Улыбка Фортуны

Бес нисколько не удивляется, когда на повороте у источника в клубе пыли тормозит хозяйский автомобиль, и я выскакиваю из него, тут же направляясь вниз по тропинке. Только усмехается, склоняя голову набок, и спрашивает тихо, как только Атрей, чуть не сбив меня с ног, уносится к Юки: — Сколько их было? — Ты знал, — нахмурив брови, лишь теперь осознаю. — Я догадывался, — ведет плечом наемник. — Ты положил всех? — Не я, — качаю головой, выдыхаю и, закурив, присаживаюсь на какую-то корягу. — Это был Юки. — Мне не задавать дебильных вопросов? — интересуется Бес, присаживаясь на корточки около меня. — Он всего один был, но думаю, где один, там и остальные. Они обнаружат труп, — говорить почему-то немыслимо тяжело; не то, чтобы я не осознавал, я осознаю, но признаваться вслух чертовски трудно. — Может, уже обнаружили. И тогда времени у нас… — Хуйня, — заканчивает за меня Бесмир. — Надо когти рвать. У тебя все готово? — только киваю. — Вот и у меня все, — улыбается он. — Валим. — Ты даже не спросишь, как он сделал это? — Нет, — Бес качает лохматой башкой. — Твой ребенок положил, скорее всего, федерала. Мне не нужно выяснять, как он это сделал и почему. Я и так знаю, что теперь они объявят нам войну. Это уже дело чести. Убит один из их ребят. Они такого не прощают, и не мне тебе об этом говорить. Ты знаешь, чем подобное заканчивается. — Нет, — криво и невесело усмехаюсь я. — Такого не будет. Это не война. — Это ты так думаешь, — отражает мою усмешку наемник. — Пойдут по нашим следам, а потом, дождавшись ночи, вырежут к черту под какой-то горой. Всех. Никого не оставят. — Нет, — тяжело выдыхаю и тушу окурок о подошву ботинка. — У них приказ взять нас живыми. — Ну так чего ты расселся, в таком случае? — ехидничает Бесмир, но улыбается мягко. — Подъем, погнали. Не ждать же нам здесь твоих федералов. Надо уходить. Может, оторвемся. Машину я оставляю у карьера за городом, и, чтобы двигаться дальше, приходится пересесть на верблюда. Верблюды, как и прежде, нравятся мне мало, и теплых чувств не вызывают. Зареванный, шмыгающий носом, бледный Юки слишком подавлен, чтобы восторгаться этими животными, а Атрей слишком занят попытками выяснить, что же произошло, и потому циркачу не до нас с Бесом. Наемник пытается говорить о чем-то, кажется, старается посоветоваться со мной, но я не слышу его. Чересчур погружен в свои мысли, чтобы слушать. Чересчур занят подсчетами, чтобы слышать. Пытаюсь прикинуть, какую тактику выберет Шеридан. Что придумает. Она знает, как могу поступить я. Я знаю, что может предпринять она. И она, скорее всего, не отправит ребят из восемнадцатого за нами в пустыню. Нет смысла. Она решит, что арест на границе — лучший вариант. Надо было придумать, за что, хотя, полагаю, она давно придумала, а теперь еще и убийство федерального агента. Очень хорошо. Если попадемся — пиздец нам сразу. Остается верить, что не попадемся. Что выгорит. Что пройдем, и выйдем живыми. И свободными. Попасться федералам сейчас — хуже, чем пулю в висок себе пустить. Часу на третьем, вынырнув из невеселых мыслей, я переключаюсь на проблемы насущные. Духота жуткая, несмотря на то, что солнце клонится к западу. Август. Выжженная за лето равнина кажется сухой и убогой, сопки на горизонте рыжие и совсем безводные, будто даже травы на них нет. Унылая местность. Слишком много рыжего и грязно-желтого. Редкие кусты, полусухие деревья и низкое небо с пушистыми белыми облаками, отбрасывающими тени на иссушенные горячими ветрами травы. Лениво плетутся по истоптанной тропе верблюды. Атрей с Юки едут впереди, за ними я с Таги, следом ломовые лошади полусонно ползут, и замыкает всю эту пародию на караван Бес. Ни людей нам не встречается за время пути, ни живности. Обжигающий пустынный ветер треплет манжеты, ворот и полы распахнутой куртки. Именно здесь чувствуются все преимущества светлой одежды. Пить хочется кошмарно. От подсоленной воды у меня чешутся губы, Таги ноет, что она гадкая, Атрей тараторит, не умолкая, Бес жалуется, что у него башка гудит от этого балагана, и только Юки молчит. Молчит уже три часа, и слова не проронив. Лагерь мы разбиваем в долине у озера, окруженного какими-то редкими чахлыми кустами, да деревцами, смахивающими на саксаулы. Трава здесь высохшая и пожухлая. Хвороста набрать негде. И, пока я обламываю сухие кусты, дабы развести костер, Бесмир занимается обустройством лагеря. Первым делом ставит барьер, после разбивает палатки и принимается возиться с рюкзаками, пока Атрей заботится о верблюдах и лошадях. Как только солнце скрывается за сопками, здесь начинает постепенно падать температура. Холодает довольно быстро. Я развожу костер, разогреваю детям рис с мясом, заливаю нам с Бесом отвратительный растворимый кофе, проверяю, как у мелкоты в палатке все устроено, и, хлебая вонючую черную бодягу, исподтишка наблюдаю за Юки. Он не ест, конечно же, впрочем, как и ожидалось. Не блюет — и то хорошо. Могло быть хуже. Честно — я хреновый психолог. Понятия не имею, что нужно сказать мелкому, как его успокоить, и как объяснить, что это всего лишь несчастный случай, что… Да будем смотреть правде в глаза: просто на одну мразь в мире стало меньше — и не надо по этому поводу горевать так. Все мы не святые. Руки по локти в крови что у пацанов из восемнадцатого, что у ребят из моей группы. Разница только в том, что мы не занимались поиском «Изменников Родины». Юкинари сидит, уткнувшись виском в плечо начинающего дремать Атрея, бездумно смотрит на пламя и играется где-то раздобытым балисонгом. — Юки, давай прогуляемся, — предлагаю я, склоняясь над мелким. — Надо поговорить. — Не надо, — морщится он, запрокинув голову. — Я не хочу. Хочу спать, наверное. — А сможешь? — скептически изгибаю бровь, не успев вовремя себя тормознуть. — Да, наверное, — кивает он. — Да, я усну. Согреюсь сейчас, закрою глаза и усну. Наверное. — М-да… — тянет сидящий напротив Бес. — Психолог из тебя, как из меня мать-настоятельница, — роется в валяющемся у куста рюкзаке недолго, поднимается и, обойдя костер, подходит к малому, протягивая ему свою фляжку. — Хлебни, мелочь, после покури, если хочешь, и иди спать. Это должно успокоить. — Бес! — возмущенно рявкаю я, понимая, увы, далеко не сразу. — Ты че ребенку предлагаешь?! — У тебя есть варианты лучше, папаша? — скептически фыркает он. — Вас в ее возрасте под пули посылали, и не только туда, я спорить готов. Не надо рассказывать мне, что выпивать ты начал в двадцать один. — В двадцать один я почти бросил, — подавить нервный смешок выходит едва ли. — То-то же, — кивает Бес. — А ты не смотри на него, — обращается он к Юки. — Пей. Успокоишься. — Мне кто-то объяснит, в конце концов, что здесь произошло?! — не выдерживает-таки Атрей. — Все хорошо, Андрюша, — очень тихо, совсем не девичьим голоском отвечает Юки. — Все будет хорошо, — говорит совсем уж неуверенно, выдыхает и отпивает из фляжки. — Иди сюда, — притягивает обалдевшего циркача ближе, занюхивает, уткнувшись в завившиеся волосы, и, отпустив шокированного пацана, возвращает Бесмиру фляжку. — Спасибо. Я пойду, Таги уложу, — поднимается, одергивает платье и, подхватив младшенького на руки, направляется к палатке. — Что это с ней? — не сдается Атрей. — Она как… Как бы сказать это?.. Что случилось-то, пап? — Ничего, — качаю головой я. — Иди спать. Если сочтет, что тебе нужно знать, все и без нас расскажет. Иди. — Кай?.. — наемник хмурится. — И я пойду, — сообщаю ему, принимаясь взглядом искать вытащенное из рюкзака полотенце. — Искупаюсь. — Дубак же! — орет мне вслед Бес. Я не оборачиваюсь. Эхо плывет над сопками. Невесело усмехаясь, вспоминаю далекое прошлое. Одну горную республику, и Акиру, который после того задания еще долго отходил. Тошно почему-то. Туман низко стелется над землей, окутывает стволы деревьев, лентами тонкой полупрозрачной вуали тянется над водой и заволакивает сопки вдали. Устраиваюсь на берегу, ежась от ночной прохлады, несколько минут смотрю в темное ночное небо, сияющее россыпью звезд, закуриваю и, прикрыв глаза, запрокидываю голову, подставляя лицо свежему ветру. — Кай, — раздается над ухом знакомый голос, и я охуело распахиваю глаза, обжигая пальцы сигаретой. Не услышал. Не заметил. Упустил из виду. Подкравшийся поразительно неслышно Бес только белозубо скалится, склоняется и целует меня. Не так, как это бывает, когда каждый из нас по-своему под кайфом. Медленно, спокойно, сногсшибательно нежно и до отвращения неправильно. Я бы, может, даже поморщился, но не до того как-то. Ведет. Просто плыву, сразу же пьянея и незамедлительно отвечая, но не пытаясь перехватить инициативу. Да и зачем, если тебя целуют так, что все окружающее с киношным стрекотом уходит на второй план?.. Наверное, такие поцелуи бывают в дешевых романах и хреновых фильмах. Я и не знал, что подобное возможно в реальности. Чтобы сразу опьянеть от простых, казалось бы, прикосновений, от эмоций партнера, которые перенимаешь, которыми лупит тебя, словно током. Просто прошибает, и никуда от этого не деться. Губы горят, легкие ноют от нехватки кислорода, и вроде все как всегда, но я клясться готов, что за всю жизнь у меня еще ни разу не было такого искреннего, полного эмоций, сногсшибательного поцелуя. — Ты чего? — несколько удивленно вопрошаю я, когда Бес, отстранившись, плюхается рядом и прижимается плечом к плечу. — Крови не дам сегодня. Да и просто не дам. — Ты к вечеру совсем посмурнел, — хмыкает он. — Когда ты такой, это состояние и мне передается. Так что решил приободрить, что ли. — Интересный способ… — задумчиво тяну, прикрыв глаза. — О чем ты думаешь, Кай? — моментально посерьезнев, осведомляется Бесмир уже совершенно другим тоном. — Что ваши друзья, скорее всего, будут ждать нас на границе, и теперь у них есть реальный повод для ареста? — Как ты понял? — я не удивляюсь. Интересно — только и всего. — Просто в некоторых направлениях мы мыслим одинаково, Мельхиор, — криво усмехается наемник. — Не лезь в это направление, — качаю головой, и сам поражаюсь тому, как холодно звучат слова. — Мои, как ты выразился, друзья, будут ждать меня с детьми, а ты к нам никакого отношения не имеешь, — всего лишь говорю правду; правду, которая ему не понравится, оттолкнет, и в целом подействует отрезвляюще. — Не надо во все это соваться. — Но я уже всунулся, Кай, — Бес не пытается оправдываться, хотя улыбается немного виновато; он не чувствует раскаяния. — Думаешь, если что-то пойдет не так, я вас оставлю? — Им нужен я, — не сдаюсь так просто. — Мой ребенок грохнул федерала, тем самым подписав себе смертный приговор и вложив Шеридан все карты в руки, — надеюсь, хоть так оттолкнуть его, вразумить, остановить, пока он херни не наворотил. — Ты к этому отношения не имеешь, и я не хочу подставлять тебя, — с ним нет смысла ходить кругами, потому говорю напрямую. — Разного рода чувства, обещания и обязательства только связывают тебя. Ты не должен испытывать ко мне ничего, кроме чисто гастрономического интереса. — Но я уже могу сказать, что одним гастрономическим интересом тут не обойдешься, — похоже, его это все только забавляет. — Я знаю, — киваю, помолчав немного и мысленно сосчитав до пяти. — Потому и говорю тебе: как только почуешь, что пахнет керосином, уходи. Не лезь во все это. Это не твое дело, и бой тоже не твой. — Как у тебя просто все, прелесть моя, — как-то странно улыбается Бес. — Я так не умею. — Значит, придется научиться, — я поднимаюсь, отбрасываю недокуренную сигарету, скидываю куртку с футболкой и направляюсь к озеру. — От этого может зависеть твоя жизнь. Бесмир ничего не отвечает. Только песок шебаршит под подошвами ботинок. Молча раздеваюсь наголо у самого берега, совершенно не обращая внимания на наемника, даже не поворачиваясь. Я не хочу сейчас ловить на себе этот его взгляд люминесцирующих глаз побитого щенка. Даже не щенка. Волчонка. Двухметровый верзила. Стокилограммовая туша. Косая сажень в плечах. Волчонок, блядь… — Кай, — меж тем подает голос «Волчонок», сжав мои плечи горячими ладонями и замерев за спиной. — Я уже говорил: твой путь — это мой путь. И от слов своих не откажусь. Что бы там ни было, пойду за тобой. Я обязан тебе жизнью, и долг верну. — Перестань нести эту хуйню, — раздраженно бросаю, болезненно морщась. — Какой долг? Какое «Обязан»? Что за пиздеж вообще? Я че, пацан, по-твоему? Мы ж не в средневековье живем. Жизнь меня давно отучила верить в благородство. Не в долге тут дело, и не в совести с честью, так что обойдемся без лапши. Все дело в том, что на одинокого путника обращают больше ненужного внимания, чем на человека, путешествующего с семьей. Тебя тоже ищет кто-то. Возможно, те же федералы. Возможно, из того же восемнадцатого отдела. Не говорю, что вижу тебя насквозь, но догадаться было несложно. Я сразу все понял, потому что мыслим мы очень похоже. И согласился идти с тобой, руководствуясь тем же, чем руководствовался ты, набиваясь к нам в попутчики. Ищут они старика с двумя пацанятами, а тут, получается… — Но ты не старик, — скептически хмыкает Бесмир. — Сколько тебе лет, Мельхиор. — Тридцать два, — вру я. — Пиздишь, как дышишь, — усмехается наемник. — Я хочу правду. — А я хочу в воду забраться, — ежусь непроизвольно. — Здесь пиздецки холодно. — Кай, — Бес сжимает мои плечи так, что, кажется, скоро захрустят кости. — Двадцать шесть, — стискиваю зубы я. — Отпусти. — Как-то так я и думал, — хмыкает он, судя по движению воздуха, кивая самому себе, и разжимает пальцы. — Ты не выглядишь старым. — Но, если захочу, могу казаться намного старше, — пожимаю плечами и, выдохнув, ступаю в воду; дубак кошмарный. — Кто тебя ищет? — поежившись, спрашиваю, забравшись поглубже. Эхо плывет над водой. — Да почти те же ребята, что и тебя, — по голосу слышу, Бесмир усмехается. — Почему? — решаю прояснить все сейчас, если уж подвернулась возможность. — Перешел дорогу одной большой звезде, — Бес тоже раздевается и ныряет в воду. — А что? — фыркает, вынырнув около меня. — Чью жену ты выебал? — ухмыляясь, скептически изгибаю бровь я. — Тут не в жене дело, — качая головой, тяжело выдыхает он. — Тут дело в том, что консервативный генералитет неспособен отличить новаторский ход мысли от банальной измены Родине, — и говорит Бесмир это с такой серьезностью, что мне, стыдно признаться, делается смешно. — Так ты и вашим и нашим? — удержать смешок получается с трудом. Мне иррационально весело, хотя, казалось бы, сейчас самое время напрячься. Весело от идиотизма ситуации; от того, что встряли мы абсолютно одинаково, и, полагаю, оба ни за что, как зачастую это бывает. — Не «И вашим и нашим», а новаторский ход мысли! — очень натурально возмущается наемник, и я все-таки начинаю нагло, громогласно и абсолютно бесстыже ржать. — Я разве виноват, что они не могут отличить новаторского хода мысли от кровавого мочилова?! И вообще, я не Электроник! Получил приказ — выполнил, но, когда счет на секунды идет, а этим в последний момент моча какая-то в голову стукнула, тут уже, при всем желании, не переиграешь. У меня нет времени сортировать их. Ваши, наши — мне, по сути, без разницы. Кто платит, тот и наш. Просто надо человеческий фактор учитывать хоть иногда, а не долбоебизмом по штабам страдать. — Они им не страдают, — криво усмехаясь, качаю головой, отсмеявшись. — Они им наслаждаются, его же холя и лелея. — Кай, — Бес склоняет голову набок, судя по голосу, улыбается, и выдыхает легко-легко. — Что? — не успевая подумать, отражаю его движение я. — Ты такой, — наемник шумно выдыхает, фыркает, очень странно жестикулирует и мотает головой. — Какой? — я ехидничаю не зло. — Что такое, Бес? Диалектические затруднения? — Черт, — снова выдыхает он со смешком. — Вот теперь хуев, как дров. Я оставлю тебя, только когда подохну. За то время, что мы купаемся, холодает еще больше, а от низкой луны становится светло, как днем. Выбираться на берег совсем не хочется, натягивать на себя пыльные шмотки хочется еще меньше, но мы с Бесмиром одеваемся, матерясь и клацая зубами. Завидев нас, сидящий у костра Атрей мгновенно подскакивает, скинув плед с плеч. Нахохлившийся напротив него Юки только скептически изгибает бровь, да так и застывает с гримасой недоумения на лице. — Папа и… Папа, — торжественно начинает циркач, немного замявшись. — Он о ком? — прыскает в кулак Бес, но босяка это нисколько не смущает. — Мы долго думали, и я решил, — не менее торжественно продолжает этот мелкий паразит. — Все, не могу больше молчать! Хотел сделать все по-людски, но сил нет смотреть на то, как Юки чахнет! В общем, я хочу жениться на Вашей дочери, папа! Бес начинает громогласно ржать, и смех его гулким эхом гремит над долиной. — Что?.. — охуело выдыхаю я. — Жениться на Юки, — твердо произносит мальчишка; сам же Юки обалдело хлопает ресницами, комкая подол платья. — Благословите нас, папа. — А… — состояние охуения длится у меня секунд тридцать. — Ну… — нет, дольше. — Это… — я просто не могу охватить все это, усвоить и сделать логические выводы сразу. — А ты уверен, что вы оба этого хотите? — Конечно, — твердо отзывается Андрей. — Ну, ласточка, скажи ему, — похоже, это он к Юки обращается, потому что к нему поворачивается. — Сказать? — выдыхает Юкинари, кивает и, подскочив, злобно одергивает задравшееся платье, чуть не стойку принимая. — Я щас скажу! — выдыхает еще раз, кивает самому себе и опасно щурится. — Все, не могу больше молчать! — набирает воздуха в легкие, словно нырять собирается, и орет отнюдь не по-девичьи: — Андрюша, я не девочка! — Ну, я догадывался, — циркач никнет плечами, но очень старается улыбнуться; Юки выдыхает с облегчением. — Было бы странно, если бы ты, при твоей-то внешности, оставалась до сих пор девочкой, — как оказывается, Юки рано выдохнул… — Но ничего! — воодушевляется Атрей. — Не переживай, милая! Мы с этим справимся! Это все — мелочи! — Нет, ты не понял, — Юкинари печатает каждое слово, и намеренно говорит очень низко, ровно, спокойно и до отвращения медленно, видимо, чтобы до Атрея дошло. — Я не смогу быть тебе женой. Не смогу родить детей и воспитать их. — Ничего! — не сдается тот, и теперь уже мне хочется смеяться; уткнувшийся мордой в мое плечо Бес уже не ржет — он тихо хрюкает, сотрясаясь в немой истерике. — Мы и это переживем! Ребенка всегда можно усыновить! — Не, ты совсем не понял, — Юки чудом удается оставаться спокойным. — Но я тебе сейчас покажу, — он заводит руку за спину, вжикает молнией и до пояса стягивает платье. — Вот. — Ничего! — продолжает Атрей в том же духе, нисколько не теряя воодушевления. — Мы и это переживем! Подумаешь! Не в сиськах счастье! Главное — душа! — Какой ты придурок… — тяжело выдыхает малый, со всей дури шлепнув себя ладонью по лбу. — Ну чего ты? — недоумевает Атрей. — Я тебя любой люблю! И без сисек люблю! — Любой, значит? — о, Юки всерьез злится, щурится и решительно топает, а циркачу, как есть, в наполовину стянутом платье. — А такой? — перехватив за запястье, прижимает ладонь Атрея к своему паху. — Такой ты меня любишь? — он невесело усмехается, качая головой, пока охуевший пацан заторможено хлопает ресницами. — Отменяется свадьба, Ромео. Можешь двинуть мне в челюсть — я переживу. Заслужил. За вранье. Ну? — он отпускает Атрея, отступая на шаг и раскидывая руки в приглашающем жесте. — Ой, дура… — тянет циркач, качая головой, морщась и ладонью прикрывая глаза, а после вроде спохватывается. — Прости, дурак. Я и таким тебя люблю, — улыбается он. — Отменяем свадьбу? — Я еще никого не благословил, — считаю своим долгом напомнить. — Я убийца, — в образовавшейся тишине очень спокойно сообщает Юкинари. — Сегодня я убил человека. Федерального агента. Таким ты меня тоже любишь? — А я — разбойник, — Атрей тут же находит, что сказать. — Похоже, у нас образовалась пара, — прекратив-таки похрюкивать, подмечает Бесмир, отлипая от моего плеча. — Они стоят друг друга. — Так ты… — Юки заминается, теряя все свое красноречие. — Иди ко мне, — устало выдыхает Атрей. — И прикройся уже, — он обнимает шагнувшего ближе Юкинари, кутая в свою рубашку. — Холодно. Ну так что Вы скажете, пап? — осведомляется, оглянувшись на меня. — Не знаю, — качаю головой я. — Время покажет. Но вы действительно хотите жить вместе? — Ага, — Юки кивает, высунувшись из-за его плеча. — Ты как, Кай? — Я не знаю, — тяжело выдохнув, очень стараюсь держать свой негативизм при себе и не ляпнуть чего-то лишнего. — И вы хотите обвенчаться? — Да, — отзывается Атрей. — Вы против? — Я считаю, что вам обоим нужно хорошенько обдумать это, — говорю, подобрав максимально подходящую, на мой взгляд, формулировку. — И мне тоже. Не в пустыне это все обсуждать, ребята. — Кай, — Юки смурнеет разом. — Что — Кай? — хмурюсь я. — Не принимаются такие решения подобным образом. — А каким же образом они принимаются? — начинает ехидничать малый, мгновенно делаясь ершистым и холодным. — Таким, как в случае с тобой и моим покойным братом? Нам подождать, пока один из нас по пьяной лавочке, накурившись какой-то херни, примет решение кардинально изменить свою жизнь, заведя жену с ребенком, и бахнув еще, для храбрости, конечно, а то при вашей профессии храбрости, само собой, не доставало, пойдет искать себе жертву, в смысле невесту? — Юкинари! — рявкаю я. — Что — Юкинари? — мерзко копирует мою недавнюю интонацию он. — Ты сам обжегся, и не хочешь, чтобы я обжегся так же, — не унимается Юки. — Только ты забываешь, что я — не Акира и не ты. Я вас не понимал еще тогда, когда вы оба полезли в эту муть! Мозги, это, конечно, хорошо, но только толку от них, если человек, готовый отдать жизнь за тебя, несчастен?.. А у вас, что у одного, что у другого, мозги тогда отключились, а на чувства вы забили, посчитав, что так лучше будет, только я не умею как вы! — Да не было никаких чувств, Юки! — гаркаю, и только после понимаю, что погорячился. — Что ты мне рассказываешь?! — заводится малый пуще прежнего. — Я вас обоих с детства знаю! Были чувства, только ты предпочитал почему-то класть на них! Ты любил Акиру! А Акира… — он заминается и умолкает, кажется, даже оседая немного в руках Атрея. — Акира любил себя… — это осознание, наконец-то, прижимает так, что Юки выдыхает едва различимо. — Все, закрыли тему, — решительно произношу я. — Разошлись по палаткам. Отбой. Завтра подъем на рассвете. Юки уходит обиженно, Атрей еще пару секунд мнется, но малый рявкает, и тому ничего не остается, кроме как ползти в палатку. Туман постепенно затягивает сопки, берега озера, клубится в ложбинках и окутывает молочно-белой пеленой чахлые кусты. Я сижу у костра, подбрасываю ветки в огонь и слушаю, как треск поглощаемой пламенем древесины выделяется на фоне прочих ночных звуков. От едкого дыма першит горло. Холодно даже около огня. Туман серебристыми бисеринками оседает на куртку, траву и паутину меж ветвей какого-то полусухого куста. Зачем я здесь сижу и почему — не знаю. Но спать не хочется. Дежурю. Вроде как. Хоть в этом и нет совершенно никакой необходимости. Барьер тянет нормально. До утра можно было бы спокойно отдыхать. — Кай, — Бес сжимает мои плечи, и не вздрогнуть получается только с большим трудом. Опять не слышал, как он подобрался. Ни шелеста, ни шороха, ни звука шагов. Я слишком расслабленно чувствую себя рядом с ним. Слишком спокойно. Настолько спокойно, что все рефлексы притупляются, а инстинкт самосохранения отключается. Так нельзя. — Хреново? — участливо интересуется наемник. — Нет, — веду плечом я. — Ровно. Все. — Мне кажется, ты хочешь поговорить, — улыбается он, присаживаясь рядом. — А мне кажется, что тебе кажется, — язвить не хочется, но так уж получается. — Перестань, а, — болезненно морщится Бес. — Когда ж ты поймешь, что я свой? От меня защищаться не надо. Давай поговорим, Кай. — Давай помолчим, Бес, — в тон отзываюсь я, закуривая. — Твои методы неэффективны. Я не люблю самокопания. Оно как болото. Стоит ступить — и тебя затянет в мерзкую вонючую трясину. Собственного подсознания. Я так не хочу. — Лады, — легко соглашается он. — Давай помолчим, — отбирает сигарету, затягивается, и вкладывает мне в ладонь фляжку. — Не хочешь — не говори ничего. Я не вправе заставить тебя. Но, если интересно, когда у тебя такой взгляд, как сейчас, мне делается страшно. Думал, ничем уже в этой жизни не испугать, а тут страшно. — Слишком много текста, — раздельно произношу, отпиваю отвратительного пойла, морщусь и, склонившись, затягиваюсь, не забирая сигарету из рук Бесмира. — Помолчи, а, — легко вытаскиваю нож из ножен на бедре, выдыхаю и быстрым ловким движением распанахиваю запястье; несколько первых капель крови падает в траву у ног. — На, — протягиваю руку Бесу, сжав пальцы в кулак так, чтобы напрячь запястье. — Пей. Хочу забыться и отрубиться. Недокуренная сигарета летит в костер. Бес, коротко рыкнув, по-турецки устраивается на траве около моих разведенных ног, зло смотрит сверкнувшими глазами, спрашивает как-то печально: — Зачем ты это делаешь?.. — и впивается в запястье. Я бросаю нож в траву и, подняв прислоненную к бедру фляжку, отпиваю отвратительного бренди. Волной знакомой эйфории накрывает сразу, как только чужие зубы смыкаются на кровоточащем запястье. Запустив пальцы в светлые пряди волос на затылке и притянув Беса ближе, расслабленно выдыхаю, подставляя лицо прохладному ночному ветру. Почти легко. Почти хорошо. Почти получается не думать ни о чем. Вырубаюсь я тоже легко, словно каких мудреных колес наглотался, и ничего мне не снится. Ни-че-го. Совершенно. Приятная бархатная темень просто обволакивает, утаскивая меня в свои пучины, и я не сопротивляюсь. Из забытья в реальность выныриваю в два ноль три, и первые несколько минут не могу понять, что меня разбудило. Не то, чтоб холодно. Не холодно вовсе. Я просто не чувствую собственного тела. Не греют ни раскинутые куртки, ни тонкий плед. В палатке дубак, за ее пределами, думаю, тоже. Растерши пальцы несколько раз, чувствую, как подушечки начинает покалывать, а после понимаю, что же стало причиной столь раннего пробуждения. Это был посторонний звук. Казалось, что посторонний. На самом деле, это просто стук моих собственных зубов. — Замерз, — сонно бубнит Бесмир и, прикатившись ближе, просто сгребает меня под бок, укутывая нас обоих в одеяло. — Харе зубами щелкать, Кай. Спи. До рассвета еще долго. — Т-ты чего р-разлегся т-так? — пытаюсь возмутиться я, но получается как-то хреново. — Слезь, туша двухсоткилограммовая! — Ты утрируешь, — отзывается туша мягко, и оказывается поразительно теплой под тканью футболки, куда я сую руки, ухмыляясь чуть ехидно. — Бля! Пальцы ледяные! — воет он. — Еще бы, — теперь не холодно почти, и сон снова постепенно утягивает в свои глубины. — Я пальцев не чувствую. Вообще всю левую руку не чувствую. И не помню, что было после того, как на коже сомкнулись твои зубы. Ты выпил слишком много, потому я и мерзну. — Согреть тебя? — в голосе Бесмира слышится похабная усмешка. — Вчера мало показалось?.. — я почти засыпаю. — А вчера ничего не было, — хмыкает наемник. — Мы напились — каждый своего — и легли спать. И тебя я все-таки согрею. Клацанье зубов на нервы действует. Странную штуку скажу… Я чувствую, как тебе холодно. — Заткнись уже, — сонно бубню, утыкаясь в пахнущее дымом, солнцем и, кажется, пылью, плечо. — Не заснем потом. — Есть, командир, — он проглатывает хриплый смешок и, притянув меня еще ближе, укутывает в истрепанную байку почти по самую макушку. Я отключаюсь мгновенно, окутанный знакомым успокаивающим теплом, и сплю без сновидений до самого утра. Просыпаюсь от того, что Таги снаружи смеется. Сонно выползаю из-под брезента, щурюсь от яркого солнца и ежусь из-за еще не ушедшей ночной прохлады. Младшенький играет с дракончиком, Атрей и Бес изучают голограмму, кажется, споря по поводу маршрута, а Юки… Юки, одетый в мою потрепанную песочку, с тугой короткой косой, вместо привычно распущенных волос, не наштукатуренный, как зачастую, кашеварит у костра. Минуты полторы я молча открываю и закрываю рот, пытаясь слова подобрать. Неужели… Вылечился? Или как это, черт возьми, назвать-то?! — Привет, па, — улыбается он, и не пищит по-бабьи. — Рот закрывай, а то тут много всякого летает, — издевается, гаденыш, но мне настолько легко, что даже не хочется отчитывать его. — О, и закурить дай. — Еще чего не хватало! — дар речи вроде бы возвращается ко мне. — Лады, — пожимает плечами мелкий. — Тогда я у Беса попрошу. — Лучше б ты и дальше конфеты жрал, клубничным молоком запивая, — ворчу для порядка и, бросив ему помятую пачку сигарет, ухожу умываться, попутно желая доброго утра всем остальным. Свое отражение в воде все еще с трудом узнаю. У меня седая щетина, абсолютно белые патлы и серебристые глаза. Бес, конечно, прав. На парня с фотографии в досье я похож мало, если не сказать, что не похож вообще. Это нам должно на руку быть. — Твой ребенок курит, ты знаешь? — раздается голос Бесмира над головой, пока умываюсь. — Он еще и матом разговаривает, — я выпрямляюсь, вытирая рожу рукавом. — Но только когда чувствует себя расслабленно. В своей тарелке, в общем. — А че эт он? — наемник кивает куда-то влево, где за пеленой тумана должна быть наша стоянка. — Может, лучше пусть бабой бы оставался?.. — Ты знаешь, сколько лет я боролся за то, чтобы этот пацан прекратил таскать девчачьи шмотки и штукатурить рожу? — скептически изгибаю бровь, скрещивая мокрые руки на груди. — Не знаю, что у него с головой произошло за эту ночь, но пусть лучше так, чем как было, — выдыхаю и, взъерошив короткие волосы на затылке, жестом прошу закурить. — Ты б побрился, — качает головой Бес, протягивая мне сигарету. — Не, — прикуриваю от вспыхнувшего огонька зажигалки и с удовольствием затягиваюсь. — Ближе к границе. — Когда заросший, ты… — наемник, похоже, слова подобрать силится. — Совсем стариком кажусь, — споро помогаю ему я. — Только это пока еще не заросший, — усмехаюсь криво, мазнув подушечкой большого пальца по скуле. — Дальше еще страшнее будет. Тебе понравится. — Я не сомневался, — хмыкнув, кивает он. — Завтракаем и отправляемся. Следующий привал за рекой будет. Солнце печет так, что мозги закипать начинают. Ближе к полудню пейзаж становится совсем унылым. И без того чахлая растительность редеет, в основном преобладает глинисто-рыжий цвет вокруг, а вскоре все это и вовсе в гамаду превращается. Верблюды кажутся сонными и ленивыми. Над глинисто-каменистой почвой колышется марево. Таги ноет, что ему жарко. Ящерка лежит у него на плече, высунув раздвоенный синий язык, и дышит через раз. У Юки трескаются губы, соленую воду он пить не хочет, а чистой ему Бес не дает. У меня тельняшка к спине прилипает, и, кажется, даже куртка насквозь потом пропитывается. Пить хочется кошмарно. Выпиваешь три глотка, и с тебя семь потов сходит. Это не так отвратительно, как джунгли, но могло быть и лучше. Пустыня — не то место, куда стоит тянуть детей, и я понимаю это после обеда, когда мы, никого не встретив на своем пути, пересекаем небольшую мутную речку, проезжаем через саксауловую рощицу и оказываемся около каких-то рыже-серых строений, выглядящих давно заброшенными. — Пап, привал, — ноет Юки. — Да, батя, давай передохнем, — вторит ему Андрей. Я только тяжко вздыхаю и, подгоняя верблюда, настигаю Беса. — Как думаешь, что это? — спрашиваю, поравнявшись с ним. — Не знаю, — хмыкает тот, и, умолкнув на пару секунд, прислушивается; распахнутые ворота скрипят проржавевшими петлями под порывами горячего пустынного ветра; на колючке забора трепещет лоскут выгоревшей красной тряпки. — На базу горняков похоже. Только она выглядит совсем… — Заброшенной, — я заканчиваю за него. — У меня на карте такого нет. Мы отклонились от маршрута? — Не должны, — Бесмир разворачивает свою карту, хмыкает, взглянув на голограмму, и сворачивает обратно. — Нет. Но если ее нет на карте ни у тебя, ни у меня, то строилась она в последние лет пять. Интересно, почему рабочие покинули ее. — Плевать, — отмахиваюсь я. — Выкачали нефть, собрали сланцы. Тут в другом вопрос. Здесь можно перекантоваться? — Все можно, если осторожно, — Бес жестом зовет ребят за собой и подгоняет вперед верблюда. База действительно выглядит пустынной и давно заброшенной. Распахнутые двери нескольких ангаров скрипят петлями. Брошенные машины выгорают под палящим солнцем. — А где все? — спрашивает Юки, надо полагать, у Атрея. — И, если всё здесь, на чем же они уехали?.. — Может, вертушка, — отзывается циркач. — Меня другое волнует, — усмехается Бес невесело, и говорит так тихо, что голос тонет в свисте ветра. — Где все трупы, — заканчиваю за него я, отражая усмешку. — Все еще хочешь здесь перекантоваться? — Бесмир не ехидничает, но улыбается криво. — Посмотрим, — отзываюсь, кивнув на здоровенное низкое строение впереди. — Может, это кочевники. — Кочевникам нет смысла, — пожимает плечами наемник. — Были бы это кочевники, первое, что ты увидел бы — иссушенные трупы на заборе. Здесь побывало что-то другое. Когда мы добираемся до главного корпуса, обнаруживается, что ворота открыты. Мы оставляем верблюдов снаружи, Бес недолго копается в своем рюкзаке и, проверив заряд батарей, протягивает мне два ствола. Я хочу только головой покачать, но не делаю этого. Забираю оружие из его рук, здраво рассудив, что оно может оказаться совсем не лишним. Осматривать помещение мы решаем все вместе. В этом ангаре нет ничего стоящего. Замок даже не пиликает разряжающейся батареей, и Бес, пару секунд поковырявшись в нем, добивается закрытия двери. На миг все тонет в темноте, после раздается гудок, срабатывает система аварийного обеспечения, и ангар заливает тусклым красным светом. Здесь только транспорт, оборудование и закрытая шахта лифта. Система работает, хоть и простояла, наверное, пару лет незадействованной. Лифт приходит через пару минут. На сенсорном табло цифры и слова на незнакомом мне языке, но наемник, кажется, ориентируется легко. — Какой язык? — интересуюсь я, пока лифт гудит фоном. — Немецкий, — пожимает плечами Бес. — Ты разве не знаешь? — Нет, — отмахиваюсь, прислонившись к стене. — Я изучал другие. Ты хочешь посмотреть видеожурнал, если записи сохранились? — Хочу узнать, безопасно ли нам здесь оставаться, — отзывается он легко; лифт останавливается, с жужжанием распахиваются двери. — Если система работает, журнал должен был сохраниться. Воздух оказывается тяжелым и затхлым. Аварийное освещение работает только в коридоре, хотя все двери открыты и замки мигают светодиодами. Коридор пыльный и пустой. Пока мы добираемся до нужной комнаты, я не замечаю ни следов крови, ни трупов — ничего. Словно все горняки просто исчезли. Дверь в конце коридора открывается сама по себе. Бес даже к замку прикоснуться не успевает. Компьютеры мигают светодиодами и поблескивают темными запыленными экранами. Никаких признаков жизни не обнаруживается и здесь. — Мать, — произносит Бесмир, обращаясь к системе и убирая катану в ножны, — отчет об исправности. Рваная голограмма появляется в центре комнаты. Видимо, энергии не хватает на нормальное воспроизведение картинки, но разглядеть босого блондинистого мальчика в белом костюме получается почти без усилий. Картинка дрожит, мигает, смотрит на нас недоуменно, а после, определив язык, отвечает на русском: — Михаэль. Все системы по всем двенадцати уровням исправны. Энергообеспечение в эконом режиме. — Когда, до сего дня, в последний раз срабатывали датчики движения? — решаю осведомиться я. — Шестнадцатого ноября две тысячи двести двадцать первого года в два часа семнадцать минут, — отвечает голограмма искусственным голосом. — Записи журнала есть? — спрашивает Бес. — С четырех камер, — отвечает система. — Дай изображение, — просит он. — Обрабатываю запрос, — сообщает голограмма, молчит с полминуты, а после продолжает: — Поиск закончен. Файлы обнаружены. Запись за шестнадцатое ноября с видеокамеры номер двенадцать, расположенной на втором уровне. Длительность семнадцать минут. Даю изображение. Когда мальчик исчезает и разворачивается запись, Бес тяжело вздыхает, Юки тянет: «Бля…», а Атрей просит севшим голосом: «Закрой Таги глаза. Пусть не смотрит». Что-то темное и здоровое мельтешит на стенах и ползает по потолкам. Движется так быстро, что даже разглядеть не удается нормально. Кто-то в синей форме выворачивает из-за угла, орет, наверное, хотя звук не воспроизводится, три крупных твари бросаются на него сразу, и кровь заляпывает камеру. — Стоп, — командую я, и изображение застывает. — Идентификация объекта, не числящегося в базе персонала. Из динамиков пиликает, система оповещает: — Провожу поиск информации. — Отмена, — говорит Бес. — Это арикийские вараны, — сообщает, обращаясь ко мне. — Похожи на наших, только крупнее в несколько раз, как видишь. Их завезли во время второй кампании. Случайно, как, впрочем, всегда. Климат подошел. Они приспособились и мутировали. Как правило, взрослые особи стараются держаться подальше от людей. Осенью мигрируют на территории с более мягким климатом. Что-то потревожило этих тварей. Может, горные работы. Эти существа обычно не нападают на людей. — И как они сюда попали, — хмыкаю я. — Все же изолировано. — Вентиляция, — тяжело выдыхает Бес. — Там не должно быть датчиков. Михаэль, отчет об отправке сообщений. Был сигнал бедствия? — В два двадцать шестнадцатого ноября две тысячи двести двадцать первого года, — отвечает система. — Сканирование базы по уровням, — говорит Бес. — Поиск живых организмов. Система не находит никого, кроме нас пятерых. Изначально мне было ясно, что выживших нет. Ящерки, скорее всего, сожрали всех, а кого не доели, утащили куда-то под землю. Главный компьютер вырубил почти все для экономии энергии, просканировав базу и не обнаружив людей. Отправил сигнал бедствия и отключился. Вот только странно, что спасатели не прибыли. Что никто не вспомнил о бригаде горняков, от которых четыре года вестей не было. Их словно забыли, бросили здесь, списав вместе с базой. Мы решаем переночевать тут, особо не суясь ни на какие другие уровни, и утром уйти так, словно нас не было.