Улыбка Фортуны

— А куда же делся король? — сонно спрашивает Таги, зевает и обнимает подушку. — Король… — тяжело выдыхаю я, поглаживая ребенка по голове. — Король обхитрил и Смерть, и Судьбу, и Королеву с советом. Он ушел, и больше никто его не видел. — Но он же живой, правда? — малый уже засыпает. — Конечно, — киваю, глухо выдохнув. — Короли так просто не умирают. Тагари засыпает быстро, и я, приглушив свет, покидая комнату, поворачиваю ключ в замке. Мне бы и самому хотелось знать, куда делся король. Но, чтобы это выяснить, нужно пересечь границу, добраться до России. Забираю планшет, спускаюсь в ресторанчик на первом и, заказав кофе, открываю карту. Поглядываю на малых, устроившихся за дальним столиком, сквозь полупрозрачную голограмму, делая вид, что жутко занят ее изучением. Сидят уже больше часа, воркуют над остывшим ужином. Атрей выглядит до неприличия довольным, аж светится. Юки задумчиво ковыряет в своей тарелке, кивает периодически и потягивает сок. В приглушенном свете ламп черты малого кажутся более резкими, совсем мальчишескими. Не знаю, как можно не замечать этого. Устало выдыхаю, и все-таки перевожу взгляд на карту. Тяжело, наверное, быть влюбленным придурком семнадцати лет… Да, конечно, будто я не помню, как это. Так, ладно, предаваться ностальгии, размазывая сопли по всем горизонтальным поверхностям — это не мое. Карта. Лучше разобраться с картой. Путь неблизкий и не очень-то легкий. Если бы путешествовал без детей, я бы и не задумывался, но сейчас, прикидывая, переживаю о том, как они перенесут поездку. Нам бы неплохо прибиться к какому-нибудь каравану. Это было бы лучшим выходом. Мы, возможно, и внимания-то не так много привлекли бы, но риск есть всегда. Тем более с нами голодный вампир, чья сущность лезет наружу. Уж кто-кто, а он внимания привлечет массу, даже не желая этого. С чужими путешествовать опасно. Можно, конечно, попытаться прибиться к кому-то у самой границы, но шанс, что нам повезет, крайне мал. Вампир — это отдельная тема. С Бесмиром надо что-то делать. Он уже больше недели не жрет. Упорно строит из себя святое благородство. Меня поломало тогда немного, я почти поседел к чертям за трое суток, и все прошло, как не бывало. А ему ведь все время хочется жрать. Хочется крови — и тут ничего не поделаешь. Моей крови, что не новость для нас обоих. Но он продолжает упираться. Ждет, видимо, того момента, когда самоконтроль окончательно сдаст позиции, и остановиться попросту не получится. Я не могу допустить, чтобы он сорвался и загрыз кого-нибудь. Ну и, чего греха таить, хочу выяснить, так ли это будет умопомрачительно хорошо, как в прошлый раз. Мне хочется, чтобы это было так же умопомрачительно хорошо. Даже еще лучше. Уверен, подобное возможно. Нужно просто попробовать. Но сам Бес не укусит. Решил все для себя, придурок. Так вот, я тоже для себя все решил. Остается только спровоцировать, и посмотреть, что будет. — Кай, ты идешь спать? — Юки хлопает меня по плечу. — Спасть? А, да, — опомнившись, сворачиваю голограмму. — А сколько… — Уже почти десять, — говорит малый. — Ты сегодня с самого утра какой-то странный. Мы пошли, и ты иди отдыхать. Тебе полезно. Пацаны желают спокойной ночи, забирают ключ от комнаты и уходят, и я, еще минут пять посидев над остывшим кофе, тоже покидаю ресторанчик. Стоя в ванной перед старым замызганным зеркалом и разглядывая свое отражение в тусклом свете древней люминесцентной лампы, думаю, что выгляжу весьма… В общем, фотографию на сахарницу можно вешать, чтобы детишек отпугивать. Сказать, что я выгляжу непривлекательно — это ничего не сказать. От непривычной худобы сильнее проступают ребра и ключицы. На все еще бледной коже уже почти не видно следов укусов, да и синяки практически везде сошли, но выгляжу все равно немногим лучше покойника. Мокрые прядки отросших седых волос липнут ко лбу и шее. Глаза потускнели за последнее время, и кажутся теперь неживыми. Неаппетитно, в общем-то. А обед должен выглядеть так, чтобы его хотелось сожрать. Глядя на себя, понимаю: мне бы такое сожрать не захотелось, будь я вампиром, даже в самые тяжелые и голодные времена. А о том, чтобы трахнуть, и речи быть не может. Остается верить, что Бес не настолько привередлив, как я, и будет смиренно жрать то, что дали. Какое-то время, глядя на свое отражение, неподвижно стою, уже подумывая одеться. Просто одеться, дабы не портить аппетит. Но потом решаю, что… Да какого, собственно, черта?.. Худющий, седой, бледный, в шрамах весь — и что? Раньше же это не портило Бесмиру аппетит. Ну, да, раньше я меньше напоминал полутруп, что немаловажно, но вес-то когда-то наберется. Выдыхаю, хмыкаю и, зачесав пятерней назад мокрые прядки волос, так и топаю в спальню, повязав полотенце вокруг бедер. Убедившись в том, что Бес должен появиться с минуты на минуту, устраиваюсь на заправленной постели, открывая материалы, собранные Жак перед отъездом. Строк не вижу. На тексте сосредоточиться не могу. Слова отказываются собираться в какое-либо подобие предложений. Все внутренности скручивает в узел от предвкушения. Читаю. Упорно и бессмысленно. Периодически кошусь на нож, который специально не убрал под подушку, и на часы. Бесмир задерживается. Упрямо пялюсь в текст, просчитывая возможную реакцию наемника. Шанс, что он отреагирует вовсе не так, как я рассчитываю, безусловно, есть. Вот это будет несколько унизительно, и надолго отобьет у меня тягу к разного рода экспериментам. Этак еще на пару лет, наверное. Без пятнадцати полночь щелкает замком входная дверь. Весь я уже как натянутая струна, и не помню нихуя из того, что успел прочесть. Совершенно. — Ты еще не спишь? — доносится откуда-то из темени. — Я опоздал, и… — Бес, заглянув в комнату, за долю секунды меняется в лице. — О. — Привет, — я сворачиваю окно и выключаю планшет. — Надо полагать, идти ты сегодня никуда не настроен, — заключает Бесмир несколько хрипло, окидывая меня пристальным взглядом. — Да, — поворачиваюсь, убирая планшет на тумбочку, подхватываю нож, ощущая, как рукоятка обжигает ладонь холодом, и, прежде чем Бес понимает, к чему все это, успеваю полоснуть себе по левому запястью. — Сегодня ты ужинаешь здесь, — рука начинает неметь; первая капля темной крови, сочащейся из поперечной раны, стекает по ладони, пачкая пальцы, и с характерным звуком разбивается о паркетные доски. Бес меняется в лице. Зрачки его мгновенно расширяются, как у наркуши, на губах появляется странная, ненормальная какая-то улыбка, а пальцы на лямке сумки, кажется, начинают мелко подрагивать. Вторая капля разбивается о паркет. — Ты мог повредить сухожилие, придурок, — говорит Бес неузнаваемым, чужим голосом с еле уловимым рычанием, и выглядит так, будто вот-вот сорвется. Наслаждаюсь игрой. — Кто? Я? — усмехаюсь лукаво, чувствуя, как запястье отзывается ноющей болью. — Я не мог. Третья капля разбивается о паркет. У Беса дергается глаз. — Иди сюда, — маню здоровой рукой, удобнее устраиваясь на краю кровати. — Пора подвязывать с этой твоей добровольной голодовкой. — А если тебе станет хуже? — Бесмир шумно сглатывает, облизывается и прожигает меня взглядом. — А если хуже станет тебе? — на удивление, голос меня не выдает. — Хорош ломаться. От двухсот граммов я не подохну. Четвертая капля падает в небольшую темную лужицу. Солоноватый запах постепенно пропитывает комнату. Бес хмурится, роняет сумку, рыкает: — Смотри, не пожалей, — и за секунду оказывается на коленях около моих ног. — Кай… — у него шальной взгляд и низкий бархатный голос. Я сжимаю пальцы в кулак, напрягая запястье в надежде, что кровь проступит сильнее. Секунды кажутся мучительно-долгими, тягучими, словно патока. Бес глухо рыкает. На моем запястье смыкаются зубы, и тянущая боль тут же проходит. Ее просто топит. Сносит волной такой знакомой, привычной и ожидаемой эйфории. Острое удовольствие растекается по телу электрическими импульсами и слабым зарождающимся возбуждением. Губы Бесмира сухие и потрескавшиеся. Я чувствую, как он пьет кровь, глоток за глотком, и вместе с ней неосознанно отдаю энергию. Легко. Естественно. Так, словно подобное в порядке вещей. Он вроде и не выпивает много, просто не может выпить столько, но у меня не получается сидеть ровно. Всего три глотка — и голова идет кругом. Склоняюсь вперед, утыкаясь носом в светлую макушку, цепляюсь здоровой рукой за темный трикотаж футболки на плече Беса и чувствую, что начинаю пьянеть. Сознание медленно заволакивает знакомым сладким дурманом. Тьма на внутренней стороне прикрытых век расцветает пестрым вихрем, и никак не получается нормально вдохнуть. — Кай, — голос звучит как из колодца; Бесмир влажными от крови губами касается основания ладони, — тебе плохо? — Мне хорошо, — выдыхаю с совершенно пьяным смешком, качая головой так, что светлые прядки щекочут лицо. — Пей еще. — Ты понимаешь, что я могу не остановиться? — его голос кажется поразительно глубоким, мягким. На краю сознания мелькает мысль, что это все наваждение, та дрянь, из-за которой упырь, вроде него, для любой жертвы, наверное, выглядит непомерно привлекательным. — Ты не выпьешь больше, чем необходимо, — мне хочется выпрямиться, посмотреть на него, но ничего не получается. Просто сил нет. Скорее всего, организм отвык от этой дури. — Мне бы твою уверенность, — не знаю, что Бес делает, но по ладони растекается приятно тепло. — Только сознание не теряй, — он отстраняется, подхватывает меня на руки так, словно я ничего не вешу, и, уложив на кровать, нависает сверху. — Кай… От Бесмира пахнет хреновым мылом, прачечной, обеззараженной водой, жаром и моей кровью. Он шепчет что-то странное, почти бессвязное, обжигает кожу дыханием и касается уха губами. У меня не сразу получается сложить услышанные слова в предложения, а когда получается… Хочется смеяться, потому что я не понимаю, кому он это говорит. Кому, если кроме нас двоих здесь никого нет, а мне… Мне просто не могут предназначаться такие слова. Я не привык слышать подобное. Оно смущает. Непонятно, как на такое реагировать. Хочется, рассмеявшись, все обратить в шутку, но не получается. Не получается и слова сказать. Ни выдохнуть, ни вдохнуть — глоток воздуха застревает где-то в горле. Я могу только лежать так, глядя в потолок широко распахнутыми глазами, и не видя ничего перед собой. А Бес все никак не затыкается — шепчет и шепчет, покрывая меж тем шею, плечи и ключицы россыпью обжигающих коротких поцелуев-укусов. Кожа от каждого прикосновения горит, потолок кружится, воздуха не хватает, и это кажется почти мучительным. Бесмир возится, шуршит сминаемой простыней, устраивается удобнее, коленями раздвигая мои бедра, и я как-то отстраненно думаю, что он слишком шумный, суетливый, беспокойный, но мысль быстро тает в дымке дурмана, заволакивающего сознание. Когда острые зубы смыкаются над моей ключицей — это почти как избавление — получается вдохнуть, а выдох перетекает в глухой протяжный стон. Меня дугой выгибает на простыне. Инстинктивно сгибаю ноги в коленях, запуская пальцы в волосы Беса на затылке, притягивая его ближе. Он вгрызается сильнее, но я не ощущаю боли. Чувствую только, как плоть расступается под натиском клыков, как кровь теплыми ручейками стекает куда-то, и как кожи касаются горячие губы. Жарко. Делается безумно жарко, и мне ничего не остается, кроме как в этом жаре плавиться. Тонуть, словно в раскаленной лаве, сгорая. Захлебываться ощущениями и эмоциями, теряясь, переставая понимать, которые из них мои, а которые — чужие. Бес размыкает зубы, отстраняется немного, и уносит с собой этот восхитительный жар. Спускается ниже, пересчитывает ребра подушечками пальцев, оглаживает бока и иногда прикусывает кожу, но мне мало. Мало того тепла, которое исходит от него. Не хватает этого обалденного жара. И хочется ближе, теснее, прижаться вплотную, кожей к коже. — Иди сюда, — с трудом произношу, стараясь справиться со сбившимся дыханием, запускаю пальцы в светлые прядки и тяну Бесмира выше, так что мы оказываемся лицом к лицу. Взгляд у него пьяный-пьяный, одурманенный, и я, глядя в эти подернутые дымкой глаза, тону. Притягиваю Беса ближе, впиваясь в его перепачканные кровью губы требовательным, горячим поцелуем, и тут же получаю жаркий, крышесносный ответ. Как разряд тока. Со мной подобного не было еще никогда. От нехватки воздуха начинают болеть легкие, губы горят, и я уже не могу определить, привкус чьей крови на них. Когда Бесмир отстраняется немного, прижимается лбом к моему лбу и пытается выровнять сбитое дыхание, я очень плохо соображаю, что делаю. Непослушными пальцами стягиваю лямки его комбинезона, пытаюсь нашарить молнию, раздражаюсь, что не получается ни черта, и глухо матерюсь сквозь зубы. В башке пусто. В паху тяжело. Трахаться хочется до воя. Сам не знаю, как это получается, но Бес за секунду оказывается на лопатках, а я, откинув полотенце, устраиваюсь поверх бедер, затянутых в грубую джинсу. Губы сами собой растягиваются в похабной, совершенно блядской улыбке от понимания, что мне нравится видеть его таким — взъерошенным, дезориентированным, полупьяным и немного прихуевшим. — Эй, Кай, полегче, — смеется Бесмир, медленно, с нажимом оглаживая мои бока. На дне голубых глаз, подернутых дымкой, плещется что-то непонятное, не поддающееся никакой классификации, но для меня такое близкое, знакомое, почти родное. Бес подается вперед, и я целую его снова, притягивая за шею одной рукой, а другую протискивая между нашими телами, чтобы нашарить уже эту чертову молнию. Он смеется в губы, прикусывает нежную кожу, коротко лижет, и пока я тону в ощущениях, накрытый очередной волной эйфории, немного отстранив меня, стягивает футболку, расстегнув комбез. Шумно выдыхаю, оглаживаю широкие плечи, кончиками пальцев скольжу по шрамам и, окончательно опьянев от полной свободы действий, легко опрокидываю Бесмира на спину. Безумно хочется повторить путь пальцев губами и языком, что я и делаю, устроившись удобнее и с удовольствием слушая чужое сбитое дыхание. Бес тоже времени зря не теряет. Успевает облапать меня почти везде. Скользит ладонями по плечам, лопаткам, пояснице, оглаживает бедра снизу вверх, и пальцами сминает ягодицы. Я отзываюсь на это глухим выдохом, прикрываю глаза и, коротко прикусив косой шрам, пересекающий ключицу, оставляю засос на коже. Приподнимаюсь, упираясь ладонями в простыню, подаюсь чуть выше, скользнув чувствительной головкой по гладкой бархатистой коже накаченного пресса, и несколько секунд смотрю в мутные голубые глаза. — Иногда ты пугаешь меня, Кай, — тяжело выдыхает Бес, оглаживая мои бедра. — Тебе же нравится, когда я сверху, — хотелось, чтобы прозвучало насмешливо, но голос подводит меня. — Ты мне нравишься, — говорит наемник с легкой полупьяной улыбкой, — неважно, сверху или снизу. — Ну, если неважно… — получается почти лукаво. Я прихватываю зубами кожу под кадыком, спускаюсь дорожкой легких полуукусов вниз по груди, подушечкой пальца стираю каплю крови у Беса над ключицей и подношу руку к его лицу. Он с удовольствием слизывает, обхватив фалангу губами, посасывает и чуть прикусывает. Глядя на это, залипаю на какие-то секунды, и Бесмир этим бессовестно пользуется. Опрокидывает меня на лопатки совершенно без усилий, отстраняется всего на миг, шуршит тканью, скидывает мешающие шмотки и прижимается всем телом, буквально вплавляется, я даже опомниться не успеваю. Притирается, вжимается, снова раздербанив только прекратившую кровоточить рану около ключицы, делает всего один глоток, от которого ведет меня, и спускается поцелуями вниз, по солнечному сплетению, по прессу, ниже, легко, почти невесомо скользнув ладонью по стояку, устраивается на простыне, вынуждая широко развести ноги. Просто раздвигает их, оглаживает бедра с внутренней стороны, мягко, до отвращения нежно целует правое, ведет языком широкую влажную полоску, подготавливая, безошибочно находя искомое, и вгрызается так, что у меня перед глазами рассыпаются искры. Отвечаю на это глухим протяжным стоном, прикрывая глаза, прикусываю губу, стараясь заглушить его, выгибаюсь на кровати, и снова плавлюсь в знакомом жаре, дурея от него, почти теряя связь с реальностью. Сбитое дыхание и глухие стоны звучат как чужие, до меня не сразу доходит даже, что это стону я так по-блядски, а когда доходит, эти звуки уже никак не получается заглушить. Кусаю губы, прикусываю ребро ладони — все без толку, потому просто сдаюсь, прикрывая глаза и пряча лицо в сгибе локтя. — Кай, — разомкнув зубы, Бес отстраняется, шуршит простыней и нависает надо мной, обжигая дыханием покусанную шею. — Кай, ты как? Посмотри на меня. Убираю руку и смотрю. Молча. Лишь тяжело дыша. У Бесмира взъерошенные волосы, совершенно обдолбанный взгляд, зрачки, настойчиво топящие мутные голубые радужки, лихорадочный, еле заметный румянец на загорелой коже, и перепачканные кровью губы. Усмехаюсь криво, качнув головой. Понадкусывал везде, и только теперь моим состоянием обеспокоился, опомнившись. — Лучше всех, — голос чужой, незнакомый. — Продолжай. — Только не отключайся, — говорит он, коротко целует меня, оставляя на губах знакомый металлический привкус, и отстраняется, прошуршав простыней. Копошится где-то в полумраке, возится, вжикает молнией и тихо матерится. Я, стараясь дышать ровнее, приподнимаюсь на локтях, пытаясь что-то разглядеть в плавном кружении пространства. — Что ты там делаешь? — щурюсь близоруко, но комната от этого не сбавляет оборотов. — Аптечку ищу, — продолжает шуршать он. — Не на сухую же тебя драть, — я только криво ухмыляюсь и плюхаюсь обратно, чувствуя, как простыня неприятно липнет к разгоряченной коже. Бес устраивается между моих широко разведенных ног и задумчиво хмыкает. — Ты чего? — пытаюсь скептически изогнуть бровь я. — Обезболивающий гель или заживляющая мазь? — на полном серьезе спрашивает он. — Тяжелая дилемма, — мне иррационально хочется ржать, хотя, казалось бы, состояние к этому располагать не должно. Бесмир фыркает, рывком приподнимает меня над простыней, подпихивает подушку под поясницу и щелкает крышкой какого-то тюбика. — Только полегче, — облизывая пересохшие губы, с трудом произношу я. — У меня давно никого не было. — Насколько? — наемник проявляет живой интерес, даже голос его, кажется, иначе звучит. — Настолько, что я почти забыл, как это делается, — почему-то от этих слов рожу начинает стыдом жечь. — Да ну? — Бес почти не ехидничает, скользит влажными прохладными пальцами меж моих ягодиц, и приходится прикладывать массу усилий, чтобы дышать хоть сколько-то ровнее. — А по-моему, ты хорошо помнишь, — скользнув по кругу, ввинчивается внутрь, и я давлюсь вдохом. — Черт… — Настолько хорошо, — он говорит очень тихо и растягивает меня неспешно, с каким-то ненормальным садистским удовольствием, — что все просчитал, — обхватывает член у основания, и медленно, мучительно медленно скользит пальцами к головке, другой рукой постепенно наращивая темп. От диссонанса ощущений меня дугой выгибает на кровати. Поджимаются яйца и пальцы на ногах. Я прикусываю ребро ладони, стараясь удержать рвущийся наружу позорный скулеж, запрокидываю голову, и вижу, как на внутренней стороне прикрытых век расцветает огненная пурга. Сам подаюсь навстречу прикосновениям, стараюсь не стонать и понимаю, что пальцев катастрофически мало. Хочется еще больше, ярче, сильнее. Чтобы ощущениями сознание разнесло на сотни тысяч осколков, которые потом придется непомерно долго собирать. А Бес никуда не торопится. Медленно, размеренно трахает пальцами, постепенно растягивая, и я не выдерживаю. — Хватит уже, — выдыхаю тяжело, изворачиваюсь, отстраняю его, и, легко поменявшись местами, оказываюсь сверху. — Кай, — Бесмир ладонями сжимает мои бока. Мотаю головой, стараясь избавиться от дымки перед глазами, нашариваю открытый тюбик в складках простыни, выдавливаю на руку прозрачного геля, и, подавшись вперед, прогибаюсь в пояснице, щедро мазнув меж ягодиц. Бес шумно выдыхает, пока я ерзаю, прижимая его член к разгоряченной коже. Головка влажно, легко скользит вверх. Я прикрываю глаза, приподнимаюсь и, обхватив у основания, насаживаюсь, прикусив губу. Бесмир глухо стонет сквозь стиснутые зубы. Несколько секунд мне требуется, чтобы привыкнуть. Бес лежит спокойно, только дышит загнанно, и кончиками пальцев очерчивает чуть ноющие следы зубов, на взмокшей горячей коже. Выдыхаю, вдыхаю, распахиваю глаза, легко перехватываю его руки и, прижав к простыне, начинаю двигаться. Медленно, плавно, чувствуя, как раз за разом головка моего члена скользит по влажной, испещренной шрамами коже напряженного пресса. Отросшие волосы липнут к взмокшему лбу. Капельки пота стекают по коже, и недавние укусы начинают слабо ныть. Я почти ложусь сверху, прижимаясь, постепенно наращиваю темп, чувствуя, как крепнет хватка на запястьях Бесмира. Он хрипло выдыхает, облизывается, сверкнув клыками, и легко, совершенно без усилий высвобождает правую руку. Успеваю упереться ладонью в смятую простыню, ловлю на себе мутно-пьяный, расфокусированный взгляд дымчато-голубых глаз и с готовностью отвечаю на поцелуй, когда Бес притягивает меня за шею. На спине оказываюсь за секунду. Обездвиженный, припечатанный, вдавленный чужим весом в жесткий матрац. На пол с шорохом шмякается подушка. Простыня липнет к пылающей влажной коже. Бес входит под новым углом, сразу берет безумный, бешеный темп, и я сдаюсь. Отпускаю себя, растворяясь в ощущениях, уже не разбираю, где чьи стоны и тяжелое сбитое дыхание, мешающееся с шорохом ткани, скрипом кровати да влажными шлепками кожи о кожу. Подмахиваю бедрами, встречая каждое движение на полпути. Выгибаюсь, как заправская шлюха, стараясь удержать шумные выдохи, сминаю под пальцами влажную простыню и подставляю шею под град укусов, дурея от накатывающего удовольствия. Это почти так же потрясающе, как трахаться, наглотавшись колес. Даже еще лучше. Тут приход идет гораздо быстрее. Хватает меня совсем ненадолго. И так уже почти на краю. Слишком ярко, горячо и остро все ощущаю. Бесу достаточно, обхватив мой член у основания, несколько раз скользнуть по стволу сжатыми пальцами, достаточно вгрызться в шею острыми звериными клыками, и я кончаю. Оргазмом оглушает, размазывает и с дурной силой вышвыривает из реальности. Я не слышу собственного протяжного стона и глухого рыка Бесмира, не слышу совершенно ничего. Я не здесь. Способность соображать возвращается невыносимо медленно, так тяжело, как никогда. Пальцы мелко подрагивают, слабость волнами растекается по телу, мешаясь с приятной усталостью, а в башке пусто до звона, когда я обнаруживаю себя на сбитых, влажных, перепачканных кровью и спермой простынях. Ни один укус не ноет. На боль нет даже намека. — Кай, эй, Кай, ты как? — хрипло осведомляется раскинувшийся рядом Бесмир, и выглядит приятно охуевшим. — Заебись, — с трудом отзываюсь, перегибаюсь через него, дотягиваюсь и, подхватив с тумбочки графин, отпиваю воды, не утруждаясь поиском стакана. — Хочу курить, водки и черного шоколада. — Эм-м… — Бес подвисает, силясь осмыслить поступившую информацию. Я улыбаюсь, ставлю графин на прежнее место, сползаю с кровати и, найдя на тумбочке свои сигареты, закуриваю у открытого окна. Штормит немного, но все херня. — Ну, по крайней мере, на сей раз, хоть не печенки посреди ночи, — хмыкает Бесмир, видимо, отвиснув. — Но водка с шоколадом… Тебе не кажется, что это извращение?.. — Тебе не кажется, что не нам рассуждать об извращениях? — повернувшись к нему, опираюсь о подоконник раскрытой ладонью и склоняю голову набок. — Может, это подождет до утра? — жалобно предлагает Бес, нехотя выползая из постели. — Нет, — скрещиваю руки на груди, в уголке губ зажав сигарету. — Хочу сейчас. — Странные у тебя вкусы, — заключает он, забирает ее и затягивается. — Будь ты бабой… — Не продолжай, — морщусь я. — Беременным бабам хочется солений с джемом, жареной курятины со сгущенкой, печеных бананов с плавленым сыром и арбузов в феврале. Я это очень хорошо помню. Вовек не забуду. У меня запросы попроще, так что даже не сравнивай. — Я хотел только сказать, для твоего организма, наверное, тоже стресс то, что я… — он заминается, будто слово не может подобрать. — Пьешь мою кровь, — милостиво помогаю ему. — Конечно, стресс. Понадкусывал меня — теперь отрабатывай. — Водки? — уточняет Бес с таким выражением лица, будто у него все зубы разом ноют. — Угу, — киваю я, забирая сигарету. — С шоколадом. Черным. Горьким. И чем быстрее, тем лучше. — Твои гастрономические предпочтения загонят меня в могилу, — качает головой Бес, направляясь в сторону ванной. — Это была моя реплика, — бросаю ему вслед, чувствуя, как губы растягиваются в слабой улыбке.