Улыбка Фортуны

30 сентября 2225 года. ФОНР Россия Яблоновый хребет. 854 учебный центр подготовки младших специалистов ВДВ. Утро сегодня выдается туманное и сырое. Седые горы молчат. Учебку окутывает такая тишина, что, кажется, слышно, как капли воды, собравшиеся на крышах от оседающего тумана, срываясь вниз, разбиваются о бетон. Я в этой части уже третьи сутки. Успел повидаться с Шеридан, обсудить и подписать контракт, осмотреть территорию, освоиться, поймать на себе с десяток сочувственных взглядов Дарси, получить от нее же где-то спизженные черные брюки, берцы, тельняшку и потасканную куртку от стекляшки. Так и хожу теперь, как долбоеб. Дарси убеждает, что временно, и обязуется достать нормальные гражданские шмотки. Успокаиваю себя тем, что хотя бы в чистом. Бежать нет смысла, да и некуда — кругом горы, может, потому никому до меня никакого дела пока нет, а мне нет дела до всех остальных. Я жду Беса. Жду все эти дни, и теперь, когда до появления его в радиусе видимости остается совсем немного, топчусь под трепещущим на ветру брезентовым тентом у ангара, курю и пытаюсь согреться, вглядываясь в туман. Я, пара сонных медиков и Дарси. Мы здесь с четырех часов утра. Секретарша непривычно помятая и… Заебаная. Да, это именно то слово. Такой она мне нравится больше. Хоть чем-то живого человека напоминает. Сонная, в перекошенных очках и со сбившимся набекрень взъерошенным пучком завившихся рыжих волос на затылке. Закутавшись в серый плащ, курит, прислоняясь спиной к стене, греет пальцы о бумажный стакан с отвратительным кофе из автомата и сонно щурится на светлеющее небо. Гудят винты, борт приземляется, и мне буквально из рук в руки передают Бесмира. Когда я его вижу, дыхание на миг перехватывает, ребра, кажется, впиваются в легкие. Никогда прежде еще он не выглядел так паскудно: бледный, потрепанный, взъерошенный, небритый, с потрескавшимися губами, горящими нечеловеческими глазами, в грязных шмотках и с запекшимися пятнами крови на роже — в гроб кладут краше. Обхватываю его за плечи одной рукой, другой машинально ощупываю на предмет переломов, скольжу подушечками пальцев по металлу наручников, растерших запястья, и зову, стараясь переорать гул винтов. Бес не реагирует. Смотрит бездумно. Сквозь меня. В пустоту. Медики начинают суетиться, Дарси что-то говорит, но я не слышу ее. Шум крови в ушах перекрывает все. В горле ком — не вдохнуть. Бля, да что они с тобой сделали?! Сука… Отпускаю Беса, не думая, не понимая даже, что творю, сгребаю Дарси за ворот плаща, встряхиваю хорошенько, приподнимая над землей, и рявкаю в лицо: — Чем его накачали? Отвечай, блядь! — Кай! — она цепляется за мои руки, стараясь вдохнуть, выбрыкнуться и дотянуться до земли. — Кай! Кирилл! Опомнись! Поставь меня! Отпусти! Отпусти, пока никто не видит! Ветров! Кир! — и только теперь до меня начинает доходить. Отпускаю ее, отступаю на шаг и, стараясь выровнять сбившееся дыхание, запускаю пальцы в волосы на висках, а сердце тем временем пытается грудак проломить изнутри. Что, блядь, я делаю?.. — Кай, пойми, его надо было как-то угомонить, он… — лепечет шокированная Дарси, хлопая не накрашенными ресницами. — Ключи! — перекрикиваю шум и, шагнув к ней, требовательно протягиваю ладонь. — Отдай мне ебаные ключи, и оставьте нас в покое на три часа! — Кай, ему нужна медицинская помощь! — ее голос тонет в шуме. — Не нужна! — гаркаю, забираю протянутый ключ, расстегиваю наручники на разодранных запястьях Бесмира и, закинув его руку себе на плечо, пру в сторону дома для командно-преподавательского состава, где расположена отведенная мне комната и маленькая баня. — Ветров! — орет мне вслед Дарси. — Ветров, ты совершаешь ошибку! О, да что ты?.. Я ее уже совершил. Совершил давно. Еще весной. Притаскиваю Беса сразу в баню, раздеваю рывками, не задумываясь, что делаю, не соображая. Звякают о кафельный пол разлетающиеся пуговицы от черной рубашки, я стягиваю куртку, не расстегивая, вместе с тельняшкой, просто сгребши в горсть ткань на лопатках, прислоняю Бесмира к стене, и не вижу ничего перед собой, не запоминаю, как стаскиваю с него брюки, как раздеваюсь сам. Очухиваюсь немного, начиная хоть сколько-то соображать, уже находясь в душевой кабинке вместе с ним. Горячие струи лупят сверху, от пара не продохнуть, бурая вода ручейками уходит в сток, а я лихорадочно скольжу ладонями по чужому телу. Ощупываю, переломы ищу, оглаживаю ссадины, гематомы и синяки всех возможных оттенков. Бес весь — как сплошная рана. Ребра синие, казанки в кровь разбиты, ладони счесаны, запястья растерты, пальцы обожжены, бровь рассечена, губа разбита, на скуле ссадина, под глазом пездюль… Живого места нет. Ничего. Все поправимо. Все поправимо, пока жив. Ничего. Выдыхаю, матерюсь сквозь зубы и, запустив пальцы в его мокрую взъерошенную гриву, притягиваю ближе, вынуждая мордой уткнуться мне в основание шеи. — Кусай, — рыкаю, перекрывая голосом шум воды. — Кусай! Ну! Тебе станет лучше, — и он кусает. Больно впивается клыками, не как всегда, вгрызается, порыкивая. Я, морщась, сжимаю пальцами его плечи так, что, наверное, проступят синяки. Хотя, на общем фоне… Мысли не путаются, знакомой эйфорией не накрывает. Только боль остается. Моя, чужая — не различаю уже. Знаю лишь, что постепенно становится легче, и ладони горят все ощутимее. Энергия из меня течет легко и естественно. Не надо настраиваться, концентрироваться — все происходит само собой. Бес подрагивает в моих руках, начинает дышать ровнее, а я хватаю ртом влажный горячий воздух, и понимаю, что пространство перед глазами расплывается, медленно вращаясь. Зубы на шее размыкаются, зато очень вовремя чужие пальцы сплетаются замком на пояснице, потому и не падаю на мокрый кафель. — Кай, — голос Бесмира тихий и хриплый от долгого молчания. — Кай, какой ты придурок, — качает головой, улыбается перепачканными кровью губами и скользит теплеющим ладонями по бокам, по пояснице, спине и лопаткам — знакомо, почти так, как делал это я несколько минут назад — переломы ищет, ушибы. — Только сознание не теряй. — Все нормально, — выдыхаю, утыкаясь мордой в его мокрое плечо. — Мне отключаться еще рано. — Мы где? — спрашивает Бес, когда я, притянув его по пустым коридорам в свою спальню, роняю на койку. — В самой жопе, — пожимаю плечами и присаживаюсь рядом. — Ну, это так… — отмахиваюсь, морщусь. — А если ты о местоположении, то в липовой учебной части в горах. В гостях у Шеридан. То есть как, часть существует на самом деле, но она не то, чем кажется. — Ага… — тянет он, морщится и, свернувшись клубком, утыкается носом в простыню. — Чтобы вытащить из газовой камеры, мне пришлось еще больше втянуть тебя во все это. Прости, — говорю глухо, легко касаюсь его плеча и чувствую, как сразу же начинает течь энергия. — В это — это во что? — хмыкает Бес, поворачивается и, поймав меня за запястье, прижимает ладонь к своей груди. — Несколько лет назад Акира и его жена отправились на задание, которое провалили, — начинаю, тяжело выдохнув; стук чужого сердца, который кожей чувствую, странно успокаивает. — Вернее, не так. Они выполнили его, но погибли. Задание касалось новых разработок в области генетики и вирусологии. Они должны были убрать одного бельгийского профессора. Результаты исследований, формулы, чертежи — скопировать все и вместе с образцами доставить нашим. Только никто ничего не копировал, не собирал. В лаборатории начался настоящий пиздец, летело оборудование, Аки не стал ничего копировать. Он прочел все — только и всего. Они с женой погибли в том центре. Тела откопали из-под завалов лаборатории, доставили к нам в морг. Если бы Акира сделал все по уму и разбил данные пополам… Но он не сделал этого, хоть и поступил по уму. Все просчитал, и не планировал, что жену реанимируют. Раду даже в медкапсуле не сканировали. В крематорий отправили сразу. А с Аки еще повозились. У него в башке осколок застрял, и так как это не первый случай, да еще мозг поврежден, специалисты долго мудохались, но не смогли ни реанимировать, ни, соответственно, скачать воспоминания. Что у них там произошло дальше — черт его знает. Лично я знаю только одно — тело Акиры кто-то как-то вывез, оно просто исчезло. Его тогда не искали, потому что все меры по реанимации были бесполезны. Замяли, да и все. А теперь, около полугода назад, он засветился опять. Живой себе вполне. — Кто-то вывез тело и запихал в медкапсулу. Кто-то, кто имел к ним доступ. Они после девятнадцатого года сняты с производства и изъяты из всех медицинских учреждений, так как их применение запрещено. Кто-то с медицинским образованием очень хорошо постарался. Спиздить тело из военного морга — это надо быть самоубийцей, психом, или специалистом. Теперь, когда о чудесном воскрешении твоего бывшего напарника стало известно, Шеридан нужна информация из разнесенной лаборатории, — заключает Бесмир, криво усмехаясь. — Ты должен найти Акиру и выковырять часть его мозга? — Нет, — мотаю головой, прикрывая глаза. — Я должен найти, скачать воспоминания и устранить Акиру. — Ты подписал контракт, — он не спрашивает — утверждает. — И что с детьми теперь? — Я с ними говорил, — шурша простыней, укладываюсь рядом. — Они живы, здоровы и в безопасности. Если не вернусь с задания, их передадут моей старой знакомой. Она позаботится о них до совершеннолетия Юки. Ей же деньги переведут, а она сообразит, как распорядиться. — А со мной что? — скептически изгибает бровь Бес. — Я с тобой, — отзываюсь на выдохе. — Вернее, ты со мной. Если вернемся живыми, смертный приговор заменят пожизненным заключением в тюрьме строгого режима — большего добиться не смог. — Если… — Бесмир криво усмехается, сверкнув глазами; я молча прикладываю палец к его губам. — И где искать этого твоего Акиру? — он понимает все, впрочем, как и ожидалось. — Это нам еще предстоит выяснить, — устраиваюсь удобнее, нахожу на тумбочке нож и, полоснув себе по запястью, протягиваю руку. — Пей, а я буду рассказывать. — Ты больной, — качает головой он, выдыхает и, слизнув выступившую кровь, все-таки прижимается губами к ране. — Ты должен быть в форме, иначе мы не сможем работать, — говорю глухо, наблюдая, как медленно светлеют синяки и затягиваются оставшиеся ссадины. — Сегодня нам перебьют номера и выдадут снаряжение. Через три дня выдвигаемся под видом туристов, спускаемся к железной дороге, садимся на поезд и едем в Улан-Удэ. Доберемся до точки, пересечемся с нашим человеком, получим транспорт и все необходимое, а после отправимся в Иркутск. Вопросы? Бес отстраняется немного, выдыхает, облизывает окровавленные губы и смотрит на меня малость охуело. Хотя нет, не малость. — Что? — изгибаю бровь я. — Кай, я не узнаю тебя, — качает головой он. — Ты… Бля, да не ты это. Не тот ты, которого я знаю. — Это тот я, которым был много лет назад, — сообщаю, пару секунд помолчав. — Аки раньше часто говорил, что я меняюсь, когда дело касается работы. Я как-то не замечал. — Как натянутая струна, — заключает Бесмир тихо. — Попытайся расслабиться, иначе это все до добра не доведет. — Это и так не доведет до добра, — отмахиваюсь, поднимаюсь на ноги и, распахнув окно, закуриваю. — И не могу я расслабиться. Просто не могу. Не получается. — Думаешь о том моменте, когда встретишься со своим Акирой, — Бес встает у меня за спиной и упирается подбородком в плечо. — Нет, не думаю, — я не вру. — И он не мой. Никогда не был моим. Я думаю о детях. Отвык долго находиться вдали от них. Еще тогда, когда только поступили, я мотался к Юки в приют каждые выходные, потом тоже, при любом случае старался навещать, а теперь… — Кто из вас был мелкому братом? — хмыкает Бесмир над ухом. — Дай затянуться. — Аки, — глухо отзываюсь, приподнимая руку с зажатой меж пальцами сигаретой. — Это Аки. Ну, так в документах значилось, — кривая усмешка растягивает губы. — Ему никогда не было дела до малого, — говорит Бес, затянувшись и выдохнув дым. — Как, думаю, и до собственного сына. Ты был им обоим больше отцом и братом, чем он. — Если вернусь живым, я не знаю, как в глаза смотреть им буду, — произношу на грани слышимости, и силюсь нормально вдохнуть, но не получается. — Кай… — Молчи, — перебиваю, пока он не развел тут демагогию. — Это ничего не значит. Он уже мертв. Официально. Сам так решил, сам все просчитал. Грохнуть мертвого. Это просто работа. — Ты сможешь, — в его голосе столько уверенности и какой-то слепой, почти детской веры, что мне хочется горько усмехнуться. — Конечно, смогу, — вместо этого соглашаюсь хрипло. — Ничего другого мне не остается. Доламывать себя просто — это не ломать по живому. Это уже не больно и не страшно. Многое давно не страшно. Оно потеряло свое первоначальное значение и обрело новое. Я знаю, что буду делать, как и в какой последовательности. Знаю так хорошо, четко — как никогда. И мне уже все равно, как это называется. После того, как Бес выпивает достаточно крови, отходить мы начинаем практически одновременно. Его регенерация снова действует, и работает теперь с утроенной силой. По мере того, как сходят синяки и затягиваются ссадины, мне становится лучше. Бесмира выгибает дугой на кровати. Он скрежещет зубами и глухо стонет, запрокидывая голову, а я, кажется, слышу хруст, чувствую, как срастаются чужие кости. Это угнетает и успокаивает одновременно — странное состояние, но лучше так, чем как было. Объявившаяся к обеду Дарси только хмыкает, окидывая Беса взглядом, но молчит. У меня больше не горят ладони. Раздрай в душе, как и пиздец в башке, частично сходит на нет. И теперь, успокоившись хоть немного, я чувствую, что готов к спуску, поездке — чему угодно. Я готов ко всему. Главное — поверить.