Улыбка Фортуны

1 июня 2225 года. ФОНР МНР. Город N. Ужасное захудалое место на границе с пустыней Гоби. Этот город был построен за несколько лет до начала войны. Начиналось все с шахтерского поселка, и кто-то вроде возлагал надежды на его быстрое развитие. Но начались боевые действия, все средства ушли на обеспечение армии, и о городке забыли. Сейчас здесь царит бардак, запустение и разруха. Двухэтажные глиняные дома, раскаляющиеся на солнце до предела, а после остывающие всю ночь, кажутся обветшалыми и заброшенными, хотя, уверен, даже в первые годы после возведения, они не отличались особым лоском. Выгоревшие вывески небольших магазинчиков с полупустыми прилавками и отмороженными продавцами взывают к немногочисленным покупателям на жуткой смеси русского и китайского. Из всего транспорта, который я замечаю, пока мы продвигаемся по узким песочно-желтым улочкам с глиняным оттенком, более всего удивляет пара фургончиков, выпущенных еще на заре машиностроения, выгоревший тускло-красный пикап и БТР, мирно раскаляющийся на солнце у стены захудалой забегаловки. Наличию ненормального количества лошадей, верблюдов и ишаков даже не удивляюсь. Я едва держусь в седле и, лениво осматриваясь, стараюсь морщиться как можно незаметнее. Это место угнетает меня. Здесь нет ничего, кроме глины и песка. Сотен тонн песка. Когда смотришь на него, создается впечатление, что в этих песках тебя и похоронят. Ты просто не выберешься живым. Тяжело сглатываю, стараясь ровно держаться в седле, но голова кружится ужасно, сил нет даже на то, чтобы поводья удержать. Паскудно. Так паскудно из-за этой жары. Я уверен, именно она всему виной. Но мой организм всегда нормально реагировал на частые смены климата, на жару и холод, на влажность. У меня никогда не было подобных проблем. Никогда не было так до сдыхачки паршиво, только из-за температуры воздуха. Выдыхаю и чувствую себя обдолбанным. Обкуренным каким-то, честное слово. В мозгах сумятица, перед глазами туман. Узкие улочки качаются в жарком мареве. Июнь. Полдень. До предела раскалено все: стены, крыши, песок и торгашеские тенты на небольшом рынке. Тошнит. Все время клонит в сон, да так, словно наркоз действовать начинает. Голова кружится, все расплывается перед глазами, а во рту привкус жидкости Новикова. Мерзко и стыдно. Стыдно за собственную слабость и нетрудоспособность. Стыдно, что путник из меня в таком состоянии никакой. Стыдно, что отвык, разнежился на гражданке. И стыдно, что не могу найти объяснения такого дурацкого самочувствия. Это не жара. Не жара, точно. Раньше я всегда переносил ее легко. Можно было бы свалить все на Беса и его кровопийство, но и оно здесь ни при чем. Он не трогал меня больше двух суток. Даже не намекал, что жрать хочет. Даже не прикасался. А паскудно, так паскудно, господи… Спешиваемся мы около какой-то захудалой, облезлой гостиницы, видавшей, надо полагать, и лучшие времена. Пока Атрей воркует с Юки, отпустив Тагари бегать вокруг, Бесмир подходит ко мне и молча протягивает руку. — Сам, — отмахиваюсь и пытаюсь слезть с лошади, но слишком поздно понимаю, что попытка была неудачной. — Хорош выебываться, — Бес ловит меня за шкирку, не позволяя встрять мордой в песок и дорожную пыль; стою, стараюсь отдышаться, молча цепляюсь за воротник футболки наемника, понимая: отпущу, и сразу упаду — без вариантов. — Давно с тобой это? — придерживая за плечи, спрашивает немного обеспокоенно, склонив голову набок. — Я… — облизываю пересохшие губы, морщусь и пытаюсь вдохнуть глубже. — Я не знаю. Не замечал. — Ты не знаешь, когда тебе резко похеровело?! — вроде возмущается он, да так орет, что мимо проходящая женщина нервно косится на него, даже тормознув на пару секунд; я мотаю головой, видя только силуэты. — Вот что ты за человек такой?.. — Бес не спрашивает, просто бухтит, и, подхватив под локоть, волочит меня к ближайшей стене. — Юки, присмотри за отцом! — бросает, не сбавляя скорости, припечатывает меня спиной к кладке и скрывается в здании. — Кай! — малый подскакивает ко мне с неприличной скоростью, напрочь забыв о существовании этого мелкого недоделанного Казановы. — Кай! Тебе что, плохо? — Мне хорошо, — вымучено улыбаюсь и, соскользнув по горячей стене, плюхаюсь просто в пыль; губы сохнут. — Мне всегда хорошо. — Кай! — перед глазами темнеет. — Бес!!! Меня почти вырубает. Почти, но не до конца. Словно дерьмовый анестезиолог хреново рассчитал дозировку. Я проваливаюсь в темноту. Тело немеет. И слова вымолвить не получается. Но при этом мне все отлично слышно. Слышно, как Бес орет матом и звякает ключами, как Юки истерит совсем не девчоночьим голосом, как Атрей начинает метаться вокруг лошадей — мне слышно все. И когда Бесмир перекидывает меня, как мешок с картошкой, через плечо, я прекрасно это чувствую. Хочу возмутиться, возразить, наорать, но ничего не получается. Тело не слушается. Сухие обветренные губы не шевелятся, а язык, и вовсе, кажется, прилипает к нёбу. Отвратительно. И чертова Новикова жидкость… На какое-то время вырубает полностью. Как раз до тех пор, когда за нами щелкает замок, и меня прислоняют спиной к более-менее прохладной стене. — Кай, — рюкзаки с грохотом и звоном падают на пол; запах пыли усиливается; меня ощутимо трясут за плечи. — Кай, открой глаза. Посмотри на меня. Секунды через три глаза я все-таки открываю, хоть и с трудом. Но вовсе не от большого желания лицезреть этого упыря. Меня кое-что беспокоит, и беспокоит основательно. — Куда ты девал моих детей? — голос на воронье карканье походит, губа, кажется, трескается, и к отвратительному привкусу лекарства примешивается не менее отвратительный, солоновато-металлический вкус крови. — Не переживай, они в соседней комнате, в полной целости и сохранности, — тараторит наемник, будто оправдывается. — Где болит? — Ну и зачем ты их туда отправил? — морщусь я, игнорируя его вопрос. — Да от них шума немерено, — точно оправдывается. — Ты же выглядишь так, будто подохнешь вот-вот. Тебе надо отдохнуть, а они, своей паникой, воплями и метаниями, отдыху точно не поспособствуют. Кай, где болит? — Нигде, — нагло вру, цепляясь пальцами за дверной косяк, чтобы не соскользнуть по стенке на пол. — Пиздишь, как дышишь, — хмурится Бес, отмахивается и, без объявления войны, подхватывает меня на руки. — Поставь! — хочу зашипеть угрожающе, но получается так жалко, что делается тошно от самого себя. — Закрой форточку, — ласково рекомендует Бесмир. — Умей признавать поражение, когда это необходимо. И возиться перестань уже. Ты не балерина — весишь нормально. — А не мог бы ты пойти куда-нибудь? — чуть слышно интересуюсь я, пока он прет меня куда-то. — Например, на хуй? — тут же осведомляется Бес с недобрым оскалом. — Например, снять себе отдельную комнату, — апатично отзываюсь я. — Но можно и туда. — И позволить тебе тут подохнуть в гордом одиночестве? — со смешком вопрошает он. — Вот уж не дождешься, просто Кай. — Мне не нравится… — начинаю и прикусываю губу, когда он, смахнув на пол все с тумбочки в неосвещенной ванной, просто усаживает меня на освободившееся место, прислоняя спиной к стене. — Что я вижу тебя таким? — Бес хмыкает, не поворачиваясь ко мне, и до предела выкручивает краны; старые трубы отзываются жалобным воем. — Кай, — соизволив-таки повернуться, скрещивает руки на груди, склоняет голову набок и взирает на меня, — я видел тебя орущим, пьяным, психующим, обдолбанным, и кончающим. Думаешь, теперь стоит еще чего-то стесняться? — Я не стесняюсь, просто… — Ты стесняешься, — он не позволяет договорить. — Стесняешься собственной слабости — имей мужество признать это, — от слов поморщиться хочется, как от звонкой, обжигающей пощечины. — Кем бы ты там ни был прежде, несмотря на все это, ты просто человек. Людям бывает херово — смирись с этим. Возможности человеческого организма небезграничны, и нет в этом ничего постыдного. — Я не человек, — считаю долгом напомнить. — Брось, арикийцы тоже не очень выносливостью отличаются, — отмахивается Бес, подходя ближе. — И вообще, хорош демагогию разводить. Ты, мне кажется, не в том состоянии сейчас, чтоб скандалить. Он раздевает меня быстро, легко, не церемонясь. Просто скидывает грязное тряпье на потрескавшийся, от времени серый кафель пола, а я даже возразить не успеваю. Вдохнуть не могу, чтобы хоть слово сказать. Ощущение такое, будто в солнечном сплетении пылает огонь. — Идем купаться, — Бесмир подхватывает меня на руки, как есть — голого, и тащит до ванны; вода почему-то кажется холодной и застоявшейся — будто в луизианском болоте. — Меня беспокоит твоя температура, давление и сердечный ритм, — сообщает он то ли негромко, то ли мне уши закладывает от воды. — Беспокоишься о качестве предложенной хавки? — если есть силы, чтобы язвить, значит, не все еще потеряно. — Ты не мог бы не ехидничать? — очень спокойно осведомляется наемник. — Раздражает, — подхватывает бутылку шампуня и устраивается на полу около ванны, а после просто тянет меня за прядь отросших волос. — Чувствую себя инвалидом, — морщусь я. — Запрокинь голову, — просит он, игнорируя мои слова. — Мне не нравится, что дети отдельно, — решаю поделиться, а сам тихо млею от ощущений. Шампунь пенится и мерзко воняет лимоном, но это гораздо лучше, чем пот и дорожная пыль. — Ничего Атрей твоему Юки не сделает, — странно фыркает Бес. — А если попытается, будет лежать с оторванными яйцами, разбитой рожей, и в плохом настроении. Ныряй. — Зачем ты со мной носишься? — вынырнув, вопрошаю чуть слышно; потолок и стены кружатся, медленно набирая обороты. — Чувствую ответственность, беспокоюсь о качестве хавки, а еще я должен тебе, — загибает пальцы наемник. — На ногах стоять можешь? Поднимайся. — Странные у тебя порывы — пытаться подружиться со жратвой… — стоит только выпрямиться, как ванная комната начинает стремительно темнеть, а Бес едва успевает придержать меня за плечи. — А кто сказал, что я хочу дружить с тобой?.. — последнее, что я слышу. Накрывающая тьма кажется приятной, бархатистой и обволакивающей — не выбраться. Да и не хочется выбираться. Очухиваюсь я мучительно и болезненно, а когда возвращается способность видеть хоть что-то, обнаруживаю себя на широченном траходроме. Отвратительно-белые простыни и наволочки, отвратительно-белая мокрая марля на лбу, отвратительно-белый тюль гардин на открытых окнах от сквозняка вздымается до отвратительно-белого потолка. Мерзко. На постели получается сесть только с четвертой попытки. Пространство идет черными кляксами, вращаясь так, словно я на детскую карусель забрался бухим. — О, очухался?! — радостно вопрошает Бес, ставит на тумбочку рядом с кроватью стакан воды и миску с каким-то странным веществом красноватого цвета. — Ляг-ка лучше обратно. — Что с детьми? — решив, что слова его не лишены здравого смысла, плюхаюсь на подушку; сердце явно силится проломить грудак. — Поели, отдыхают, — отчитывается наемник, отжимая марлю. — Меня больше волнует, что с тобой… — задумчиво вертит мокрую тряпицу и, стряхнув, шлепает мне на лоб. — Знаешь, какое у тебя давление было?.. — я только вопросительно изгибаю бровь. — С таким давлением люди не живут, — качает головой он. — Это я виноват, — сообщает, помолчав несколько секунд. — Прости. — Откуда такие умозаключения? — стараюсь скептически хмыкнуть, но получается жалко и вымучено. — Твой организм не успевает восстанавливаться. Я выпиваю слишком много крови, — качает головой Бес. — Дальше может стать только хуже, знаешь ли… Тебе нужен отдых и нормальное питание. — У нас на отдых времени нет, — мотаю головой, пытаясь сесть на кровати, но меня настойчиво возвращают в прежнюю позу. — Хочешь ты, не хочешь — но отдыхать придется, — Бесмир говорит очень спокойно, ровно. — Для того чтобы продолжить путешествие, нам нужна амуниция, нужны шмотки, провиант, лекарства и транспорт. Денег, вырученных от продажи большинства лошадей, на все это не хватит. Нам нужны верблюды. О, кстати, ты любишь верблюдов? — Отвратительные плюющиеся твари, — с омерзением морщусь я. — Ну, если ты к ним подходил, скорчив такую рожу, оно и неудивительно, — хмыкает наемник. — Короче, нам нужны верблюды, пресная вода, жратва, лекарства и шмотки. Все это надо чем-то оплачивать, а оплачивать, даже если воедино сложить сбережения, у нас пока нечем. Следовательно, надо где-то заработать. В этом филиале ада заработать практически негде — я узнавал. — Когда успел?.. — скептически вопрошаю я. — Пока ты в отключке валялся, прелесть моя, — ведет плечом Бес. — Короче, единственный вариант — урановые рудники неподалеку от города. Как оказалось, они еще фурычат и даже приносят этому захудалому городку какую-никакую прибыль. Вечером пойду узнавать, нужны ли им рабочие. Будем надеяться, что нужны. Радиация, тяжелый труд… Там люди дохнут, как мухи. Им, по-любому, нужна рабочая сила. — Ты сдурел?! — взвиваюсь я. — Люди, значит, дохнут, радиация, значит — а ему до фонаря! Правильно, урановые рудники — самое то, хуле, бля… — Так, а ну ша! — рявкает Бес, непривычно так рявкает — я даже от шока затыкаюсь. — Во, так-то лучше, — улыбается он. — Я невосприимчив к радиации. Ну, во всяком случае, был раньше, — пожимает плечами и молчит пару секунд. — За это надо бы доброму доктору Харперу спасибо сказать при встрече. А че ты завелся-то так?.. — Не знаю, — честно признаюсь, поборов желание, как страус, зарыться башкой в подушку от стыда. — Чувствую ответственность?.. — По-моему, ты смущаешься, — улыбается Бесмир. — Показалось, — морщусь я. — Без меня не уходи. Немного оклемаюсь — вместе пойдем. — Та щас! — рявкает наемник — во второй раз за день рявкает — и я не знаю, как реагировать. — Ты и так чуть не сдох. Лежи, лечись, нянчи детей. Или они тебя пусть нянчат. Не суть важно. Я что-то придумаю сам. — Ты хочешь, чтобы я себя последним ничтожеством чувствовал? — спрашиваю в лоб, злобно щурясь. — Я не хочу потерять единственный в своем роде источник такой охуенной крови, — легко отзывается Бес. — Тебе нужен отдых, и от меня тоже, в том числе. В рудниках отличный график. Уходить я буду до восхода, а возвращаться — после заката. Недели две так поработаю — будет и на верблюдов, и на все остальное. Да и ты отдохнешь, и организм восстановится. — Ты за это время подохнешь без крови, — уверенно заявляю я. — Так не пойдет. — Если не оставлю тебя в покое хоть ненадолго — подохнешь ты, — в тон отзывается он. — Твоя кровь помогает легче переносить ультрафиолет. Но, если подобрать график удачно, об ультрафиолете можно не беспокоиться. На рожу мою клыкастую в рудниках смотреть никто не будет. Им там, по большому счету, срать, кто вкалывает. Голод, думаю, я перетерпеть смогу. Теперь переношу его гораздо легче, так что, скорее всего, для людей угрозы представлять не буду. Это лучший вариант. Тебе надо оклематься. Дети присмотрят за тобой в первое время — и я спокоен буду, и они при деле. Хорошее решение — не находишь? — Не нахожу, — мотнув головой, отвечаю с трудом, облизывая сохнущие губы. — Не люблю быть должным, — Бес только качает головой, протягивая стакан. — Мне поебать, что ты любишь, — чуть раздраженно говорит он. — Умей принять помощь, когда это необходимо. Тем более что, помогая тебе, я и себе помогаю тоже. Получается, мы зависимы друг от друга. И, если тебя успокоит, напряги-ка память, изначально, это я тебе должен, значит, отрабатываю, посему заткнись, сиди на жопе ровно, хавай повышающие уровень гемоглобина продукты и отдыхай. Закрыли тему. — С каких пор ты командуешь? — хмурюсь, отпив воды. — С тех пор, как ты чуть не вырубился в седле, — пожимает плечами Бес. — И вообще, отставить глупые вопросы. Будешь их задавать — будешь получать не менее глупые ответы. — Чувствую себя жалким, — выдыхаю, стягивая марлю со лба. — Пиздец какой-то. — Ты мне нужен здоровым, — Бесмир говорит крайне спокойно, почти ласково, и от этого делается еще более неловко, хотя, казалось бы, куда более. — Детям своим ты тоже здоровым нужен. Так что отдыхай, лечись, и не выделывайся. Воспринимай все проще. Я виноват, что ты в таком состоянии — значит, я отработаю.