает, задумчиво глядя в темнеющее небо люминесцирующими глазами. — Тогда чего пиздишь? — спокойный похуистичный тон дается мне с огромным трудом. — Потому что я не верю, что такая куколка могла воевать, — он счастливо скалится, пихает меня плечом в плечо и подмигивает. Хочется театрально возвести взгляд к небу и послать этого долбоеба на хуй. Очень хочется. Аж челюсть сводит. Но, вместо этого, выдыхаю, поворачиваюсь к нему, и спокойно, крайне спокойно предупреждаю: — За куколку я сломаю тебе нос. Одним движением. Сидя на этом самом месте. И, да, Бес. Я воевал. — Где? — оживляется он, пропуская большую часть моих слов мимо ушей. — Тебе знать не положено, — бесит, как же бесит… Черт! — Я не могу представить тебя в армии, — и все это со счастливым оскалом, с абсолютно довольной рожей и радостным таким дебилизмом, сквозящим в тоне. — Напрасно, — я спокоен. Я дружелюбен. Я медленно разминаю пальцы, невзначай, хрустя суставами. У меня все под контролем. — Ты же по мужикам? — он больше утверждает, чем спрашивает. Неуверенности, наверное, процентов десять, от силы, и то — если наберется. Веду плечом, глухо фыркаю и, поражаясь долбоебизму человеческому, отбираю у наемника сигарету. Бес смотрит выжидательно. Ответа ждет? Подтверждения? Странное ебанутое создание… — Откуда такие умозаключения? — Ну, — тянет он как-то совсем уж по-пидорски. Остается только засмущаться. — Ну? — терпение начинает мне изменять. — Ну, так, а как же?.. — неопределенно жестикулирует, кивая куда-то вдаль. — Ну, так, а как же? — усмехаюсь, кивая в сторону Юки и Таги; мне, определенно, нравится эта игра. — Внезапно опидорился, м? — Да мало ли, как, — вроде немного раздражается от того, что попытались мордой ткнуть в отсутствие логики. — Ты, может, мать их видел всего дважды в жизни — ну, так и че теперь?.. — Не дважды, — мотаю головой и болезненно морщусь; перед мысленным взором тут же возникает образ Рады. — Она была замечательной женщиной. Ты не знал ее, и не смей о ней говорить. Я действительно любил ее. По-своему. — Как жену? — с чего-то он снова начинает счастливо скалиться. — Как друга, — пожимаю плечами, и тут же шиплю — бычок обжигает пальцы. — Я никогда не говорил, что она была мне женой. — Значит, все-таки педик, — заключает этот ущербный. Железная логика просто… — Бисексуал, — спокойно отзываюсь, с трудом поборов желание сломать ему челюсть и пару ребер напоследок. — Проблемы? — У меня — нет, — Бес говорит это с таким выражением лица, что становится абсолютно ясно: жрет мою энергию, играет на нервах, и сам же тащится от своей игры. — А вот у тебя могли быть. Достаточно сложно воспринимать как друга и соратника, человека, которого тебе постоянно выебать хочется. Вообще сложно воспринимать всерьез. — Вообще, сложно быть долбоебом, наверное… — не ехидничать бы мне, не язвить, но это как-то получается само собой. — А ты хочешь сказать, я ошибаюсь? — оживляется долбоеб, отчего-то просияв даже, а я внутренне напрягаюсь, ожидая, что же он спизданет, уже и так примерно представляя. — Такие видные мужики вокруг, и ты среди них — узкоплечий, стройный, почти хрупкий и по-мальчишески симпатичный. И ни единой бабы на множество миль кругом. Постоянный стресс, жизнь на грани гибели, гормоны лупят по мозгам… Сколько было человек в твоей группе? — выдыхает и переключается без предпосылок. — Я же угадал, в группе? — Двенадцать, — отвечаю глухо, уже не видя смысла врать или скрывать это — не столь оно важно теперь. — Кем ты был? — вот же доебался, настырный! — Радистом, — лгу без зазрения совести, не считая нужным или хотя бы правильным говорить ему правду. Меньше знает — дольше живет. — Так и вижу: ты один, а их одиннадцать, — молчу, стиснув зубы, но чувствую, как у меня начинает дергаться глаз. — Тебе ведь нравится быть снизу? — я спокоен. — Конечно, нравится, — мои губы сами собой растягиваются в недоброй предвкушающей усмешке. — По жизни немало ответственности на плечах, и хоть ненадолго, хоть на какое-то время хочется возложить ответственность за все происходящее на кого-то другого, оказаться в чужой власти… — сука… Я хочу сломать ему шею, с удовольствием слушая, как хрустят позвонки. — Ну, так я ошибся, или они действительно ебали тебя? — Кто, когда, как, где и сколько раз меня ебал — это не твое собачье дело, Бесмир, — отвечаю крайне спокойно, почти ласково. Знал бы он меня чуть дольше — уже напрягся бы не на шутку. — О, ты злишься! — Бес радуется почти по-детски. — Какое забавное зрелище. У тебя глаз дергается? Ранил? — Бес. По-детски. Здоровенный детина. Под два метра ростом. Косая сажень в плечах. А мозгов — как у канарейки. Это пиздец какой-то… — Это тебе не морской бой, даун хренов, — почти рычу; все напускное спокойствие будто ветром сдувает. — Но тебя задевают мои слова, — он не только кровью питается, он еще и энергию мою с удовольствием жрет, сука. Просто сияет, видя, что удалось вывести меня из состояния равновесия. — Ты допиздишься, — мысленно сосчитав до пяти и вроде успокоившись, предупреждаю очень тихо; голос тонет в свисте ветра. — Перережу глотку, пока спать будешь. Даже дернуться не успеешь. — Ты очарователен, когда злишься, — умиляется этот смертник. — Шипишь, как кот, которому наступили на хвост. Обалденное зрелище, — улыбается довольно, совершенно не чувствуя, видимо, угрызений совести. — Находя то, чем можно задеть, я не могу отказать себе в таком удовольствии — позлить тебя. — Иди на хуй, Бес, — устало рекомендую я, отталкиваюсь, собираясь встать на ноги, но он ловит меня за запястье, возвращая на прежнее место. — Ты что, обиделся? — не, он, падла, че, изгаляется?.. — Ну, я же объяснил, почему так поступаю. Мне просто стало интересно. И ты такой очаровательный, когда багровеешь лицом, мечтая размозжить мне черепушку, проломить грудак, а из зубов сделать ожерелье. — Не хватало еще, — хмыкаю я, выдохнув и покосившись на него, надеюсь, с достаточной долей презрения. — Ожерелье из зубов — это негигиенично. А из твоих — так еще и отвратительно. — Вот! — этот дебил чуть ли в ладоши не хлопает, а, казалось бы, взрослый мужик. — Вот именно таким ты мне нравишься! Холодная ярость и желание сломать мне ребра так и читается во взгляде. Не перестаю умиляться. Нет, честно. Кай, ты невероятно красив, когда на дне глаз пылает это холодное пламя, — бля, а текста-то сколько… — Не надо ко мне яйца подкатывать, — говорю устало, почти безэмоционально. — Тем более подобным образом. Я не баба, а весьма темпераментный мужик. Чуть что не так — вышибу мозги, а труп оставлю разлагаться под палящим солнцем. Если, конечно, здешнее зверье не растерзает его раньше. А теперь, так как у нас был тяжелый день, пожрем, и отбой, — все-таки поднимаюсь на ноги, протягивая ему руку. — И ты думаешь, что я после этого усну? — Бесмир подскакивает слишком быстро. Мы оказываемся почти лицом к лицу. — А почему я должен об этом думать? — искренне недоумеваю, глядя на него снизу вверх. — Кай, — Бес усмехается криво, демонстрируя звериные клыки. — Что еще? — стараюсь осведомиться спокойно, но без раздражения в голосе — никак. — Ты был не радистом, — почему-то заключает он, а я не понимаю, что стало основой для подобных выводов. — Почему ты так решил? — где я просчитался?.. — Неважно, — поморщив нос, Бес слабо улыбается. — Снайпером? — Блядь. — Снова играешь в морской бой, как с вопросом о моей ориентации? — я не пытаюсь съехать с темы, просто не вижу других вариантов. — Ответа не будет, как и вообще какой-либо реакции. Не жди. Больше я не доставлю тебе такого удовольствия. — Сапер? — не сдается он. — Отъебись и пиздуй к реке, раз уж собирался, — кивнув на свисающее с его плеча полотенце, советую беззлобно. — Черт! — шикает Бесмир, чуть не двинув себя по лбу с досады. — Как я раньше не догадался?! Медик? — Будь проклят тот день, когда я, по доброте душевной, подобрал тебя, подыхающего, на пороге той забегаловки, — я не злюсь, нет, но этот придурок раздражает меня — слишком сильно раздражает, что кажется неестественным. — Надо было оставить там, и посмотреть, как ты захлебываешься кровью и хрипишь, валяясь в пыли при дороге. — Ранил? — он улыбается так, будто не слышит ни единого моего слова. — Мимо, — морщусь и ухожу к детям, бросая на ходу: — Пиздуй мыться. Юки помешивает странное варево в котелке, периодически хмурится и косится на Атрея неодобрительно. Пацаненок смотрит на малого с истинным дебилизмом влюбленного долбоеба, тискает увядшие цветы и тяжко вздыхает раз хотя бы в пять секунд. Таги, стянув джинсы, сидит просто на траве, попеременно чешет лодыжку, колено, задницу, локоть и затылок, пока недоумевающая ящерка наматывает круги возле него. — Что тут происходит? — замерев в нескольких шагах от костра, недоумеваю, наверное, чуть больше ящерки. — Мы варим ужин, — тут же отзывается Юки, глядя на меня взглядом «Не уходи! Не оставляй меня наедине с ним!» Качаю головой и киваю в сторону чешущегося Тагари. — Я спрашиваю, что с ребенком, — присматриваюсь, и, заметив яркие полоски на светлой тонкой коже, иду к младшенькому. — Еще полчаса назад все было хорошо. Он ел что-то странное? — Да нет вроде, — пожимает плечами Юки, переглянувшись с Атреем. — Нет, па. — Солнышко, — присаживаюсь возле Тагари, который начинает чесаться еще более яростно, — ты кушал что-то? Какие-то ягоды? Может, лазил по кустам? — Нет, — он пытается почесать лопатки через футболку. — Печет и чешется, пап, — тянет плаксиво, переключаясь с лопаток на ухо. — Только этого нам и не хватало, — тяжело выдыхаю я. — Юки, найди аптечку. Думаю, у Таги аллергия. — На что? — недоумевает малой. — У него раньше никогда не было. — Смена климата, другая флора, — пожимаю плечами, напрягая все мозговые извилины и сетуя на то, что не могу лечить нечто подобное. — Почем мне знать?.. Я не доктор. Лучше перестраховаться, и вкатить что-нибудь, пока он до крови себе все не расцарапал. Он точно все время был на виду? Может, влез куда? Не нравится мне это… — Да чего Вы, папа? — этот мелкий пиздюк, Атрей в смысле… Какой я тебе папа, бля?! — Ничего страшного не произошло. Не паникуйте раньше срока. Такое часто случается, — он говорит это так легко, спокойно… — И ниче, нормально все. Вон у нас на стоянке все чесались. Все? Чесались? Ну, теперь все ясно. С этого и следовало начинать… Это, конечно же, все объясняет, блядь! — Но ты же не чешешься, — максимально спокойно замечаю, прекрасно понимая, что на детях срываться не надо — они не виноваты, в том что у Бесмира мозги набекрень, а у меня нервы не в порядке. — Таки правильно, — кивает Атрей, счастливо улыбаясь — почти как этот чертов наемник. — Я сейчас соберу травок, мы приготовим отвар, Таги в нем искупаем — и он чесаться не будет. Не надо делать драму из туфты, папенька, — ремня всыпать, что ли, этому обнаглевшему босяку, чтобы не забывал, с кем разговаривает?.. Пока размышляю над этим, босяк успевает смыться, да так прытко, что как столб пыли не оставляет — остается загадкой. — Забавный он, да? — замечает Юки, кивнув на удаляющуюся в полумрак фигуру. — Тебе же не нравится этот циркач? — на всякий случай интересуюсь я. — Та мне просто поржать, — скалится мелкий, — папенька, — последнее слово произносит со знакомой интонацией, и мне поморщиться хочется. — Очень смешно, — подхватываю Таги и устраиваюсь около костра, удерживая руки ребенка так, чтобы тот не расцарапал колени еще сильнее. — Что за напасть такая?.. — А куда это малой умчался? — хмыкает полуголый Бесмир, выбираясь из кустов и вытирая башку полотенцем. — О, — прозревает он. — А че с ребенком-то? — Чешется, — сообщаю, стараясь держать Тагари так, чтобы он не елозил у меня на коленях. — А ты его мыть пробовал? — очень серьезно интересуется Бес. Только выдыхаю и молчу. Раздражает. Просто раздражает, как капающий посреди ночи кран. — Ну чего ты? — вроде бы недоумевает наемник. — Ты че, злишься? Я ж так, чисто из гигиенических соображений… — Ты бесишь меня, — ставлю перед фактом сразу же. — Бесишь всем: одной извилиной от топора, логикой своей дегенератской, репликами, тембром голоса — ты бесишь меня всем, Хайдари Бесмир Джезим. Со мной такого никогда прежде не было. — Что-то мне это напоминает… — ехидно тянет Юки. — У Рады такое бывало. — Умолкни, пожалуйста, — устало прошу, прикрывая глаза. — Что за черт, а?.. — Наверное, это потому, что мне пора бы поесть, — задумчиво изрекает Бес. — Конечно, если ты выжрешь пару литров моей крови, беспокойство и раздражение у меня сразу пройдет, — язвительно отзываюсь, зыркнув на него. — Твоя логика убивает меня наповал. — Конечно, — хмыкает Бесмир, игнорируя последнее предложение. — Я не доктор, но прекрасно понимаю, что ты… — заминается, будто слово пытается подобрать. — Не знаю, как это назвать. — Подсел, — тут же помогает ему малый. — Ты подсел, Кай. Поздравляю. Это, конечно, не порошок и не ширка, но тоже в каком-то смысле убивает тебя. Заебись, че… — Не смей ругаться матом! — рявкаю на него я, да так, что птицы вспархивают с ближайших кустов. На миг над стоянкой повисает тишина, и в этой тишине Таги начинает выть, силясь вырваться из моей хватки. Бля. — Отлично, Кай, — малый в два шага оказывается рядом, отбирает у меня Тагари и отводит в сторону. — Не ори, пожалуйста, больше. Ты пугаешь ребенка. Пойду к реке, искупаю его, что ли, — он подхватывает младшенького на руки и направляется в сторону кустов, из которых недавно вылез Бес. — Ну и ну, — продолжает бубнить глухо, — день открытых дверей в дурдоме, блядь, какой-то! Не, не так. Амнистия в клинике для наркозависимых. Одного накрывает от крови, другой тащится, когда его кусают. Патология на патологии… — он говорит что-то еще, но я не вслушиваюсь. — Не обращай внимания, — просит Бес, присаживаясь рядом. — Возраст переходный, все дела… — Малый прав, — киваю я. — Это несколько… Удручает. С этим надо что-то решать. — Я могу куснуть тебя, — тут же предлагает сердобольный Бесмир, глядя на меня с явным сочувствием, и сочувствие это несказанно раздражает. — Толку, что ты еще полвечера будешь беситься, как баба перед… — Сейчас баба перед месячными сломает тебе челюсть, ребра и шею, — злобно перебиваю я. — Медленно. С удовольствием. Не зли меня, блядь! И вообще, базар фильтровать научись! — О, — глубокомысленно изрекает этот смертник, — ну точно баба перед месячными. — Хана тебе, мудоебище, — ласково сообщаю, успевая крутануться, засветить ему в челюсть, опрокинуть на землю, оседлать бедра, и только после этого понимаю, что сделал, так и замирая с занесенным для удара кулаком. — Хорош действовать на нервы, бля! — гаркаю, подрываясь на ноги и наматывая круг по полянке. — Камикадзе хренов, блядь! Ты понимаешь, что делаешь вообще?! Я ж могу мудохать тебя, пока кровью не умоешься — и не остановиться! Просто физически не смогу! Ты!.. — он лежит и ржет, шмыгая носом.- Ты больной, блядь, — отмахиваюсь я. — Конечно, — тряхнув лохматой башкой, покладисто соглашается Бес, садясь в траве. — Здоровый не стал бы людей кусать. — Ебать, — тяжело выдыхаю, плюхаясь на землю напротив него. — Где ты такой пизданутый только на мою голову взялся?.. — Может, я все-таки кусну? — ненавязчиво предлагает он, глядя на меня преданным щенячьим взглядом. — Ну, сделаю нам обоим приятно. Сразу попустит же. — Не сейчас, — морщусь и отодвигаюсь. — Пока не разберусь, что с ребенком, потерпишь. Как жрать, так… — Эй! — орет приближающийся Атрей, размахивая каким-то веником. — Э-эй! Кипятите воду, сейчас полечим вашего… — он тормозит, пытаясь отдышаться. — А где Юки? — осматривается, а после останавливает взгляд на мне. — Папа? — Ушла, — получается как-то виновато. — Психанула и ушла вместе с Таги. Купать его вроде. — Да вы что, одурели тут совсем?! — орет пацан, кажется, совсем страх потеряв, и чуть ли не тычет веником мне в морду. — Она же девушка! И вы отпустили ее?! Одну?! Ночь на дворе… — Вот именно, — перебивает Юки, выбираясь из кустов и удерживая на руках сонного, закутанного в полотенце Тагари. — Не ори. Я о себе позаботиться в состоянии и сама, притом получше, чем вы все, вместе взятые. — Но, милая… — начинает циркач как-то виновато. — Не тошни! — шикает Юки. — Лучше за водой сходи. Сварим ту бодягу, о которой ты говорил, полечим ребенка и уложим спать. Ему пора уже. Вы бы хоть иногда вспоминали о том, что он с вами путешествует. А то одному только б кровь, другому только б заторчать, у третьего вообще в башке влюбленные тараканы размером с бегемотов ебутся, а разгребаю все я. Беспредел… — Вот это новости! — присвистывает Бес. — Ты б унял свою дочурку, Кай. — Ты б вообще рот закрыл, кровосос-обдолбыш, — морщится малый, и на дне глаз его пылает праведный гнев. — Наркозависимым вампирам слова не давали. Пока ты не увязался с нами, все было хорошо. — Значит, так, девочка, — по-волчьи морщит нос Бес, намеренно подчеркивая последнее слово, и я не выдерживаю: — А ну заткнулись все, живо! — гаркаю на всю стоянку, и это вынуждает их воззриться на меня. — Ты! — тыкаю пальцем в грудь наемника. — Ты взрослый мужик! Не тронь шестнадцатилетнего ребенка! У тебя мозгов должно быть больше, чем у него! Дураков на одном уровне, говорят, не бывает! А ты, — поворачиваюсь к Юки, ничего перед собой не видя — красная пелена все застит. — А ты следи за своей разговорной речью, принцесса, и соблюдай хоть какую-то субординацию, когда разговариваешь со старшими. Развели тут… — Есть, сэр, — омерзительно ехидничает Юки, отдает Тагари в руки охуевшего от такого расклада Атрея, и уходит освобождать котелок. — Командир невъебенный… Кто вообще решил, что наркуши командовать способны?.. — Похоже, это у вас семейное… — скалится Бес ехидно. — Ваша дочь — просто… — кажется, Атрею не хватает слов, и он как-то странно выдыхает, скорчив непонятную рожу, на которой так и проступает тяжелый дебилизм пополам с неземною любовью. — Она просто что-то! — И не говори, — тяжко выдыхаю я. На приготовление варева Атрей с Юки тратят около часа, но Таги мы в нем не купаем, как предполагалось. Просто смачиваем мою футболку, которая ребенку почти по пяты, надеваем на него, да и укладываем спать, укутав одеялом и предварительно покормив. Тагари отключается почти сразу же, стоит мне начать придумывать очередную сказку про эльфов, борющихся со злом. Коробит меня почти от каждого слова, от необходимости перекручивать правду и от эльфов, как таковых, потому что, блядь, дабы те ребята хоть кому-то напоминали эльфов, надо обладать или очень извращенной фантазией, или очень своеобразным чувством юмора. Но сказок я не знаю, а те, которые знаю, детям не рассказывают, потому приходится импровизировать. Когда выползаю из палатки, пацанята доедают ужин, на который, кажется, Бесу и смотреть не хочется, лениво болтают, и выглядят сонными. Наемник снова слишком бледен. Эта бледность в отблесках пламени костра приобретает какой-то тяжелый характер, отчего Бесмир выглядит почти болезненно. Только бросаю взгляд на оставленный для меня ужин, и тошнота сразу же подступает к горлу. Мне тоже не хочется есть. Совершенно. Даже напротив. И это не потому, что Юки готовит паршиво. Я просто не могу заставить себя сожрать что-то. Морщусь, отвожу взгляд и, содрав влажное полотенце с ветки чахлого деревца, направляюсь к кустам. — Я к реке, — бросаю Бесу, не оглядываясь. — Присмотри за детьми, пожалуйста. Раздевшись, какое-то время сижу на берегу. Прополаскиваю шмотки, надеясь, что они высохнут до завтрашнего утра. Странно, но в голове пусто, как бывает после хорошего секса или классной пиздилки. Не думать получается совершенно без усилий. Речная вода прохладная и темная. Луна, маячащая на ночном небосводе тускло-желтым пятном, оставляет на ней светлую поблескивающую дорожку, совершенно не просвечивая. Не знаю, сколько времени моюсь и просто стою по шею в воде, широко раскинув руки. — Кай, — раздается знакомый голос с берега, вынуждающий меня открыть глаза. — Ты еще не околел там? Уже полчаса сидишь. Выбирайся на берег. Губы, небось, посинели, и сам замерз. — Ничего, ты сейчас согреешь, — мрачно и крайне тихо произношу, но знаю, что Бес отлично слышит каждое слово. — Чего приперся? — осведомляюсь так же тихо, выбираясь, и ловлю летящее в морду полотенце. — Я же просил присмотреть за детьми. — Барьер, — пожимает плечами Бес, устраиваясь на траве около здоровенного камня, упираясь в него лопатками. — Да и не надо присматривать за ними. Они давно спят, потому никуда не денутся, а вокруг ни души. — И это, конечно, все оправдывает, — хмыкаю я. — Конечно, — согласно кивает Бесмир. — Я жрать хочу. Иди сюда, — молча иду, отмечая, что слова его звучат больше как просьба. — А детишки твои… — задумчиво тянет Бес, запрокинув голову, когда я останавливаюсь в трех шагах от него. — Они сами кого хочешь прикончат. Уж один — так точно. За ними не надо присматривать. Почему-то меня совсем не успокаивают его слова. Напрягают. Только причина несколько иная, чем могло бы показаться. Я давно для себя решил, еще в тот день, когда оформил опеку: мои дети никогда не попадут в приют; мои дети никогда не будут держать в руках оружие; мои дети никогда не будут драться, пусть даже умеют дать отпор, и, тем более, они не будут воевать — ни-ког-да. Только многое почему-то диаметрально противоположно получается. И это пугает. По-своему. Мотаю головой и, шагнув вперед, устраиваюсь поверх бедер Бесмира, как есть — абсолютно голый. Образ коротко стриженого Юки в полевой форме так и маячит перед мысленным взором. Делается страшно и почти тошно. Или, еще того лучше — в наручниках, с разбитой рожей и нездоровым блеском в глазах. Нет. Я не хочу такой судьбы своим детям. Нет. Черта с два. Не будет такого. Ни-ког-да. — Кусай, — требую, морщась и подставляя шею. А сам ссаным веником гоню всю вертящуюся херню из башки. — Не, так не пойдет, — Бес несильно сжимает мои плечи и легонько встряхивает. — Посмотри на меня, — открываю глаза сразу, даже не задумываясь. — Тебя беспокоит что-то, — заключает этот ненормальный, пристально глядя на меня. — Давай поговорим. — Ты изгаляешься? — в лоб спрашиваю, склоняя голову набок, и очень стараюсь не язвить, но не получается. — Ужин сам к тебе приходит, буквально сам просит, чтобы его сожрали, а ты предлагаешь поговорить? У тебя что-то не в порядке с головой, Бесмир, — шумно выдыхаю, уже собираясь подскочить, но он подается вперед, сплетая пальцы замком на моей пояснице, удерживая, не позволяя шевельнуться. — Просто так будет невкусно, — говорит, слабо улыбаясь, и, глядя в эти светящиеся глаза, я не могу злиться — на таких не злятся, таким все прощают по причине их врожденной ебанутости. — Расскажи, что не так, — он ослабляет хватку, а через секунду и вовсе размыкает пальцы. — Проще сказать, что так, — мне хочется заржать — горько и совершенно невесело. — Не так почти все. Думаю, находясь на смертном одре, меня прокляла одна старая цыганка-маразматичка. — Ты веришь в проклятья, — хмурится Бесмир. — Не особо, но тут сложно не поверить, если учесть, как искренне она меня ненавидела, — выдыхаю и молчу несколько секунд. — Укуси уже. Хочу не думать. Осточертело все. — Ты слишком холодный, отстраненный, — качает головой наемник. — Я не играю так. Переключайся, — он касается шеи обжигающе горячей ладонью, оглаживает, вынуждая меня склонить голову к правому плечу, с легким нажимом разминает и ведет большим пальцем линию от скулы к ключице. — Ты себя упорно пилишь за что-то, что-то вертишь в башке уже довольно долго, и оно медленно, с удовольствием жрет тебя по кусочку. Прекращай. От тебя уже веет неживым холодом, Кай. Хватит. Завязывай, иначе это не доведет до добра. — Это и так не доведет до добра, — прикрываю глаза, стараясь полностью сосредоточиться на прикосновениях горячих подушечек пальцев к моей коже. — Я пытаюсь не думать, но что-то не получается. Разучился, наверное, — хочется горько усмехнуться. — Отвык. — Я помогу тебе не думать, — Бес дыханием опаляет шею. — Ты доверяешь мне? — Кровожадному упырю и наемному убийце? — ухмылка, наверное, получается кривой. — Да уж, наверное. — Я не сделаю того, что тебе не понравится, — говорит «упырь», губами касаясь моей шеи в том месте, где под кожей бьется пульс. — Кай? — а я ответить не могу добрых несколько секунд. Странным импульсом, волной мучительного предвкушения накрывает. Сейчас. Сейчас укусит. Ну? Ну же! Ну?.. Но он не кусает — ждет, жарко дышит и скользит по коже шершавыми обветренными губами. — Звучит интригующе, — произнести получается с трудом. Кожа там, где ее касаются, покалывает, начиная гореть. Бес зацеловывает шею и ключицы, оглаживает лопатки, и, кажется, я перестаю чувствовать ночную прохладу. Нервы до предела натягиваются томительным предвкушением. Меня все это не устраивает, нетерпение выжигает изнутри. Укусил бы уже, че он, но Бесмир не торопится. Смотрит с каким-то странным интересом, который никак не удается классифицировать, выдыхает, за бедра притягивая меня ближе, совсем вплотную, с нажимом оглаживает бока и подается вперед. Влажно, широко лижет у основания шеи, прихватывает кожу губами, чуть всасывает, и вгрызается. Я не чувствую боли, даже далеких отголосков. Волной такой привычной, почти родной уже эйфории накрывает. Прикусываю губу, тщетно пытаясь удержать глухой стон на выдохе, прогибаюсь в спине и сильнее запрокидываю голову, онемевшими пальцами цепляясь за плечи Беса. Вот же я, почти открытый перед тобой, почти ничем не защищенный, почти все, как ты любишь — кусай. Мысли путаются, скручиваясь клубком разноцветных проводов, и ни за одну не зацепиться. Черт-те что. Тьма вокруг качается, окрашиваясь яркими вспышками, и каждое чужое прикосновение ощущается невероятно остро. Жар, от соприкосновения кожи с кожей, растекается по всему телу, заполняя каждую клетку. Что-то теплое стекает по груди, и доходит далеко не сразу, что это моя кровь. Бесмир слизывает ее, непривычно утробно порыкивая, совершенно не по-человечески, прикусывает кожу над ключицей, под ней, добирается до солнечного сплетения, и каждый укус обращается новой вспышкой, новой волной, накрывающей сознание. Остатки здравого смысла просто выносит. Утыкаюсь взмокшим лбом Бесу в плечо, жмурюсь, пока он пьет небольшими глотками, и, стараясь дышать как можно тише, ладонями оглаживаю его бока, кожей ощущая каждую неровность, каждый шрам. Хочется рассмотреть, проследить кончиками пальцев, повторить путь языком. Хочется так остро, что руки пульсируют. Жарко. И так хорошо, что почти дурно. — Кай, — чужой голос звучит будто из колодца, — Кай, ты как? : — Бесмир немного отстраняется, и у меня далеко не сразу получается сфокусировать взгляд на его лице. — Ты в порядке? — в люминесцирующих глазах мелькает что-то, смутно напоминающее одурманенному мне беспокойство. Что, перестарался? Хлебнул лишнего? Хочется криво усмехнуться, но отчего-то не получается. — Более чем, — выдыхаю с трудом, едва узнавая свой голос и машинально облизывая пересохшие губы. — Кай, — сам я не совсем вменяем, но Бес, кажется, вообще, как пьяный; жарко шепчет, зацеловывает места укусов и влажными губами скользит по коже, — я дурею от твоей крови. Хочется съязвить, съехидничать так привычно и правильно: «Да ты по жизни придурок» — но у меня не получается. Не получается и слова вымолвить. С губ только рваные выдохи слетают — слишком шумные, и никак их не заглушить. Бесмир запускает пальцы в мои волосы на затылке, оттягивает едва ощутимо, заставляя запрокинуть голову, выгнуться почти дугой, а свободной рукой оглаживает плечи, лопатки, скользит по пояснице и ниже. Добирается до ягодицы, сминает, и мне не удается удержать глухой полустон. Не удается вообще хоть как-то контролировать себя, пока горячие ладони скользят по коже. Бес целует куда-то под кадык, прикусывает, и слизывает кровь, проступившую под ключицей. Я плыву, теряясь в ощущениях. Всего слишком много. Просто слишком. А хочется еще больше. До предела, и дальше. — Кай, — Бес большим пальцем очерчивает скулу, скользит по линии челюсти, вынуждая меня запрокинуть голову, и несколько секунд смотрит в глаза очень странно, а после подается вперед и целует. Прошибает. Оглушает. Как в этих дешевых романах и дерьмовых комедиях, вспыхивает какая-то искра, а все окружающее стремительно отодвигается на второй план. Губы Бесмира оказываются шершавыми и обветренными, со слабым запахом табачного дыма и металлическим привкусом моей собственной крови. В этом поцелуе почти нет нежности, но в нем столько одуряющей, с ума сводящей страсти, столько отчаянной какой-то откровенности, что не ответить невозможно. И я отвечаю — жарко, торопливо, запуская пальцы в светлые пряди волос на затылке, притягивая ближе, прикусывая чужие губы и пьянея от ощущений. От широкой ладони на шее жар струится вниз, растекаясь по телу, острым возбуждением стекая к паху. И мне мало, так чертовски мало одного только этого поцелуя. Воздуха не хватает, легкие ноют, на внутренней стороне прикрытых век пестрая рябь, и губа, разодранная острым клыком, пульсирует, горит, пока Бес слизывает кровь. Он отстраняется первым. Отодвигается немного, глотая воздух и сжимая мои плечи почти до боли, а я, стараясь выровнять сбитое дыхание, утыкаюсь лбом в его ключицу. — Так не бывает, — хрипло смеется наемник, наверное, качая головой. Я не знаю. Плохо отдаю себе отчет. Слишком близко чужая горячая и бархатистая кожа, слишком острым желанием топит сознание. Хочется прижаться, потереться, прикоснуться — сделать хоть что-то. В паху ноет. Стоит до звона в яйцах. Не думая, что делаю, прихватываю кожу губами, оставляя у основания шеи Бесмира засос, прикусываю так, что, наверное, отпечатки зубов проступят, иррационально помечаю не свое, проталкивая пальцы за пояс его брюк, и притираюсь, всем телом вжимаюсь, нетерпеливо ерзая. Хэбэшка шуршит под прикосновениями, колени начинают неприятно ныть, Бес, коротко рыкнув, подается вперед, легко опрокидывая меня на лопатки. Лежу во влажной траве, широко раскинув руки, и бездумно таращусь в темное низкое небо, усыпанное яркими звездами, пока кровожадный упырь и наемный убийца с каким-то ненормальным упоением зацеловывает мою шею, плечи, ключицы, солнечное сплетение, и спускается вниз по прессу, кончиками пальцев пересчитывая ребра, ладонями оглаживая бока. В самый раз. То, что надо. Может, потому, что уже абсолютно все равно, кем он является. Бес отстраняется, вжикает зиппер. Я инстинктивно развожу ноги шире, сгибая в коленях, и думаю, что похож сейчас на немолодую блядь. Впрочем, плевать уже. На все плевать. Горячим бархатистым членом он прижимается к моему стояку, скользит головкой по всей длине и, широко, влажно лизнув ладонь, плотно обхватывает у основания, прижимая ствол к стволу. Прячу лицо в сгибе локтя, прикусываю губу и шумно вдыхаю. Бес уверенными и быстрыми движениями доводит нас до разрядки. На несколько неестественно долгих секунд тьма перед глазами окрашивается яркой вспышкой. Я еще успеваю услышать свой глухой стон, перед тем, как оргазмом оглушает, вышвыривая на какое-то время в восхитительную пустоту, размазывая, разбивая на осколки. Слишком ярко, неестественно для простой дрочки. Когда удается собрать себя по кускам, сознание немного проясняется и возвращается способность как-никак мыслить, сперма остывает на животе, ночной ветер приятно холодит кожу, а Бес, усевшись в траве, щелкает зажигалкой. Кое-как сажусь, крутанувшись, прижимаюсь спиной к его спине и минуты три тупо смотрю во мрак. Все кажется до охуения правильным. Таким, каким должно быть. Места укусов только немного ноют, почти неощутимо. Бес передает мне сигарету после третьей затяжки. Курим одну на двоих. — Странно так, никогда раньше ведь… — изрекает наемник хрипло, молчит пару секунд, и, глухо рассмеявшись, судя по ощущениям, мотает головой. — Ты веришь в судьбу, Кай? — Давай без этой сентиментально-меланхоличной херни, — с отвращением морщусь, и не узнаю собственного голоса. — Меня от нее блевать тянет.