Улыбка Фортуны

Трое суток нахожусь где-то вне всех существующих реальностей. Ощущение такое, будто еще не сдох, но уже и не жилец. Какое у меня давление — понятия не имею, но так паскудно не было еще никогда прежде. Температура лупит такая, при которой люди уже не живут, но арикийцы еще не подыхают. Кровь периодически струится из носа, пачкая белые наволочки и простыни. Юки носится вокруг меня, аки курица-наседка, причитает и, размазывая сопли, старается убедить Таги, что папочка просто устал, он отдохнет — и все будет хорошо. «Ведь будет же? Будет? Ну, скажи хоть что-то, Андрюша!» Андрюша, то бишь Атрей, молчит, как пленный партизан. И правильно делает. Он не доктор — так, пацан совсем, малолетка, необразованный циркач. Лучше молчать о том, о чем не имеешь понятия, и не обещать того, чего не сможешь выполнить, поскольку оно от тебя не зависит. Я даже уважать его начинаю за это. Немного. По крайней мере, выебнуться не пытается — это уже похвально. В сознание прихожу периодически и ненадолго, а после снова проваливаюсь. Проваливаюсь во тьму, разукрашенную яркими вспышками трассеров. В боливийские джунгли и луизианские болота. В снега Аляски и палящий зной Сахары. Грим течет по роже, москиты жрут, или морду покалывает от северного ветра, а зимняя форма мерзко шуршит. Я теряюсь, тону во всем том, что долгие годы пытался забыть. Оно захлестывает меня с головой, не позволяя выбраться на поверхность. Лаборатории, бункеры, базы — все в памяти сливается, превращаясь в одно непонятное строение без конкретного местоположения. И кровь. Кровь повсюду: заливает пожухлую траву и обгоревший скелет джипа у обочины; покрывает отвратительно-белые ступеньки в лаборатории, течет по ним, темными лужами скапливаясь на пролетах; пропитывает куртку афганки, и хэбэшка, задубев от нее, никак не хочет рваться; обволакивает мои руки до локтей, рубиновыми каплями оседает на роже, и пахнет, как она пахнет… Этот мерзкий солоновато-металлический запах прилипает к коже, въедается намертво — не забить ничем, не вывести, не отмыть. И я отмываю, отмываю эту кровь яростно, остервенело. Так, будто сам сдохну, если не отмоюсь. Драю руки грубой щеткой, раздирая до живого, тру мочалкой, выливая немерено мыла, но она не отмывается. Стоит только смыть красноватую пену, как кровь проступает заново, покрывая руки мерзкой стягивающей коркой до локтей. И пахнет. Пахнет смертью и болью. Ни хлоркой этот запах не вывести, ни уксусом. Я детей обнять этими руками не могу. Я к мелким своим подойти боюсь, потому что испачкаю их, измажу. Я Таги на руки взять не могу, потому что руки эти пахнут кровью. А Аки стоит в стороне. Со сквозной обуглено-кровавой дыркой в грудной клетке. Усмехается мерзко, понимающе так усмехается, смотрит, как я замираю в нерешительности, и сладко, отвратительно, совсем по-пидорски тянет: — Ну, чего ты? Иди к ним. Иди и скажи, что это ты меня убил. Или убьешь. Уже неважно, Кирилл. А лучше, расскажи им, скольких ты убил со мной. Ну, иди, папочка… Меня подкидывает на кровати, как по тревоге, подбрасывает, и минут пять я просто сижу, бездумно пялясь в пространство перед собой, не видя ничего. Стараюсь выровнять сбившееся дыхание и унять бешено колотящееся сердце, а холодный пот заливает глаза. В первый раз меня ловит за плечи Бес. Встряхивает до цветных пятен перед глазами, и прежде, чем успеваю понять, что происходит, прижимает к груди. — Сон, Кай, — глухо говорит он куда-то в висок, кажется, коротко коснувшись его сухими обветренными губами — я не понимаю до конца. — Просто сон. Дыши. — Как ты себя контролируешь? — с трудом произношу, плюхаясь на подушку, как только он меня отпускает. — Тебе разве совсем не пахнет?.. — Пахнет — чем? — хмурится наемник, глядя с неподдельным непониманием. — Ею пахнет, — морщусь я. — Кровью. — Тебе приснилось, — молчит несколько секунд, нащупав пульс, и пальцы кажутся мне непривычно холодными. Осознание приходит слишком поздно: жар, я просто горю заживо, и сильно сомневаюсь, что это от кровопотери. Что-то ломает меня. Жрет изнутри, и никак не получается бороться с этим. Оно сильнее. Сильнее, и Бес со своим кровопийством не имеет к этому никакого отношения. Все дело во мне самом. Но, прежде чем успеваю подумать, что же это за хрень такая, меня опять вырубает, и все начинается заново. Персональное пекло приветливо распахивает свои врата, и я брожу в нем, как в лабиринте, не находя выхода. Временами очухиваюсь — ненадолго. Вижу обеспокоенного Юки, Таги, играющего около кровати, успеваю хлебнуть предложенной воды, и снова отрубаюсь. Очень скоро теряюсь, и, приходя в себя периодически, уже затрудняюсь определить, какое сейчас время суток и сколько я в таком состоянии. — Кай, поешь чего-то, — просит Юки чуть ли не со слезами на глазах, когда подскакиваю на кровати в очередной раз. — Не хочется, — едва отвечаю я, и, плюхнувшись на подушку, снова проваливаюсь в горячечный бред. Рай? Я не верю в рай. Ад? В него я верю охотно, но нисколько не боюсь. Тот, кто сочиняет сказки про ад, в настоящем аду ни разу не был. Я в аду бывал не раз, и память услужливо возвращает меня туда снова и снова. Способность хоть сколько-то ясно соображать и ощущать себя в пространстве приходит на третий день после нашего приезда в этот задрипанный городок и моей первой отключки. Вернее, на четвертую ночь. Без пятнадцати два я открываю глаза, глубоко вдыхаю и минут пять сижу на этом траходроме, тупо глядя в темноту. Бес мирно сопит на соседнем краю кровати, даже не прикасаясь ко мне и не подкатываясь. Он не знает еще пока, какой пиздец его поджидает. — Бесмир, эй, Бесмир, — зову хрипло, легонько попинав его по щиколотке. — Я жрать хочу. — Отстань, я спать хочу, — бубнит он, видимо, до конца не просыпаясь. — Когда ты хотел жрать, тебя это не волновало! — взвиваюсь я, и он, судя по всему, от интонации подскакивает. — О, ты очнулся! — подслеповато щурясь, наемник резко садится на постели, стараясь в темноте разглядеть мои черты. — Жрать хочу, — повторяю, хрустнув суставами, и удобнее устраиваюсь на кровати. — Так это же прекрасно! — заключает он, просияв. — Хочу печенки с кровью, и красного вина, — сообщаю на выдохе. — Как перед сдыхачкой. — Кай… — тянет Бес, взглянув сразу на незанавешенное окно, через которое в комнату заглядывает полная луна, после переведя взгляд на мерцающий циферблат часов и, наконец, остановив на мне, — ты пугаешь меня, прелесть моя. — Я не прелесть, — говорю, глядя исподлобья, и получается, наверное, весьма устрашающе. — И, уж тем более, не твоя. Хочу печенки с кровью. Сейчас же. — Но ночь на дворе, — вроде пытается вразумить меня он. — Поебать, — пожимаю плечами я. — Буди хозяйку. Я хочу жрать. — Но у нее может не оказаться, — он говорит так виновато, как Акира, объяснявший Раде в феврале, когда она была на восьмом месяце беременности, что свежего арбуза в три часа ночи в токийских магазинах может и не быть. Мне иррационально делается смешно, но это удается скрыть. — Значит, найди того, у кого окажется, — заявляю, удивляясь собственному приказному тону. — Кай, ночь, — виновато разводит руками Бесмир. — Тебя не волновало, что ночь, когда ты жрать хотел, и в итоге выпил хуеву тучу моей крови! — странно, но контролировать себя почти не удается, зато удивительным образом лупить по уязвленной совести, притом не напрягаясь — на раз. — Шевели жопой, и достань то, о чем я прошу! Меня не волнует, как ты это сделаешь! — Лады, — тяжело выдыхает наемник, вылезает из постели и нехотя натягивает штаны. — Все для тебя… — начинает ласково, но я перебиваю: — Заткнись, и пиздуй уже. На то, чтобы принести мне столь вожделенную печенку, Бес тратит почти два часа. В полчетвертого он появляется, зевающий и сонный, неся в одной руке блюдо с поджаренными кусочками, а в другой — пыльную бутылку, этикетка которой так вылиняла от времени, что надпись не удается разобрать. — Твое счастье, что хозяйка оказалась понимающей, — бубнит он, вручая мне принесенное. — Она спросила, когда рожает моя жена, — и плюхается на кровать рядом. — Скажи, что у тебя донор, — облизываюсь, потираю руки и, удобно пристроив все на простыне, принимаюсь уплетать, без вилки и ножа, запивая просто из горлышка. — Блаженство… — Ты на оголодавшего оборотня смахиваешь, — изгибает бровь наемник, но встречает мой многоговорящий взгляд и как-то странно икает. — Мило. Че я улегся?.. Мне через пятнадцать минут выходить, — он встает, почесывает затылок и удаляется в ванную. К тому моменту, как наемник оттуда выходит, я умудряюсь сожрать все принесенное, осушить бутылку, найти пачку сигарет в кармане его комбинезона, и курю, сидя в простынях, с выражением блаженного дебилизма на лице. — О, — глубокомысленно изрекает Бес, заходя в комнату и глядя на пустую посуду около кровати. — Быстро, — после переводит взгляд на меня и хмыкает. — Я смотрю, тебе уже лучше. — Намного, — выдыхаю дым и плюхаюсь на подушку. — Как выключили и включили, — потягиваясь, блаженно лыблюсь. — Ты когда-нибудь задумывался, как мало человеку надо для счастья?.. — Подожди, скоро пройдет, — кивает своим мыслям Бесмир. — Но я рад, что тебе полегчало. — А я как рад, — устраиваюсь на животе, подгребая под себя простыни с подушками, и тушу сигарету в пепельнице. — Утром пойду работу искать. — Не хватало еще! — мне кажется, он раздражается. — Сиди! Только вычухался — и то не факт. Юки тебя никуда не пустит, и будет абсолютно прав. И ты не порывайся. Дай себе окончательно оклематься. Включи мозги — это иногда бывает совсем не лишним. С какой-то стороны Бес прав, но и я себя не считаю полным идиотом, и ребят из восемнадцатого. На границе с пустыней всего три небольших городка. Не надо быть гением, чтобы догадаться, какой маршрут мы выбрали, если решили добраться до России. Уверен, они знают, куда мы держим путь. И найдут нас. Это только вопрос времени. Времени, которого у нас нет. Чем быстрее мы заработаем денег, тем быстрее сможем покинуть этот город. Нам нельзя надолго задерживаться здесь. Если федералы у нас на хвосте — такая задержка им только на руку. Надо что-то решать, и решать быстро. Я это прекрасно понимаю, но, вопреки здравому смыслу, вырубаюсь, стоит только Бесмиру покинуть номер. Засыпаю мгновенно, и мне больше не снится ни кровь, ни пальба. Как мертвый сплю, словно тех трех с половиной суток организму было недостаточно. Просыпаюсь в одиннадцатом часу ночи, сажусь на кровати, и какое-то время смотрю на мерцающий циферблат. После, шатаясь немного, выбираюсь все-таки из постели, нахожу древний, как мир, выключатель, щелкаю им, и комнату заливает тусклым электрическим светом. Хмыкаю, осматриваясь, но шмоток своих нигде не нахожу. Повязав простыню вокруг бедер, даже в ванную решаю сходить, дабы поискать, но и там не обнаруживаю. Это начинает понемногу раздражать, и степень раздражения увеличивается с каждой минутой. Заглядываю в шкаф, в тумбочки, на вешалки, во все доступные места, чувствуя, что закипаю, и за пятнадцать минут ухитряюсь перевернуть всю комнату вверх дном. Энергия так и прет, да еще злость сил прибавляет. Простыню я теряю где-то между ванной и спальней, но, не придав значения этой потере, злобно матерясь на кошмарной смеси всех известных мне языков, яростно потрошу рюкзак наемника, со своим покончив за пару минут, но никакой, совершенно никакой одежды там не обнаружив. — Где все мои шмотки? — с проходняка спрашиваю, стоит только двери хлопнуть за моей спиной; даже не оглядываюсь — и так знаю, кого принесло. — Ну-у, — тянет Бес позади, пока я копаюсь в рюкзаке. — А, черт, какой великолепный вид! — Закрой рот и отвечай на вопрос! — рявкаю, поворачиваясь к нему и скрещивая руки на груди. Бесмир тихо и хрипло ржет в кулак, после, отсмеявшись, кивает своим мыслям, и объясняет: — Ну, понимаешь, они поистрепались, выгорели, испачкались… В общем, я выбросил их. Все. — Только потому, что поистрепались? — я чувствую, как у меня начинает дергаться глаз. — Ну, еще я предполагал, что ты, как только очухаешься, попытаешься рвануть в город, а мне оно не надо, — пожимает плечами Бес. — И что теперь? Ты предлагаешь мне голышом по гостинице разгуливать?! — начинаю по второму кругу закипать я. — Не ори, — улыбается наемник, — у меня есть для тебя кое-что, — и кидает пакет, который, к чести своей, я успеваю поймать. В шуршащей бумаге оказываются светло-серые сандалии с металлическими набойками, такие же светло-серые бриджи из какой-то полупрозрачной легкой ткани, и омерзительно поблескивающая майка к ним. — Оно женское, — заключаю, разглядывая принесенное шмотье. — Какую шлюху ты раздел? Я такое не надену. — Оно мужское, — спешит заверить Бес. — И совершенно новое, чтоб ты знал. К тому же, слишком тусклое для шлюхи. Уж прости, но камуфляжа в этих местах я не нашел. — Это отвратительно, — морщусь я. — Примешь душ — примерь, — Бесмир не просит — требует. Будто мне что-то еще остается… Душ я принимаю, и чувствую себя нормально, вопреки опасениям наемника, что поплохеть может. А вот стоит только увидеть свое отражение в зеркале — и мне действительно плохеет. Резко. Незамедлительно. Из зеркала на меня смотрит кто угодно, но не я. Бледный, похудевший, осунувшийся… Но не от этого мне дурно делается. Это все херня. У меня абсолютно седые виски. Совсем. Почти до платиновой белизны. Бреюсь и одеваюсь я на автопилоте, все еще не веря собственным глазам. Это бред какой-то. Так не бывает. — Серебро, — с улыбкой заключает Бес, каким-то образом оказавшись за моей спиной так, что я даже не заметил. Смотрю на наше отражение и качаю головой. — Мельхиор, — криво усмехаясь, говорю негромко. — Что, прости? — хмурится Бесмир. Наши взгляды встречаются в зеркале. — Мельхиор, — глухо повторяю я. — Мой позывной. Был. Очень давно. В прошлой жизни. — Красивый, — продолжает странно лыбиться он. — Больно длинный, — морщусь, мотнув головой. — Я не про позывной, — выдыхает почти над ухом, и прижимается губами к шее как раз там, где под кожей бьется пульс. — Хорош шутить, — глухой невеселый смешок получается проглотить почти сразу. — От этого я вкуснее не стану. Кусай, — склоняю голову к левому плечу, облегчая Бесу доступ. — А я не шутил, — почти мурлычет, трется носом, но укусить не торопится. — И грызть не буду. Слишком рано. Ты еще не оклемался полностью. — Ну и зачем все это, — раздраженно веду плечом. — Просто решил сказать правду, — улыбается Бес, и я кожей чувствую эту улыбку. — Тебя только красит седина. — У тебя отвратительные методы подката, — решаю поделиться я. — Хоть один мужик из тех, кому ты делал подобные комплименты, отреагировал ожидаемым образом? — Я не делал, — он утыкается подбородком в мою макушку и смотрит из зеркала как-то жалобно. — Ты первый. — Ты еще скажи, что до меня тебе только бабы нравились, — смешок срывается сам собой, и я запоздало сожалею, что звучит это так издевательски. — Не только, — нет, не жалобный это взгляд… Это взгляд честный. — Но не на постоянной основе, — наемник молчит несколько секунд, будто позволяет мне информацию осмыслить. — Просто ты особенный. — Как это — не на постоянной основе? — не совсем догоняю я. — Они быстро переставали интересовать меня, — милостиво объясняет Бес. — С тобой иначе. — Это все моя волшебная кровь, — криво усмехаюсь, хлопая его по пальцам на моем плече. — Не в крови дело, — Бесмир не убирает руку. — Не надо все упрощать. Тут дело в другом. — Только давай не будем про эту хуйню с первого взгляда, — с отвращением морщусь, из последних сил борясь с желанием поменять позу, отступить, смыться — мне неуютно. — Скажи прямо: ты жрать хочешь, или трахаться? — Я хочу донести до тебя информацию, — тяжело вздыхает Бес, раздосадовано качая головой, но говорит крайне мягко. — И, если мне приспичит укусить тебя или трахнуть, ты узнаешь об этом первым. Я хочу сказать, что здесь дело не в том. Ты вызываешь у меня живой интерес. Тебя никак не получается разгадать полностью. А еще не перестаешь удивлять. — Ты странный, — устало заключаю я. — Может, укусишь уже?.. Жрать-то хочется. Я знаю. — Перебьюсь, — мотает головой, отступая, круто разворачиваясь и прислоняясь к тумбочке. — Ты сам-то сегодня хоть что-то ел? — Меня тошнит от твоего благородства, — я просто не могу об этом молчать. — Это не от благородства, — улыбается он. — Это потому, что ты ничего не ел, и давно не дышал свежим воздухом, просто Кай. Как ты смотришь на то, чтобы прогуляться? — молча изгибаю бровь и, повернувшись к нему, скрещиваю руки на груди. — В этом забытом богом месте, конечно, особо гулять негде, но, если позаимствовать у хозяина машину и уговорить хозяйку собрать нам что-то для пикника, минут через сорок можно будет замечательно поужинать под открытым небом. — Скажи, что ты издеваешься, — с надеждой прошу я. — Не, я серьезно, — улыбается этот придурок. — Ну, ты типа окажешь мне честь? — Твои неуклюжие и идиотские попытки ухаживать выводят меня из состояния равновесия, — честно признаюсь, потому что больше нет сил молчать. — Может, это выглядело бы не так смешно, будь мне лет восемнадцать, и не являйся я тем, кем есть, да и ты тоже, но сейчас… Бес, это даже не попахивает долбоебизмом. Им невыносимо тащит. — Так ты поужинаешь со мной? — кажется, он пропускает все мои слова мимо ушей. — Послушай, меня совершенно необязательно приглашать на ужины, таскать… — пытаюсь подстроиться под ситуацию, но что-то не получается. — Куда тут вообще можно кого-то таскать?.. Неважно. Совершенно необязательно звать меня на свидания, чтобы в итоге трахнуть. Я не женщина. Все обстоит гораздо проще. — Да с чего ты взял, что я хочу трахнуть тебя?! — вроде психует он. — А что, не хочешь? — скептически изгибаю бровь я. — Да не в том дело! — точно, псешит, забавно так, даже круг по ванной наматывает, запуская пальцы в отросшие светлые патлы на висках. — Я просто зову тебя поужинать! На кой ты везде ищешь подтекст?! — Я так привык, — пожимаю плечами, присаживаясь на бортик ванны. — Давай поужинаем здесь. Не хочу бросать детей одних и переться черт-те куда. — С твоими детьми ничего не произойдет, — Бесмир успокаивается мгновенно, словно волна откатывает. — Они давно себе спят в закрытой комнате. Если сильно хочешь — еще и снаружи закроем. Делов-то… Здесь недалеко. Мотнемся, поужинаем и вернемся. Ну? — Хорошо, — сдаюсь, подозревая, что совершаю очередную хуйню. — Только поедем верхом. — Я не знаю, где здесь в такое время можно найти лошадей, — виновато признается Бес. — Да и нельзя тебе верхом. Ты только очухиваться начал. — А где наши лошади? — скептически хмыкаю я. — Атрей от них избавился, пока ты смотрел кошмары, — сообщает наемник, в пару шагов оказывается возле умывальника, сует голову под кран и, пустив холодную воду, блаженно выдыхает. — Выручить удалось немного, — продолжает, выпрямившись и забрав из моих рук протянутое полотенце, — но хоть что-то. Так мы поужинаем? — возвращает мне полотенце, мотает головой, как здоровенный лабрадор и, зачесав пятерней назад мокрые патлы, довольно лыбится. — Поужинаем, — соглашаюсь без особой радости. — Отлично, — он аж сияет, да так ярко, что мне прищуриться хочется. — Тогда я пошел договариваться насчет машины и корзинки. — Не забудь сказать хозяйке, что это твоей беременной жене приспичило, — бросаю вслед уходящему Бесу, и он никак не реагирует. Через полтора часа мы ужинаем в степи под низким темным небом, усыпанным мириадами сверкающих звезд. Хозяйка, будучи, видимо, женщиной предусмотрительной, в корзинку для пикника напихала столько всего, что вполне хватило бы на четверых, практически ничего не забыла, даже бутылку вина сунула, но бокалы, надо полагать, не влезли. Лучше бы она водку положила, честное слово. Поужинав, мы с Бесмиром еще минут тридцать этот компот тянем, передавая бутылку друг другу. — Ты разбираешься в звездах? — вопрошает Бес, развалившись на покрывале. — Тебе захотелось романтики? — скептически хмыкаю, плюхаясь рядом так, что мы теперь лежим валетом. — Не, мне просто интересно, что это за сверкающая крестообразная херня, — тычет сигаретой в небо он. — Думаю, спутник, — пожимаю плечами, и тоже закуриваю. — Для корабля слишком тускло, — молчу какое-то время, верчу в пальцах сигарету, а после приподнимаюсь на локтях. — Вот скажи, тебе после… — пытаюсь подсчитать, но с арифметикой у меня почему-то плохо сейчас, хоть вроде и не пьяный — с чего бы. — После херовой тучи времени, проведенного в руднике, по кайфу было тащиться хрен пойми, за сколько километров, чтобы поужинать тут?.. — Я хочу, чтобы по-людски хоть что-то, — мямлит он. — Что ты там сказал? — я честно стараюсь не улыбаться, честно, но не получается. Такого забавного идиота мне еще не доводилось встречать. — Ничего, — отмахивается Бесмир. — Спутник на посадку пошел. Здесь разве поблизости есть космопорты? — отрицательно мычу, затягиваясь. — Только в Китае и России. — Значит, что-то совсем мелкое, — заключает наемник. — Допиваем и возвращаемся в город? — Еще минут десять, — я отпиваю из бутылки и скидываю сандалии. — Здесь прохладнее, и даже воздух, кажется, легче, — Бес садится, по-турецки скрещивая ноги, упирается локтем в колено, подпирает ладонью небритую щеку и с полминуты смотрит на меня сквозь тьму. — Чего? — не выдерживаю я. — Сюда бы косячок и спирта, — мечтательно тянет он. — Какой ты придурок, — качаю головой, чувствуя, что губы сами собой растягиваются в улыбке. — Будто ты об этом не думал, — еще шире скалится он, и я только глухо фыркаю, продолжая улыбаться. Когда мы возвращаемся в гостиницу, Бес ведет себя странно. Ну, во всяком случае, для меня — странно. Если бы я пятнадцать часов отпахал, и не просто бумажки перебирал, а ебашил, как проклятый, а после потащил за пару десятков километров другого мужика, чтобы просто поужинать с ним, бля, под звездами… Хотя, нет, мне подобная мысль и в голову бы не пришла. Ну, не суть, чисто теоретически, если бы я сделал нечто подобное, то вполне логично бы рассчитывал, что на мою дегенератскую попытку проявить внимание отреагируют должным образом. Так вот, он не ожидает. Ничего. Совершенно. Просто принимает душ, сдирает покрывало с постели и, рухнув мордой в свежую наволочку, моментально отрубается. Я даже разочаровываюсь немного. Ради чего были все эти потуги — остается загадкой. За три дня, что провожу здесь, я, вместе с детьми, которые отказываются отпускать меня одного даже к автомату с газировкой, располагающемуся на противоположной стороне улицы, успеваю изучить этот городок вдоль и поперек. Как оказывается, ловить здесь действительно нечего. Чокнутые путники, такие же, как мы, одинокие контрабандисты, отбившиеся от караванов, местные, и разномастная шваль — не очень-то интересный контингент. Работы тут нет. Никакой. Кроме пахоты в рудниках, конечно же. Для рудников, как выясняется, я не подхожу, о чем мне сообщает Атрей. Пацан в каком-то смысле прав. Головокружение периодически возвращается, в ушах порой звенит дико, а от жары, иной раз, кажется, вот-вот потеряю сознание. До полудня мы с детьми каждый день гуляем по городу, и первое, что я делаю — покупаю себе нормальные шмотки. Песочные джинсы с добрым десятком карманов, такую же куртку, арафатку, светлые ботинки и белую кепку с футболкой. Вовсе не то, что хотелось бы, но это вполне годится. Прикинув немного, пока Юки меряет новое платье, а продавщица что-то щебечет на диалекте, который я через слово понимаю, решаю приобрести одежду и Бесу, что оказывается неожиданно проблематичным в этих местах. Не то, чтобы сложно объяснить жестами, какой, приблизительно, размер нужен… У них просто не обнаруживается плащей, как, впрочем и перчаток. Малый успевает перемерить все женские платья, которые сходятся на нем, и я, пока жду плаща, за которым уходит продавщица, замечаю, что накладной бюст куда-то делся. Его просто нет. Удивляет только одно — как это Атрей еще не спросил: «А где сиськи? Сиськи где?..» Хотя, может, любовь слепа, кто знает… Но не заметить пропажу сисек?! Я б заметил. Светло-серый плащ с перчатками нам притаскивают. К нему я выбираю светлые джинсы, белую футболку, пятнистую песочную арафатку — и остаюсь довольным. Не настолько, конечно, как Юки новым бледно-розовым платьем, но довольным. Вечером Бес примеряет новое шмотье, пока я, не без ехидства, рассказываю про красный костюм танцовщицы. — Не думал, что тебе нравятся кричащие тряпки, — хмыкает наемник, сгибая руки в локтях и скрещивая на груди. — В самый раз. — Мне не нравятся кричащие шмотки, — пожимаю плечами я. — Повернись, хочу глянуть, как джинсы сидят. — Так что там с кричащим? — он покорно поворачивается, скинув плащ и бросив на край кровати; хорошо, что не видит моей блядской усмешки сейчас. Задница у него… Ничего. — Я хотел отомстить тебе за тот блестящий серый пиздец, но решил, что, из двух дураков, один просто обязан быть умнее, — отзываюсь, и успеваю отвести взгляд до того, как Бесмир поворачивается. — Тебе не жмет? — Не, — отмахивается он, добродушно скалясь. — Но в костюм танцовщицы я бы не влез, — шнурует ботинки и выпрямляется. — Поужинаем где-то в городе, или в тишине? — Опять где-то в поле? — склоняю голову набок, кивнув. — Я не против. А ты хочешь именно поужинать? — Я хочу выпить и покурить, — честно признается он. — Выпить-то тебе можно, если закусывать, и даже полезно, если с умом, а вот курить что-то, кроме табака, я б не советовал, хоть и не доктор, — и рожа у него такая… Довольная чересчур, аж раздражает. Мы валяемся под каким-то цветущим деревом среди степи на старом покрывале, курим, глядя в темное звездное небо, ржем, и передаем фляжку друг другу. — Мы так расхуярим хозяйскую машину, — замечаю я, стараясь разогнать клубы дыма. — Чуть более активно — и ты взлетишь, — фыркает Бесмир, глотая смешок. — М-м, — тянет, отпив из фляжки, и забирает у меня сигарету — просто сигарету, никаких косяков, даже близко, хотя со стороны очень похоже. — Я читал. — Да что ты говоришь? — я ехидничаю не зло, все еще продолжая улыбаться. — Да, представь себе, — он включается в игру легко, словно так и должно быть. — Это, безусловно, похвально, — меня не отпускает, хотя я пока не пьяный, и не курил вроде ничего такого. — Ты буквально растешь в моих глазах. — Хорош, — фырканьем заглушает смешок Бес, прислоняясь виском к моему плечу. — Я читал полезную литературу. Просвещался, значит… — И как? — ничего не могу с собой поделать. Меня прет от того, каким серьезным тоном он это говорит. — Ты любишь цветы? — Ты ебанулся? — я даже тон его копирую для полноты картины. — Вот, я так и думал, что услышу нечто подобное. Короче, туфта — все эти статьи, — заключает он благоразумно, к счастью. — Если букетик, то из какого оружия? — а, нет, насчет «Благоразумно» — это я погорячился. — Хватит нести херню, — прошу, забирая у него сигарету, затягиваясь и раздавливая окурок в траве. — Не мне тебе объяснять, что нет оружия лучше и удобнее, чем то, которое выбираешь сам. Лепить букеты из ножей, которые никому не пригодятся — почти верх кретинизма. — Это креатив! — наигранно взвивается он. — Это кретинизм, — смеюсь я, и как-то так получается, что наши лица оказываются слишком близко. — Один хер, — выдыхает Бес, и смотрит почти пьяно, но, что-то мне подсказывает, не от спирта. — Подача разная, — говорю, ожидая, что он поцелует меня, хотя бы просто поцелует, но Бесмир не делает этого. И тогда я целую его сам. Притягивая за шею, ероша волосы на затылке, прижимаясь всем телом, отпуская себя, и получая такой горячий, отчаянный ответ, от которого почти сносит башню. Тону в ощущениях, плавлюсь, и не сразу понимаю, откуда этот привкус — солоноватый, знакомый. Бес по-волчьи рыкает, отшатывается и зажимает рот ладонью. Провожу пальцами по нижней губе и качаю головой. Кровь. Вот о клыках-то его я и не подумал. — Зачем ты?.. — он морщится, тяжело дыша, пока я слизываю кровь и запоздало удивляюсь отсутствию уже знакомой эйфории от укуса. — Ты же знаешь, что я дурею от нее. Неделя без крови. Ты понимаешь, что если мне крышу снесет… — Ты не остановишься? — почему-то хочется усмехнуться. — А я предлагал: укуси — но ты же все время отказываешься. — Это потому, что тебе нужно очухаться, а мой самоконтроль сейчас ни в дугу, — Бес вроде успокаивается, выдыхает ровнее и убирает руки ото рта. — Ты не выпьешь больше, чем тебе надо, — уверенно говорю я; откуда эта уверенность — ума не приложу. — А если не выпьешь, то и бояться нечего. От ста граммов я не подохну на месте. А ты уже полутруп временами напоминаешь. С этим надо что-то решать. — Я не хочу, Кай, — качает головой он, и, поднявшись, протягивает мне руку. — Возвращаемся в гостиницу. Поздно уже. Бес не пытается укусить меня, когда мы возвращаемся, не делает и каких бы то ни было еще попыток поползновений в мою сторону. Просто падает и отрубается мгновенно. Оно и ясно, в принципе, но я почему-то чувствую себя неправильно. На четвертый вечер понимаю, что жду его с работы. Настолько здесь скучно, настолько давит на меня эта гостиница, город, бездействие и бессмысленное сидение в четырех стенах, что я жду Беса. Жду, и только по тому странному ощущению, которое расползается в груди, когда щелкает замок входной двери, понимаю, что это именно так. Он тащит меня в какой-то бар на окраине, где мы до полвторого играем в бильярд. Спать мне не хочется совершенно, даже напротив, после настоящей русской водки, с которой в сравнение не идет никакое другое спиртное, во мне просыпается жажда приключений. Бес подмечает, что это не к добру. Я в расстроенных чувствах сижу за барной стойкой и высматриваю жертву. К удивлению моему, в такое время в баре спокойно, почти тихо, нет ни одной дамы, за чью оскорбленную честь можно было бы начистить хоть кому-то рожу, да и рожу здесь чистить некому. Даже обидно делается. В кои-то веки во мне просыпается жажда справедливости, буквально острое желание ее восстанавливать — и нихуя. Бес улыбается беззаботно и довольно, заключая, что, видимо, не судьба, к счастью. Я его оптимизма не разделяю, и, только когда понимаю, что наемник вот-вот вырубится просто за стойкой, предлагаю вернуться в гостиницу. Меня почему-то несет повыше, а именно — на забор у дороги, и я с диким счастьем пятнадцатилетнего долбоеба туда забираюсь. Бесмир качает головой и говорит, что пить мне нельзя. Я довольный, выкарабкавшись-таки, иду вперед, широко раскинув руки. Легко. Почему-то на душе так до странного легко, как не было уже больше десяти лет. Утром я понимаю, что нажрался. Так — впервые за последние четыре года. Так, словно безоговорочно доверял человеку, с которым бухал. И, что самое странно, пьяным себя не чувствовал.