Улыбка Фортуны

4 августа 2225 года. ФОНР МНР. Город N. Городок за окном уже давно спит. Привычные глиняно-рыжие дома в свете луны сменили окрас на темно-синий. Где-то вдалеке смеется девушка и звенит еле уловимая музыка. Я, даже не потрудившись укутаться в простыню, курю у открытого окна, наслаждаясь прохладным ночным ветром. Кожа еще пылает, пальцы подрагивают, а по мышцам растекается приятная слабость, но мысли постепенно проясняются. Бес шуршит простынями и возится на кровати. Даже не поворачиваюсь на звук. Выдыхаю дым в окно и прикрываю глаза. Луна, висящая в ночном небе надбитой тарелкой, кажется слишком яркой. — Ты б прикрылся, — хрипло хмыкает Бесмир позади; скрипят половицы. Я не поворачиваюсь и не открываю глаз. — Что с тобой такое? — он скользит кончиками пальцев по моей пояснице, вырисовывая какие-то странные, одному ему понятные узоры. — Что не так? Скажи мне, Кай. Если ты не скажешь, я не пойму. — Мне осточертел этот маленький филиал ада, — говорю, не выпрямляясь, и протягиваю ему сигарету. — Когда мы свалим отсюда? — Август, — Бес не забирает ее из моих пальцев — просто затягивается, еле ощутимо коснувшись кожи губами. — В пустыне сейчас еще жарче. — Я не планировал задерживаться здесь так долго, — качаю головой и, затянувшись, грудью прижимаюсь к прохладному подоконнику. — От кого ты бежишь, Кай, — мне кажется, наемник невесело усмехается. — Расскажи мне. — От себя, — отмахиваюсь, поморщившись. — Думал, ты и так понял. — Не канает отмазка, Мельхиор, — Бес коротко касается губами моей шеи под линией роста волос; вздрагиваю и, обжегшись тлеющей сигаретой, шиплю, выбрасывая ее за окно. — Посмотри на меня. — Ну что еще? — поворачиваюсь и, выдохнув, залипаю на несколько неестественно долгих секунд. На дне голубых глаз напротив плещется что-то странное, никак не поддающееся классификации. Бес не смотрел раньше так… Так. — Расскажи мне, кто у вас на хвосте, — он не просит — требует. — Конкретно. — Не могу, — качаю головой я. — Единственное, что могу сказать наверняка — нам надо валить отсюда. Мы слишком задержались на одном месте. — Хорошо, — легко, до странного легко соглашается наемник, и это немного напрягает меня. — Я пойду за тобой без объяснений, — почему-то от этих слов делается настолько неуютно, что даже поморщиться хочется. — Это я пойду за тобой, — говорю, чтобы как-то сгладить, забить дискомфорт, вызванный его словами. — Это же ты обещал нас через пустыню провести, утверждая, что все караванные тропы знаешь. — Это другое, — белозубо скалится Бесмир. — Перестань, — говорю, не успев тормознуть, и понимаю, что терпение мое снова норовит свалить в закат. — Думай, прежде чем сказать нечто подобное. Оно звучит слишком двусмысленно. — Уже, значит, двусмысленно, — задумчиво тянет Бес, мерзко так, предвкушающе ухмыляясь. — И какой же смысл ты видишь? — Тот, который ты вкладываешь, — пожимаю плечами. — Я твой донор. Ясное дело, что тебе придется идти за мной определенное время. Только при детях этого не говори. По крайней мере, так. Они могут все неправильно истолковать, а нам это ни к чему. Наемник только вздыхает тяжко, кивает пару раз и, понурив плечи, ползет в сторону ванной. Я забираюсь к нему в душевую кабинку минут через десять. Захлопываю дверь за собой и прижимаюсь голой спиной к матовому пластику. — В чем дело, Бес? — спрашиваю, растирая по ладоням гель и, огладив широкие плечи, принимаюсь очерчивать шрамы на спине. — Ни в чем, — ведет плечом, неосознанно пытаясь стряхнуть мою руку. — Я и сам тут думал предложить тебе собираться. Погода только мешала. На верблюдов, лошадей, экипировку и прочие радости денег нам должно хватить. В принципе, мы можем отправляться, как только решим все эти вопросы. — Тогда я занимаюсь экипировкой, провиантом и прочим, а ты… — А я, так и быть, памятуя, как ты любишь верблюдов, разберусь насчет них и лошадей, — заканчивает фразу Бес, и в голосе его сквозит усмешка. — Атрей поможет мне. Он должен во всей этой живности неплохо разбираться. А с Юки сам носись. Так годится? — Вполне, — киваю я, запоздало понимая, что он этого движения не видит. — Тогда завтра ты уже не пойдешь в рудник? — решаю уточнить на всякий случай. — Не. Договорюсь со второй сменой, чтоб подкинули, заберу малого, и поедем с ним за верблюдами. Сколько нам времени надо, чтобы полностью подготовиться к выезду? — Сутки, — уверенно отзываюсь, вспенивая гель на загорелой коже его спины. — Больше не… — Потребуется, — по голосу слышно, что Бес улыбается, и через секунду я в этом убеждаюсь, оказываясь с ним лицом к лицу. — Перестань, — меня это уже начинает реально напрягать. — Что? — он склоняет голову набок, явно перебарщивая с недоумением в голосе. — Я еще даже не начинал, — и упирается ладонями в пластиковые стенки по обе стороны от моего лица. — Прекрати заканчивать за меня, — уже в который раз за последнее время чувствую себя неуютно, до странного беззащитным и открытым, словно голый на городской площади стою. — Ты будто насквозь меня видишь. Будто мысли читаешь. Это раздражает. Я отвык от подобного. — А вдруг я и правда мысли читаю, — подмигивает этот придурок, а я залипаю. Голубые глаза, капли воды на светлых ресницах… Почему-то они сияют, как алмазная пыль. — Я же вампир, — белозубо скалится он. — Бес, — фыркаю, понимая, что сочувственная гримаса сама собой застывает на роже, — не пизди, бога ради. Это все — сказки для детишек. Мы же оба прекрасно понимаем, что ты отлично изучил меня за это время, — говорю и, не дожидаясь подтверждения или опровержения, скользнув под его рукой, шустро выбираюсь из кабинки. Со мной что-то явно не так. Надо валить. И не из городка. Не только из городка. — Кай, — зовет Бес, забираясь в постель; я лежу, я не двигаюсь и не отвечаю, я сплю. — Хорош прикидываться, — неужели настолько неубедительно сплю?.. — То, о чем ты говорил, — заминается, будто слова пытается подобрать, комкает в пальцах простыню и молчит какое-то время. — Это, на самом деле, не так. Вся та херня получается не потому, что я знаю тебя хорошо. Это происходит само собой. Как с нихуя взявшаяся интуиция, которой никогда не было. Я не думаю, произнося эти слова. Даже не успеваю остановить себя. Они просто срываются с губ. Не знаю, откуда, но я точно знаю, что ты можешь сказать в отдельно взятый момент. Знаю, и это меня самого пугает. Ни с кем прежде такого не было. Ни с одним из тех, чью кровь я пил. Мне кажется — вот только не ржи сейчас — это судьба, Кай. — Я не верю в нее, — сообщаю без намека на смех. — Спи. Утром, пока Бес дрыхнет, стою перед зеркалом и, едва удерживая нож в трясущихся пальцах, срезаю последние темные прядки на кончиках отросших волос, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. Не получается у меня нихуя, потому что практически незнакомый парень смотрит из зеркала серебристо-лунными, утратившими свой цвет, не моими и нечеловеческими вовсе глазами. — Доброе утро, — говорит Бесмир, открывая дверь. Я, вздрогнув, умудряюсь снести себе шмат кожи на указательном пальце, роняю нож в полную волос раковину, и он, совершив кульбит, мелодично звякает о стремительно обагряющуюся эмаль. — Бля! — в сердцах шиплю, морщась. — Недоброе, — хмыкает Бес задумчиво, и, подойдя ближе, несильно сжимает мои плечи. — Ты чего, Кай? Замираю, так и не донеся пострадавший палец до рта, смотрю, как алыми пятнами кровь пачкает белый трикотаж футболки, а после, шумно выдохнув, запрокидываю голову, через зеркало глядя на наемника. — Ебать… — выдыхает он охуело. — Вот-вот, — не могу смолчать я. — Это что еще за хрень? — Ты как чистокровный арикиец, — говорит Бесмир глухо, и смотрит как-то заворожено. — Когда это произошло? — Пока ты спал. Пока мы оба спали, — меня слегка потряхивает. — Я только одного понять не могу — какого хрена, Бес?! — Ты… — он заминается, и продолжает смотреть совершенно ошалело. — Может, твой организм так реагирует на… — Дрянь, что в твоей слюне содержится, — теряя терпение, заканчиваю за него. — Я уже думал об этом. Ты меня хорошо понадкусывал вчера ночью, — выдыхаю, и, ловя на себе голодный взгляд, просто протягиваю наемнику руку, подставляя поврежденный палец. — Я уже сотни вариантов в башке прокрутил, — Бес охотно обхватывает его губами, слизывает кровь, и боль проходит, а в коленях ощущается знакомая слабость, — и один другого краше, — мне едва удается договорить; цепляюсь свободной рукой за край умывальника — только так и не падаю. — Не понимаю, что со мной, — говорю совершенно не о слабости, а о внешних переменах, и знаю, что утробно порыкивающий Бесмир прекрасно понимает это. — Я сам на себя не похож. Пиздец. — А по-моему, это нам только на руку, — выдыхает Бес, облизывая перепачканные кровью губы. — Кто бы там ни сидел у вас на хвосте, они с трудом узнают тебя. Хорошо же. Ты мало похож на паренька, которого я увидел, открыв тогда глаза в трактире, но от этого не менее прекрасен. — Что ты несешь? — на миг прикрываю глаза ладонью и чувствую, как рожа почему-то пылать начинает. — Ты потрясающий, Кай, — он улыбается одними уголками губ и, шагнув ближе, легко накрывает мой пах ладонью, сминая под пальцами трикотаж штанов, мягко лаская через два слоя ткани. — Никогда прежде я не встречал никого, настолько не по-человечески красивого, — от слов его делается совсем уж не по себе, а Бес, словно так и надо, пока я оторопело соскребаю мысли в кучу и стараюсь ответить поехиднее, рывком развернув, плюхается передо мной на колени. Стягивает мои штаны, оглаживает бедра с внутренней стороны и, облизнувшись, смотрит снизу вверх. Я молчу, не понимая, и близко не догоняя, с чего он вдруг… Почему так. Бесмир не дожидается моей реакции. Его вполне устраивает эта странная оторопь и отсутствие понимания. Он криво ухмыляется и, скользнув кончиком языка по губам, берет в рот. Сразу глубоко, плотно, по самое горло, и я захлебываюсь выдохом. Воздух застревает где-то в горле, а Бес, полностью увлеченный, вытворяет что-то такое, чего со мной еще никогда не делали. Никогда еще не было так ярко и не ощущалось так остро. Как ни хочется продержаться подольше, у меня не получается. Не получается отвлечься на звуки пробуждающегося города и приглушенный гостиничный шум; на запах крови, какого-то цветочного шампуня и крема после бритья — не получается переключиться, и приходится кусать костяшки пальцев, чтобы не сорваться на позорный скулеж и матерные стоны. Я соображаю крайне плохо, и затрудняюсь ответить уже даже себе, кто из нас кого трахает. То ли я Беса в рот, то ли он меня ртом. Завожусь от влажных приглушенных звуков, в которых тонут мои выдохи, дурею от ощущений, и не предупреждаю. Просто не успеваю предупредить. Кончаю так, словно мы вчера не трахались. Словно у меня никого не было черт знает сколько. Да что там… Словно никого не было вообще. Ярко, сильно, долго, почти теряя связь с окружающей реальностью, как и способность хоть сколько-то соображать. Бес выжимает меня досуха, так, что отрубиться хочется, просто отключиться там, где стою, облизывает припухшие покрасневшие губы, лыбится похабно, совершенно по-блядски, и, выпрямившись, упирается ладонями в зеркало. — Охуеть, — выдыхаю я, устраиваюсь на краю умывальника, уткнувшись лбом в испещренное шрамами плечо, не пострадавшей рукой расстегиваю ширинку на светлых джинсах и дрочу Бесмиру, как себе — быстро, уверенно, не церемонясь, выкручивая кисть на пике движения. Оттянув ткань футболки, он меж тем зализывает припухшие ранки, очерчивает кончиком языка следы зубов и шумно дышит, опаляя шею да ключицу. Бес кончает с задушенным «Боже-блядь-Кай», и, упершись ладонями в зеркало по обе стороны от моих плеч, замирает на какое-то время, стараясь выровнять дыхание. Я сижу, скрестив щиколотки на загорелой пояснице, чувствую, как сперма остывает на коже, как кровь, стекая и из раздербаненной ранки над ключицей, пропитывает трикотаж футболки, и думаю, что умывальник мог бы рухнуть, будь он более хлипким. От этого почему-то хочется смеяться, а от тепла чужого тела делается до ненормального спокойно. — Я херову гору времени хотел такое утро, — с довольной улыбкой сообщает Бес чуть позже, и, покосившись в мою сторону, продолжает бриться, пока я, стоя, в чем мать родила, вытираю воду с коротко обкромсанных платиново-белых волос. Бесмир уходит первым. Даже не завтракает с нами. Просто забирает с собой Атрея, сонного и мало что соображающего, и уезжает, захватив лишь бутылку минералки да пачку сигарет. Я расталкиваю Юки, пытаясь разбудить Тагари, получаю прокушенный палец, и, что парадоксально, ребенок мой от моих же тормошений не просыпается, зато от шипения мелкой злобной кусачей ящерки — за секунды. Пока мы с детьми завтракаем, я невзначай наблюдаю за Юки, и понимаю, что состояние его мне не нравится. Малый с меланхоличным видом ковыряет в своей тарелке, не ест совершенно ничего, и выглядит так, словно час назад похоронил кого-то. — Юкинари, — зову, и он вздрагивает, переводя на меня удивленный взгляд, — что происходит? — А что происходит? — мелкий нервно облизывает губы и принимается теребить кружево, которым оторочено декольте его отвратительно розового платья. — Ты уже дня три такой, — хмыкаю, отпивая своего кофе. — Не хочешь поговорить? — Послушай, Кай, — тяжело выдыхает он, отводя взгляд так, будто смотреть мне в глаза совсем невмочь, — ты мне не отец, не брат… Ты не поймешь. — Действительно, — хотелось бы, чтобы звучало не слишком ехидно, но получается как всегда, — куда уж мне-то… — Не обижайся, — тяжело выдыхает малый, — просто ты действительно не сможешь понять. Не захочешь. А я объяснить не смогу. — А ты попытайся, — предлагаю, уже и так зная прекрасно, о чем он тут толковать будет. — Вот как бы ты отреагировал, если бы я сказал, что мне парни нравятся? — вроде психует Юки. — Спокойно, — пожимаю плечами я. — Тебе хоть кто-то нравится — и это уже замечательно. Парень это или девушка — неважно. Главное, чтобы тебе было уютно с этим человеком, и чувства были взаимными. — То есть ты не будешь… — малый заминается, кажется, пытаясь подобрать слова. — Не буду устраивать истерику с выходом, — охотно помогаю ему, — потому что это не по-мужски. И орать не буду, потому что права не имею, да и смысла не вижу. Во-первых, гораздо лучше до собеседника доходит, когда с ним говоришь спокойно. Во-вторых, зачем орать, если это ничего не изменит? — Я ждал другого, — выдыхает Юки, и как-то разом становится спокойнее, даже вроде дышит легче. — Хорошего же ты мнения обо мне, — хмыкаю, отодвигая чашку в сторону. — Ты прав, конечно. Не отец я вам, не брат, и Акиру не заменю никогда. Но я и не стремился. По крайней мере, в твоем случае. Ты намного старше Тагари, и, как отца, воспринимать меня не станешь — это ясно. Но я никогда не хотел быть тебе отцом. Я всегда хотел, чтобы, в первую очередь, ты видел во мне друга, с которым можно поговорить о чем угодно, которому можно доверять. Жаль, что ничего не получилось. — Послушай, я… — тяжко вздохнув, малый молчит несколько секунд. — Я просто не знаю, как об этом говорить, с чего начать и какие слова подобрать. — А ты не подбирай слов, — советую я. — Говори прямо. — Дай мне подумать, — просит он вымучено. — Ты уже третьи сутки думаешь, — не могу не заметить, выбираясь из-за стола. — Что-то пока толку от этого мало. Думает Юки где-то с полчаса. Мы успеваем покинуть гостиницу, и не спеша продвигаемся по залитой солнечным светом улочке к торговому кварталу, когда малый, отпустив Таги носиться вокруг нас следом за порхающей ящеркой, тяжело выдыхает: — Закурить дай. — О как! — хмыкаю я. — Ну, если хочешь, на, — и протягиваю ему пачку с вложенной внутрь зажигалкой. Мелкий смотрит на меня удивленно, но пачку забирает, вытряхивает из нее сигарету, прикуривает, кашляет, морщится, смотрит так, словно она укусить может, и, в итоге, на вытянутой руке доносит до ближайшей урны. — Фу, бля, что вы в них находите?.. — кривится он, шмыгнув носом. — Не успокаивает ни черта. Гадость какая. — Тебе попустило? — интересуюсь я, забирая у него пачку и закуривая. — Готов начать говорить, или еще сто грамм попросишь? — Нет. Да. А можно? — Можно, но не нужно, — отзываюсь, стараясь оставаться абсолютно непрошибаемо спокойным. — Может, попытаешься уже сообщить мне что-то стоящее? Я постараюсь понять. — Знаешь, это тяжело, — после недолгого молчания, выдыхает-таки он. — Тяжело находиться рядом с человеком, которого тебе постоянно хочется разложить на любой ближайшей горизонтальной поверхности, и делать вид, что вы с ним просто друзья, потому что ты не можешь ему сказать о своих чувствах. Он просто не примет их. Ты просто не сможешь сказать, потому что, в таком случае, нужно будет выложить и всю остальную правду, которая многое меняет. Это очень тяжело. — Тяжело пилить трое суток по бездорожью, в ливень и зной, загруженным под завязку, без права на привал, — не могу смолчать я. — А это не тяжело. — Я знал, что ты не поймешь, — качает головой Юки. — Конечно, не пойму, — хмыкаю, криво, невесело усмехаясь, затягиваюсь и выдыхаю дым. — Куда уж мне понять-то?.. Ведь я никогда не был — Таги, закрой уши — шестнадцатилетним долбоебом, по уши влюбленным в лучшего друга. Мне, когда на свет вылупился, сразу под тридцатник было. — Кай… — малый качает головой, смотрит как-то странно, и умолкает, так и оставаясь с приоткрытым ртом. — Как ты на такое отреагируешь? — мне б тоже заткнуться, но куда там… — О, и рот закрывай, а то тут много разной мошки летает. — Нет, — вздыхает он тяжело. — Для меня-то это не новость, в каком-то смысле, но я не думал, что однажды ты произнесешь это вслух, да еще в разговоре со мной. То есть, ну… — начинает мямлить, и это немного раздражает. — Хочешь услышать мнение отставшего от жизни старика? — улыбаюсь я, выбрасывая окурок в урну около какого-то магазинчика. — Скажи ему правду. Всю. Лучше сразу расставить все точки над «ё», самому не обманываться, и другого не обманывать. Чем бы все это ни закончилось, будет, в любом случае, лучше, потому что все сразу станет ясно. — Он не поверит, — качает головой Юки, криво, вовсе не по-девичьи усмехаясь. — Тут дело совсем не в том, что я хорошо играю свою роль. Тут дело в том, что Андрей не хочет видеть во мне парня. — Тут дело не в том, что Атрей не хочет видеть в тебе парня, — отрицательно мотнув головой, отзываюсь я. — Тут дело в том, что ты боишься ему это показать. Но ты даже не пробовал, и почему-то абсолютно уверен, что он не примет. А ты попробуй. Я сотни раз тебе говорил: будь тем, кем ты есть на самом деле. Не бойся этого. Ты очарователен и гораздо более убедителен, когда не пытаешься казаться кем-то другим. — Я подумаю об этом, Кай, — Юки отзывается так, словно гранитную плиту с плеч скинул, и улыбается. Искренне, открыто улыбается впервые за последние несколько дней, а я думаю, что, может, не так уж паршиво все с моими методами, как казалось сразу. По рыночной площади и разнообразным магазинчикам мы шастаем полдня. Провиант, медикаменты, теплые шмотки. Насчет оружия я не заморачиваюсь, ибо считаю, что у Беса его и так в избытке, а покупать что-то новое — обыкновенное расточительство, так как через блокпосты мы его не пронесем. Насчет воды Бесмир тоже обещал все порешать, поскольку им с Атреем как раз придется проезжать мимо пресного источника. Таги устает, выматывается, и даже Ив на его плече уже не кажется таким гиперактивным, когда мы, разморенные жарой, плетемся обратно в гостиницу, забив рюкзаки по завязку и предварительно пообедав в городе. Юки постоянно зевает, еле тащит свою поклажу, и сообщает, когда останавливаемся передохнуть за два квартала до гостиницы, что бабой быть, наверное, все-таки тяжелее. — Наконец-то тень! — восторженно провозглашает малый, и плюхается просто на пол, сгрузив рюкзаки посреди моей комнаты. — Вкусненького хочется, — сообщает Таги, устраиваясь рядом с ним. Дракончик, высунув язык, тяжело дышит, распластавшись по полу и вытянув крылья. — Мы идиоты, — заключаю я, принимаясь собирать разбросанные по номеру шмотки, дабы упаковать в новенький рюкзак. — М-м?.. — вымучено тянет Юки, приподнимаясь на локтях. — А сладкого Тагари мы так ничего и не купили, — объясняю, складывая джинсы на кровати и плотно сворачивая. — Я не пойду, — отзывается малый, снова раскидываясь на полу морской звездой. — Там жарко, мерзко, и у меня все тело ноет. — Братик, — тянет Таги, начиная тыкать его пальцем в бок. — Нет, — качает головой он. — Сестричка, — улыбается младшенький. — Не подлизывайся, — морщится Юки. — Все равно не пойду. — Пап, — Тагари поворачивается ко мне с абсолютно счастливой мордашкой. — Я придумал! Давай я пойду. — Еще чего! — фыркаю я. — От меня — ни на шаг. А ты, Юки, — малый совершенно не слушает меня, похоже, начиная засыпать. — Юкинари! — А? — он подскакивает на паркете. — Что? Отправляемся? — А ты, — продолжаю с того места, на котором прервался, — если так хочешь быть взрослым, как полагается взрослому, мог бы и сходить. В конце концов, не отпускать же мне шестилетнего ребенка одного. — Да что случится? — сев удобнее, непонимающе хмурится Юки. — Тут на улицу выйти, в переулок свернуть, по ступенькам подняться и дорогу перейти — все. Пять минут времени. — Юки, — я выпрямляюсь, скрещиваю руки на груди и склоняю голову к правому плечу. — Не надо так смотреть, — гримасничает он. — Пойду я, хорошо. Только смотреть так не надо. — Братик, я с тобой! — начинает скакать вокруг него Тагари. — Не, — отмахивается Юки, выпрямляется и ерошит его волосы. — Оставайся с папой. Там жарко. Я через пять минут вернусь. — Хорошо, — покладисто соглашается Таги. — Иди, а я буду рисовать папу. Пока Юки ходит, я успеваю упаковать наши вещи, и собираюсь уже даже перейти в комнату пацанов, подумывая, что где-то он задерживается. Тагари мирно рисует, сидя на полу, и мурлычет себе под нос какую-то мелодию. Минут через двадцать начинает закрадываться мысль, что нужно идти искать малого, но додумать ее я не успеваю. — Кай! — бледный, как смерть, Юки влетает в комнату, захлопывая дверь за собой и бросая пакет на кровать. — Папа! — его колотит всего. — Так, дыши, — ухватив за плечи, я хорошенько встряхиваю малого, и, только когда он выдыхает ровнее, заглядываю в огромные перепуганные глазищи. — Что такое? По порядку. — Кай, — шепчет он пересохшими губами, и, похоже, собирается осесть на пол, но я усаживаю его на кровать. — Ты только… Только спокойно, — малый дышит тяжело, и даже не бледнеет уже — просто зеленеет лицом. — Ты только не ори. — Юки, — дурное предчувствие сворачивается под ребрами скользкой холодной змеей. — Я, кажется, убил человека, — сообщает он так спокойно, что мне дурно делается. — Что? — только и могу выдохнуть, чувствуя, как слабеют ноги. — Я не знаю, как так получилось! — взвизгивает мелкий, подрывается и наматывает круг по комнате, запустив пальцы в кудрявую шевелюру. — Он прицепился ко мне у поворота. «Девушка, давайте познакомимся. Такая красивая — и одна» А потом возле магазина ждал, и пошел за мной. Кай, я… Я не хотел убивать его. Я даже не знаю, как это получилось. Он ухватил меня за запястье на ступеньках. Это получилось так быстро, что я даже подумать не успел. Перехватил его руку, крутанулся, толкнул… — выдыхает и, закрыв лицо дрожащими ладонями, просто оседает на пол. — Юки, — присаживаюсь возле него, несильно сжимая плечи. — Дыши, — пытаюсь заставить убрать руки от лица, но куда там. — Посмотри на меня, — он всхлипывает и качает головой. — Только дыши. — Меня тошнит, — бубнит Юки, шмыгая носом и мотая головой, не отнимая ладоней от лица. — Так, — выпрямляюсь, нервно ероша волосы и начиная лихорадочно соображать, что ж делать-то. — Сиди. Я тебе сейчас воды принесу. — Не надо воды, — малый ловит меня за запястье и смотрит перепуганными зареванными глазами. — Я не договорил, — вдыхает, как перед прыжком в воду, и тыльной стороной ладони смахивает слезы. — Я толкнул его. Он не ожидал, наверное. Не удержал равновесия, а может, я сил не рассчитал — не знаю. Он скатился по ступенькам, и… В общем, когда я спустился, чтобы посмотреть на него, он не дышал, а возле башки натекала лужа крови, и…- Юки зажимает рот ладонью и пару раз глубоко вдыхает через нос. — Кай, я только тогда, когда присмотрелся, понял, что где-то видел этого хмыря раньше. Он возле нашей школы околачивался незадолго… — выдыхает и, мотнув головой, опять зажимает рот, после глубоко вдыхает и облизывает губы. — Незадолго до того, как вся эта херня началась. — Блядь, — глубокомысленно изрекаю я, опускаясь на пол рядом с малым. — Пиздец. А ты уверен, что он мертвый? — Ты что, думаешь, я покойника от живого не отличу?! — взвизгивает малый, и, подорвавшись, наматывает круг по комнате. — Он мертвый! Мертвее не бывает! У него пульс не прощупывался! Он не дышал, Кай! — Так, отставить истерику! — подскочив, перехватываю его за плечи, прекращая это броуновское движение. — Тебя кто-то видел? — Не знаю, — Юки выдыхает устало и, кажется, мгновенно успокаивается, словно волна откатывает. — Там пусто было. Переулок, ступеньки, улица возле магазина. Сейчас жарко. Все нормальные люди по домам сидят. Если и видел кто, то из окна, но мне не до того было, чтобы окна чужие разглядывать. — Ладно, хорошо, — киваю больше своим мыслям, чем малому. — Надо рвать когти. Пять минут на сборы. Юки кивает в ответ, и смотрит вполне осмысленно. Будто в мозгах у него, как и у меня, за секунды складывается последовательная цепочка. Вдвоем мы затрамбовываем их с Атреем вещи в рюкзак, скидываем одежду Тагари в сумку, и, спустя шесть минут, закрыв двери, уже спускаемся по пустующей лестнице, прихватив с собой манатки. Хозяйская машина, которую так любит периодически заимствовать Бес, обнаруживается на заднем дворе, и для того, чтобы открыть ее, мне требуется примерно полминуты. Накопленные годами знания находят практическое применение, как и опыт работы в мастерской. Я завожу ее без ключей, даже не настраивая систему. В голове четкий и ясный план действий. Прикинув по времени, я предполагаю, что Бес с Атреем, приобретя лошадей и верблюдов, уже где-то на полпути к источнику. Главное — не разминуться с ними. Бес говорил, что пойдет за мной без объяснений? Вот и проверим.