Улыбка Фортуны

Июль 2225 года. ФОНР МНР. Город N. От этого городка у меня потихоньку начинает ехать крыша. От вынужденного сидения в четырех стенах. От постоянного нахождения на одном месте. От глиняно-желтых стен и песка. От постоянной жары и дурацкого бездействия. Я не привык к такому, и привыкать не хочу. Чувствую, как тупею постепенно, ничем не занимаясь. Не принося абсолютно никакой пользы. И это просто отвратительно. По утрам хотя бы бегаю, чтобы как-то поддерживать форму, да и чувствую себя уже значительно лучше, потом ношусь с детьми, что-то делаю, но после полудня здесь вообще нечем заняться. От жары все будто вымирают, и это тоже по-своему давит. Стыдно признаваться в этом даже мысленно. Даже самому себе, но мое состояние чем-то уж больно смахивает на депрессию. Депрессия?.. Да я даже не знал раньше, что это такое. У человека, вечно чем-то занятого, не бывает депрессий, а тут нате. Кроме того, в последнее время я хреново сплю. Да чего там, не сплю вообще почти. Не могу спокойно спать. Только закрываю глаза, начиная проваливаться в дрему, и вижу Акиру на разных этапах его развития. Это как проклятие. Как будто Шанита на прощание прокляла нас обоих. Он снится мне всегда совершенно беззащитным. Открытым. И в итоге умирает. А у меня всегда руки в крови по локти, и сделать с этим я ничего не могу. Ору, просыпаясь, подскакиваю на кровати, и минут по десять сижу, пытаясь понять, в какой реальности нахожусь. Потом курю у окна, игнорируя дурацкие вопросы Беса, задаваемые с отвратительной тревогой в голосе, слоняюсь по номеру, начинаю что-то читать, и уснуть уже не пытаюсь. Бесмир ведет себя странно, и это тоже раздражает меня. Но, все-таки, подозреваю, не столько причин в его поведении, сколько в моем организме. Проходит больше трех-четырех дней после укуса, и я начинаю беситься. Меня выводит буквально все, и сразу до алых всполохов перед глазами. А Бесу хоть бы хны. Терпит мои выходки, спокойно слушает ор, уворачивается от ударов, легко скручивает меня, ждет, когда прекращу брыкаться, и отпускает, словно ни в чем не бывало. А потом, пока пытаюсь выровнять дыхание, предлагает, всегда спокойно так, ровно: — Поговорим, Кай? — Мне не о чем с тобой говорить, — бросаю я, сворачиваясь на паркете клубком. Отказываясь признавать, что веду себя совершенно по-идиотски, что он сильнее меня, что не желает зла и не стремится причинить реальный вред. Как игру все это воспринимает. Дурацкую игру. Даже не с равным себе. С пацаном. С мальчишкой, который заводится с пол-оборота. И это бесит еще сильнее. — Ну, как же? — наемник присаживается на корточки и, сжав мой подбородок кончиками пальцев, вынуждает повернуться лицом, так, чтобы глаза в глаза. — Давай поговорим о том, кого ты зовешь каждую ночь. Поговорим об Акире, Кай? — Катись к дьяволу, — шиплю я, злюсь, пинаюсь, стараясь уйти от прикосновения, выбрыкнуться. Мы бестолково катаемся по полу часов до трех ночи. Мутузим друг друга. Вернее, Бес позволяет мутузить себя. Позволяет выплеснуть злость и раздражение. Ставит блоки и защищается, но не всерьез, так, для вида. Чтобы подыграть — и это даже не сразу доходит до меня. Чуть позже он устает от этой бессмысленной возни, рыкнув, прижимает меня к полу, и просто кусает, куда придется. Впивается клыками в основание шеи, в плечо, под ключицу, в запястье, или губу прокусывает до крови — и мне попускает. Мгновенно. В одну секунду. Как рукой снимает. И не хочется больше разбить кому-то морду в кровь, не хочется махаться до помутнения рассудка и полного изнеможения, не хочется язвить и орать матом. Я успокаиваюсь и перестаю сопротивляться. Просто лежу на полу там, где Бес меня оставляет, и бездумно смотрю в темный потолок, пока наемник курит у открытого окна. Он присаживается на корточки около меня, а я отворачиваюсь, морщась от запаха крепких сигарет с какой-то примесью. — Кай, давай поговорим, — Бес ерошит мои почти полностью поседевшие волосы, будто я пацан какой. — Давай поговорим о том, что тебя беспокоит. — Уйди от меня, — мотнув головой, сворачиваюсь клубком. — Просто уйди от меня. Я ни с кем не хочу об этом говорить, потому что говорить не о чем. — Кай… — Иди спать, — я не испытываю никаких эмоций в такие моменты. — Тебе на работу через час. Он молча выпрямляется, притаскивает простыню с кровати, укутывает меня, и уходит. И это повторяется. Постоянно одно и то же. Заезженная пластинка. Спираль. Замкнутый круг. Чем дольше мы тут, тем яснее я понимаю, что от скуки начинает ехать крыша. Ну, зато у Юки с Атреем все замечательно. Ребята, конечно же, не могут не замечать того, что происходит между мной и Бесом. Все они замечают, только ума хватает молчать, и уже за это я им безмерно благодарен. Юки косится обеспокоенно, но не спрашивает, Атрей улыбается иногда как-то до отвращения понимающе, и мне хочется выписать ему хорошую затрещину, но я этого не делаю. Может, потому что, перебесившись, уже не вижу нужды. Да и пока Атрей носится с Юки, как с писаной торбой, моему мелкому не до происходящей со мной херни. Пацаны, кажется, просто зацикливаются друг на друге, и им в принципе ничего не надо. Они без зазрения совести бросают Тагари со мной, а сами уносятся гулять по городу, и так изо дня в день. Где в этой дыре гулять можно — ума не приложу, но, тем не менее, отпускаю их всякий раз. Здесь в основном тихо и спокойно, да и, когда эти двое вместе, мне не о чем волноваться. Вместе они нигде не пропадут. К тому же, пока они не переступают определенных рубежей, думаю, ничего страшного нет в таких отношениях. Я же сижу в этой треклятой гостинице, как в тюрьме, и чувствую, что крыша медленно отъезжает. Рассказываю Таги сказки, учу его читать, но это все равно не занимает достаточно времени. Мне просто некуда себя деть. Теперь уже как данность принимаю тот факт, что жду Бесмира с работы. Жду, потому что это единственный взрослый человек, с которым можно поговорить, и который хоть немного понимает меня. Даже не так. Он тот, с кем я могу дать выход эмоциям, и получу хоть какой-никакой отклик. Именно потому, понимая это, ежедневно начинаю ждать его еще с полудня, и с каждым часом это ожидание все больше давит на нервы, даже если чем-то занимаюсь. Вот так и сегодня, я жду его. Жду, рассказывая Таги очередную бредовую сказку перед сном, думая параллельно, где же в половине одиннадцатого ночи носит парочку малолетних сорванцов, которая слиняла с гостиницы еще в шестом часу вечера, и, под прохладным ветерком, проникающим в комнату через открытое окно, засыпаю рядом с ребенком. Просто отключаюсь, убаюканный приглушенным уличным шумом и спокойным, ровным дыханием Тагари. В этот раз мне снится пылающее море. Горящая нефть. Вышка. База. Сон настолько реальный, что чувствуется запах соли и гари, привкус крови на собственных губах, и жар пламени где-то внизу. От едкой копоти все плывет перед глазами, Аки улыбается мне, перехватывая ствол и прижимая холодное дуло к своей груди. — Стреляй, братишка, — у него такая интонация … Такая улыбка, от которой рехнуться можно. — Ну же, смелее. Ты же для себя уже все решил. Чего теперь бояться? Что руки кровью замараешь? — в голосе начинает звенеть металл, вытесняющий все фальшивые ласковые нотки. — Они в ней уже по локти. Стреляй, Кирилл. А я не могу. Пошевелиться не могу. Вдохнуть не могу. Слова вымолвить не могу. Слышу, как пламя с треском жрет краску, как рушится что-то, и шторм набирает силу, но сделать ничего не могу. — Ты не сможешь меня убить, — улыбаясь, качает головой Акира. — Знаешь почему, Кай? Потому что мы все еще единое целое, — он делает шаг назад, еще и еще, и, когда до меня доходит, я просто не успеваю ухватить его за руку. В кулаке остается лоскут белого хлопка его рубашки, а сам Аки прыгает вниз — в пылающую нефть и бушующее море. На кровати меня подкидывает. Сердце колотится под кадыком. Холодный пот заливает глаза. И только чья-то знакомо пахнущая ладонь на губах не позволяет заорать. — Ш-ш, — жестом предупреждает Бес, и, убедившись, что я понимаю, где нахожусь, на полшага отступает от кровати. — Я думал, ты сразу на лопатки меня уложишь, — шепчет он. — Я тебя не слышал, — отзываюсь таким же шепотом, покосившись на мирно спящего Тагари. — Пойдем отсюда. — Ты слишком расслабился, — качает головой Бес, когда мы оказываемся в коридоре, и я минуты три силюсь закрыть дверь, а ключ удержать не получается. Руки дрожат, как у алкаша со стажем. — Это не так, — мотаю головой, начиная потихоньку раздражаться. — Еще и отрицаешь, — Бесмир отбирает ключ и закрывает дверь. — А если бы это был не я? — А кто? — скептически изгибаю бровь. — А кто — это тебе виднее, — отмахивается он и, шагнув вбок, открывает нашу дверь. — Давай поговорим, Кай. — Ты опять начинаешь? — интересуюсь просто так, очень стараясь не морщиться. — Я тут ни при чем, — пожимает плечами он, пропуская меня в комнату. — Это продолжается уже достаточно долго, и я вижу, как у тебя крыша едет, но говорить ты почему-то упрямо не хочешь, — молчит несколько секунд, захлопывает за собой дверь и прислоняется к ней спиной. — Я же вижу, что тебе паскудно, Кай. Просто скажи мне, почему. — Почему, — выдохнув, очень понимающе киваю пару раз. — Хорошо. Я скажу тебе, почему. Потому что на меня давит это место. От собственного безделья и бесполезности я начинаю потихоньку с ума сходить. Просто крыша едет. Как волк, запертый в клетке, сижу в этих четырех стенах, но и это все мелочи. А вот то, что было пару минут назад, вот оно, да, действительно бесит, и все это — ты. — Я? — в его голосе столько скепсиса, что удавиться впору. — Рядом с тобой я теряю бдительность, чего раньше не бывало, — каждое слово дается с невероятным трудом, едва удается произносить их ровно. — Расслабляюсь на подсознательном уровне, — признавать подобное неприятнее всего. — Перестаю быть собой. Слабею, — от последнего слова аж зубы сводит. — Так вот, в чем дело, — легко, почти радостно выдыхает Бес. — Всего-то. А я уж подумал было… — Что значит — всего-то? — начинаю закипать я. — Кай, так все очень просто, — этот придурок радуется, как ребенок, и такое его поведение откровенно раздражает меня. — Ты начинаешь доверять мне, и тебя бесит именно это. — Я не доверяю в этой жизни никому, — отвечаю настолько холодно, что самому поежиться хочется. — Ты делаешь это неосознанно, — с мягкой полуулыбкой говорит Бесмир тем тоном, которым маленьким детям прописные истины объясняют. — Или, хочешь сказать, что можешь, руководствуясь логикой и здравым смыслом, объяснить все свои действия? — Могу! — запальчиво отвечаю, но тут же прикусываю жало. — Кроме отдельных. Связанных с тобой. — То-то же, — кивает он, и улыбка его становится непомерно довольной. — Как тогда, возле той забегаловки, или потом, или теперь, — запускаю пальцы в волосы, чувствуя, как начинает пухнуть голова. — Нет, — произношу твердо. — Нет, это не… — Да, — парирует Бес с поразительным спокойствием и абсолютной уверенностью. — Ты доверяешь мне. Более того — есть что-то еще, кроме этого доверия. Или я не прав? — Руки, — глухо выдыхаю, в зародыше задавив желание съехать по стене и приземлиться жопой просто на пол, хорошенько отхватив осознанием по затылку. — Что? — хмурится наемник. — У меня горят руки, когда с тобой происходит что-то серьезное, — отвечаю на автопилоте; я сейчас не здесь — в сопоставлении фактов и сборе логической цепочки. — Энергия так и бьет. Ключом. Разводным. По башке. Но это же не… — Не что? — перебивает, мерзко ухмыляясь. Понимающе так. Невыносимо хочется вмазать, чтобы эту ухмылку стереть, потому что… Да что ты, бля, вообще можешь в этом понимать?! Ты! В этом! Сжимаю кулаки. Убеждаю себя, что успокаиваюсь. Терплю. Терплю. Терплю. — Не знаю, — выдыхаю так спокойно, как только могу; Бес скептически хмыкает, склонив голову набок — и это последняя капля. — Так быть не должно! — Но так происходит, — а для него это гребаное спокойствие вообще ничего не стоит. — Происходит, — глубоко вдыхаю и шумно выдыхаю — помогает слабо, но тон, по крайней мере, удается контролировать. — Я чувствую острую необходимость помочь тебе. Именно тебе. Ни с кем другим раньше такого не было. Такая чертовщина. Только этого всего и не хватало. — Что так расстраивает тебя? — Бесмир присаживается на край тумбочки и, кажется, искренне недоумевает. — Меня не расстраивает, — мотнув головой, плюю на все, плюхаюсь на пол и подпираю лопатками стену. — Меня бесит и категорически не устраивает происходящее. — Почему? — он, сука, издевается — не иначе. — Я не хочу, — тон удается удержать ровным только чудом. — Чего? — а эта тварь точно издевается. Ну не может он совсем не догонять, да еще настолько. С искренностью переигрывает. — Я не хочу доверять тебе, — говорю прямо, ибо нехуй тут цирк разводить. — Как ребенок, честное слово, — качает головой он, еле заметно улыбаясь — мягко так, по-доброму — и это раздражает меня еще больше. — Почему? Разве я хоть раз умышленно причинил тебе вред? — Дело не в том, — морщусь, очень стараясь не рычать. — Моя работа… — Не вали все на службу, — тон его становится крайне холодным, но наемник при этом говорит очень спокойно. — Ты в отставке, если я не ошибаюсь. Тут не только в службе дело. И скажи еще, что я не прав, — он выуживает помятую пачку из кармана, закуривает и, вытряхнув еще одну сигарету, протягивает мне вместе с зажигалкой; только отрицательно мотаю головой и отвожу взгляд. — Вот только ты не скажешь, — Бес выдыхает дым и стряхивает пепел в какую-то вазу. — Ты не скажешь ничего, потому что просто не можешь сказать. Ты не позволяешь себе сделать это, — каждое его слово — как обжигающая пощечина. — У тебя блоки абсолютно на всем. Ты не хочешь говорить ни о чем из прошлого, даже о том, что не касалось твоей работы. Будто там, в этом самом прошлом, случилось что-то такое, что на всю жизнь тебя травмировало, — он очень хорошо знает, куда бить, так хорошо, что можно только позавидовать; читает меня, как открытую книгу, совершенно не прилагая усилий. — И не говори мне, что это работа, потому что нихуя это не она. Когда ты поступал на службу, целый консилиум писал заключение о твоей психологической пригодности, — молчит несколько секунд, позволяя осмыслить и попытаться что-то ответить, но я не отвечаю; поведусь сейчас — все, пропал. — Мне неважно, кем ты был и где служил. Но, если бы у тебя была действительно такая уж хрупкая душевная организация, ты бы не смог убивать. Тебя бы даже не предложили… Да ну к черту! Рубикон. Приплыли. Стены рассыпаются. Предохранители сносит. — Я снайпер, — говорю быстрее, чем успеваю подумать. — Был. Ты доволен? — Кай, послушай… — Бесмир тяжело выдыхает, и, кажется, не испытывает особой радости от того, что удалось меня вывести. — Сразу я их считал. После четвертого задания сбился, — я не могу, просто не могу заткнуться, это как плотина, которую снесло по весне — речной поток уже не остановить. — Они не снятся мне. Я не помню никого, — не говорю — печатаю — быстро, холодно, ровно, без тени эмоций. — Только одного, и тот снится крайне редко. Когда напьюсь, — ощущение такое, словно рожа каменеет. — Что еще ты хочешь узнать? На что, по-твоему, у меня еще блок? — Кай, не заводись, — мне кажется, Бес сам уже не рад. На дне голубых глаз плещется что-то очень странное, отдаленно напоминающее тень испуга. — Поздно, — качаю головой, усмехаясь. — Уже завелся, — все хуже удается оставаться спокойным, интонация и тембр голоса выдают меня с потрохами. — Так что еще тебе рассказать? С кем я трахался, когда служил? Насколько помню, тебя это интересовало. — Я сам тебе расскажу, с кем ты трахался, когда служил. Хочешь? — Бес легко, ловко подхватывает игру, безошибочно улавливая, чувствуя каким-то образом мое состояние, и это остужает похлеще ведра ледяной воды, вывернутого на голову. — Нет, — выдыхаю, запрокидывая голову, и прикрываю глаза. Нет больше желания орать и язвить, нет желания по морде Бесу засветить — все проходит от одной только интонации. — Тогда я хочу, — он так же легко улавливает и это, теперь говорит спокойно, почти мягко. — Расскажи мне об этом Акире. Что в нем такого, что он даже мертвый тебя не отпускает? — Просто он живой, — пожимаю плечами я; хочется смеяться — до свиста в легких, до хрипа и нехватки кислорода — не к добру это. — Мертвым будет, когда я его найду, отдам жетон и пущу пулю в лоб. — А какого черта?.. — У меня оказался его жетон? — заканчиваю фразу за него, и усмехаюсь невесело, вспоминая, как давно в последний раз у меня было что-то подобное с другим человеком. — Я был тем, кто забирал прах из крематория, — в голосе ни единой эмоции, одна лишь злость пылает холодным пламенем где-то в глубине души, и я даже определить затрудняюсь, на кого злюсь. — У него не было никого, кроме меня. Была жена, но она погибла вместе с ним. Был ребенок, но он не понимал тогда, что происходит. И был младший брат, который в истерике бился, и ему было просто не до этого. Потому прах забирал я. Потому мне прислали их личные вещи из штаба. Его и жены. Потому, когда я понял, что за херня нездоровая происходит, поперся за этими жетонами, хотя не стоило бы. Я должен вернуть их ему. — Где официально числились твои друзья? — напоминает знакомую уже пародию на «Морской бой», от этого поморщиться тянет. — ВВС, — столько холода в моем голосе не было еще никогда. — Тагари и Юки… — Бес умолкает на пару секунд, пытается, видимо, слова подобрать, но очень быстро отказывается от этой бессмысленной затеи. — Они не твои дети. — Они мои, потому что никого, кроме меня, у них нет, — произношу очень раздельно, почти чеканю. — То, что ты трахался с… — начинает Бесмир не зло, но мне совершенно не нравится эта тема. — Закрой рот. Я не желаю говорить об этом. — Но это не обязывает тебя взваливать на себя такую ответственность, как чужие дети, — или с первого раза до него не доходит, или он намеренно разводит меня сейчас на эмоции. Очень умело разводит, надо признать. Внутри все так и вспыхивает раздражением с едва сдерживаемой злостью. Кто он, черт возьми, такой, чтобы рассуждать о подобном?! На каком основании? По какому праву? Он не знает ни черта о нас. — Не пойти бы тебе на хуй?! — вырывается слишком быстро, просто не успеваю тормознуть себя. — Эти дети мои! Ты ни черта не понимаешь, и не поймешь! Если бы я решал проблемы всех, с кем трахался, то чокнулся бы уже давно! Это было другое! — ловлю на себе прямой, открытый взгляд Беса, и это немного приводит в чувство, заставляя опомниться. — Он мне был больше, чем друг, ближе, чем брат, и дороже, чем любовник, — выдохнув, говорю уже намного спокойнее. — За него я бы, не задумываясь, убил кого угодно. Но и его я бы убил, если бы понадобилось. — Так любить, чтобы начать ненавидеть… — задумчиво изрекает наемник, покачав головой. — Нечасто подобное встретишь. — Я не ненавидел его, — досадно, что он не понимает. Действительно досадно. — Не ври, — усмехается Бес, скосив взгляд на меня и затушив окурок об бок вазы. — Мне врать ты можешь. Но, хоть теперь уже, бога ради, не ври себе, Кай. Ты любил его до одури, и доверял безгранично, а он предал тебя, так, к тому же, дважды, — он говорит это так уверенно и спокойно, будто действительно насквозь меня видит, и каждое слово — как удар плети. — Перестань, — у меня сбивается дыхание. — Впервые, когда женился, — а Бесмир и не думает затыкаться. Он просто знает, чего хочет, и как этого добиться. — Прошу по-хорошему: не доводи до греха, Бес, — я до воя не хочу это обсуждать, до умопомрачения. — Во второй раз, когда заставил тебя поверить, что погиб, — а этот сукин сын с точностью лупит по больным местам, нигде не ошибаясь. — Тебе нравится лупить по больному? — решаю спросить напрямую. Ведь слабость свою я уже признал, а что еще может быть хуже этого?.. — Стресс стрессом вышибаю. Так эффективнее всего, — пожимает плечами Бес. — Я подобрал правильные слова? Почти те, которыми ты думал? — Слово в слово, — признавать свое поражение сейчас почему-то уже не так тяжко. — Перестань наступать на больные мозоли, — да и просить уже не так тяжело. Вымотался. Устал. Не хочу продолжать и не могу. — Так быстрее заживет, — Бесмир отзывается легко и беззлобно — как с ребенком малым разговаривает. — Толку, что ты мучаешься?.. А так, да, боль сразу резкая, но потом ведь начинает заживать. — Я тебя ненавидеть начинаю, — сообщаю холодно, поборов желание поморщиться. — Ничего, — отмахивается наемник. — Я это потерплю. От ненависти до любви один шаг. — От любви до ненависти тоже, — я не ехидничаю — просто играю в его же игру по его правилам. — Ну, вот, уже прогресс, — Бес искренне, тепло улыбается, совершенно спокойно переносит подобное положение дел, и это тоже невероятно выматывает. — Теперь ты хотя бы признаешь это. — Хватит, — устало выдыхаю, уткнувшись лбом в согнутые колени, и примирительно поднимаю руки, не глядя на него. — Белый флаг. Капитуляция. Больше не могу. — Кай, — он присаживается рядом на корточки и, протянув руку, заправляет мне за ухо седые пряди челки, разметавшиеся по светлой ткани брюк. — Посмотри на меня. — Как у тебя это получается? — устало спрашиваю, запрокинув голову. — Как тебе удается вывести меня из состояния равновесия всего парой фраз? Как ты знаешь, куда лупить, чтобы было так… — Я не знаю, — прерывает этот словесный понос он, ерошит мне волосы на макушке и несколько секунд молчит. — Так получается. А бешу я тебя не по собственной воле. — Знаю, — кивнув пару раз, понимаю, что больше не злюсь, и раздражение все куда-то исчезло. — Все та дурь, что содержится в твоей слюне. Под нее перестраивается мой организм. И седина эта — результат попадания той мерзости в мою кровь. Из-за этого меня так ломало. Нет другого объяснения. Я не хочу так заводиться, и всегда контролировал себя раньше, но теперь, как бы досадно ни было это признавать, уже не получается, а все потому, что источник раздражения — это ты. Не знаю, что с этим делать. Я запутался, Бес. — Говори, — он плюхается просто на пол слева, упирается спиной в стену и, прикурив, передает мне тлеющую сигарету. — Именно это тебе сейчас и нужно. — Я и так уже достаточно всякой херни наговорил, — забираю и, благодарно кивнув, затягиваюсь. — Хватит. — Ты говорил не ту херню, которая тебя гложет, — качнув головой, Бес в два движения опрокидывает меня к себе на колени и заглядывает в глаза. — Давай начнем заново. Что тебя жрет? — Не могу, — отмахиваюсь, высвобождаюсь из его хватки и снова сажусь на полу. — Ты знаешь, сколько мне надо выпить, чтобы вот так спокойно рассуждать о подобном? — Хорошо, я понял, — Бесмир встает на ноги, протягивает мне руку и рывком вынуждает подняться. — Бери куртку, Кай, здесь ночью пиздецки холодно. Пойдем пройдемся. Бес тащит меня гулять по совершенно безлюдным, в такое время, улицам, купив в круглосуточном на перекрестке по бутылке бренди и пачке сигарет. — Лучше б водки, — кошусь на одну из бутылок я. — Пей че дали, — морщится наемник. — Только не отрубись под первым же приглянувшимся фонарем. Не забывай о благородной цели сего мероприятия. — М-м?.. — хмурюсь я. — Мы оба хотим, чтобы ты начал говорить. — Ничего из этого не выйдет, — я раскачиваю бутылку в руках так, что содержимое плюхается и болтыхается. — И вообще, тебе на работу рано. — И что? — искренне недоумевает Бес. — До утра еще масса времени. Твое здоровье, — он отпивает из своей бутылки, и я решаю последовать его примеру. Когда мы, спустя сорок минут, сворачиваем к часовне в центре городка, мне уже хорошо. Я забираюсь на парапет нерабочего фонтана и, закурив, принимаюсь нарезать круги. Бес хмыкает и удобно устраивается на моем пути. — Кай, хватит, — говорит устало, и я, спрыгнув, плюхаюсь туда, где, предположительно, должна быть вода. — Давай поговорим. — Давай, — легко соглашаюсь, отхлебнув из полупустой бутылки; на подобное вообще решаешься легко, когда не видишь лица собеседника. — Нас жизнь свела в приюте, — запрокинув голову, выдыхаю дым, глядя в темное небо. — Не знаю, как так получилось, но он мне стал как брат. Младший и немного придурковатый, хотя мы были ровесниками. Что-то притягивало нас. Мы сами не заметили, как перестали представлять себя друг без друга, — отпиваю бренди и, поморщившись, молчу несколько секунд. — Не разлей вода. Он мог начать фразу, я — закончить. Мы одинаково мыслили, прекрасно друг друга понимали, и чувствовали, наверное, друг в друге какую-то опору, — говорить оказывается неожиданно просто, настолько, что даже слов не подбираю. — Нам легко давалась учеба, сколько бы занятий мы ни прогуливали. У Аки всегда была тысяча и одна бредовая идея. Большую часть времени я занимался тем, что доказывал бредовость этих самых идей, — кажется, все детство перед мысленным взором проносится за секунды. — Когда мы стали чуть старше, очередная идея поселилась в его башке прочно, и мне не удавалось ее оттуда вытеснить. Он хотел служить. Я смирился с этим, наверное, потому что чувствовал ответственность. Наверное, потому и пошел следом за ним, — обжигаю пальцы сигаретой, шиплю, отбрасываю ее за парапет и прижимаюсь затылком к спине Бесмира. — Мы подали документы в военную академию. Прошли на стипендию и в четырнадцать съехали с приюта, — почему-то говорить теперь гораздо тяжелее, но это удается почти успешно игнорировать. — Я думал, изменится все, но ничего не изменилось. Учеба и дальше давалась абсолютно без усилий, и через полгода нас вызвала к себе директриса. Нам предложили сменить профиль. Мы согласились. Учиться стало намного труднее. Мы с Акирой немного отдалились друг от друга. Он начал искать, чем бы отвлечь себя от этой дурки. Я ездил в приют, тратя херову гору времени на дорогу, чтобы повидать его брата. И так каждые выходные, — говорить об этом совершенно не хочется, казалось бы, но слова льются сами собой, и я отстраненно думаю, что в состоянии опьянения есть свои плюсы. — Мы окончили основной курс, учась по ускоренной программе, сдали тесты, прошли спец. отбор, и были отправлены на практику, — выдыхаю, пару секунд молчу и, прекрасно понимая, что пьяный уже вдребезги, на всякий случай делаю еще глоток. — Убивать не страшно и не сложно, если забыть о всех человеческих чувствах. Я понял это, когда мне было шестнадцать. Гораздо страшнее, когда твой лучший друг, брат, напарник и любовник умирает у тебя на руках. Это я понял гораздо позже. Как и то, что неправильно выбрал профиль. Что не смогу так работать, — мысли путаются, сплетаясь клубком цветных проводов — уже не понять, где заканчивается одна, и начинается другая. — Мы с Акирой сдали очередной тест, стали снайперской двойкой, и нам был предложен контракт. Документы оформили, бумаги подписали. Официально мы попали в ВВС. О том, что было неофициально, я рассказывать не имею права, но, думаю, ты и сам догадываешься, — губы сохнут, голова кружится, и звездное небо кажется значительно ниже. — Когда отключаешь человеческие чувства, просто запрещаешь их себе, убивать легко. Как игра, как новый уровень в симуляторе. Нет ни одной эмоции. Только холодный расчет. Я понял это, и работать стало проще, — почему-то хочется лечь и прикрыть глаза; все-таки здорово, если не видишь собеседника, когда приходится говорить о чем-то подобном. — С такой работой, каждый снимает стресс так, как у него получается. Кто-то возвращается к детям и жене, и, видя их, успокаивается, кто-то едет домой, чтобы повидать мать, Аки трахался направо и налево, а я… Я тоже недалеко от него ушел. Снимал стресс по-своему, но это помогало ненадолго. Только на время забыться, почувствовать, что ты вернулся живым. Очень скоро помогать перестало и это, — в кружащейся башке приятно пусто; не испытываю никаких эмоций, печатая слова и едва узнавая собственный голос. — После того, как Акира умер у меня на руках. Впервые. В тот день, глядя на его тело в медкапсуле, я думал, что уйду. Разорву контракт, к чертям все брошу, потому что не смогу, не сумею все это пережить еще раз. В тот день Аки отговорил меня, после того, как медики запустили его сердце. Сидел на краю медкапсулы, голый, с перепачканной кровью рожей, и отговаривал меня, выслушав истерику. В первый и последний раз со мной такое было. Просто возраст, наверное, сказывался, — пожимаю плечами и, отпив из бутылки, недолго молчу, стараясь соскрести расползающиеся мысли в кучу. — Когда Аки во второй раз лежал в капсуле, и сердце его не билось, я уже был спокоен. Может, потому что годы прошли, а может… — прекрасно знаю и понимаю все, но произнести это — все равно, что на горло себе наступить. — Может, я подсознательно хотел, чтобы все это закончилось, если не через мою смерть, так через его, — ад не разверзается подо мной, небо не падает на голову после этих слов, становится до странного легко, после того, как впервые признаюсь в этом, в первую очередь, себе самому. — Нервы к тому моменту здорово уже расшатались. Я знал, что психологически, скорее всего, непригоден, а так же знал, что в третий раз уже точно не выдержу подобного, — прикрыв глаза, умолкаю ненадолго, пережидая головокружение, и, умом понимая, что пить уже хватит, отставляю бутылку подальше, на всякий случай отпихнув. — К тому моменту, когда он в третий раз оказался в капсуле, а я внимательно следил за показателями, гадая, запустят его сердце, или нет, решение уже было принято. Так просто я разорвать контракт не мог, потому ушел по профнепригодности. Нервы не сдавали, на самом деле. Я просто знал, что не хочу видеть, как Акира умирает снова, и в этот раз без шанса на реанимацию, — хочется закурить, но остатки здравомыслия не позволяют, ибо две затяжки — и я отключусь прямо здесь. — Думал, он без меня меньше продержится, но ошибся. Держался он достаточно долго, и столько бы еще продержался, если бы не принял решение, из-за которого мне придется теперь найти его и грохнуть. Раньше снилось периодически, что он погибает на задании, и, как правило, из-за того, что я ничем не могу ему помочь. Теперь снится, как умирает он от моей руки. Каждую ночь одно и то же. — Ясное дело, оно будет тебе сниться, — хмыкает Бесмир, кажется, пожав плечами. — Ты каждый день это в голове вертишь так и эдак. Но не в этом все дело. Тебя по сей день жрет чувство вины за то, что ты ушел тогда, оставив его. Но, вот скажи мне кое-что, Кай. Ты сам сколько раз официально умирал? — Ни единого, — печатаю я. — Как видишь, живой и почти невредимый бухаю с тобой. — Кай, — тянет Бес как-то укоризненно. — Ты сказал: «Официально» — а это многое меняет. Восемь. — Вместо предельных трех? — хмыкает он. — Это распространяется только на нормальных людей, — не хочу ехидничать, но почему-то так получается. — Неудивительно, что тебя кошмары мучают, и нервы ни в дугу, — заключает наемник. — Ты хоть раз был у психолога? — У меня аллергия на них, — пожимаю плечами я. — Да и не помогут они. Я просто должен разобраться во всем — это единственное лекарство от подобного. — Тогда учись воспринимать все именно так, — Бесмир говорит мягко, хотя не подбирает слов. — Прекрати винить себя во всем, что произошло, тем более в том, что только должно произойти. Разве, единожды приняв решение, ты потом позволяешь себе в нем сомневаться? Оно принято, и обжалованию не подлежит, разве не так? — Так. — Значит, поверь в это. Поверь, и прекрати уже жрать себя за то, чего пока еще не произошло. Только время покажет, правильным ли было принятое тобой решение. А теперь поднимайся, — Бес встает и, повернувшись, тормошит меня за плечо. — Пора возвращаться в гостиницу. Я хочу, чтобы ты сегодня успел хоть немного поспать до рассвета. — И чем я должен помочь тебе?.. — на самом деле, помощь нужна мне. Не просто шатает — штормит так, что улица расплывается перед глазами. — О, прелесть моя, — мерзко ухмыляется Бесмир, — да ты, никак, нажрался? — И чья это вина? — цепляюсь за его плечи, чтобы перебраться через парапет. — Это не вина, а заслуга, — говорит наемник, еле заметно улыбаясь и придерживая меня. — По крайней мере, ты выговорился. Завтра станет лучше.