Улыбка Фортуны

15 октября 2225 года. ФОНР Россия Абакан. Сумерки постепенно окутывают город. Прохожие суетятся, торопятся куда-то, галдят. Я в этой толпе ползу, как пьяный, или, быть может, обдолбанный — не знаю сам, не могу определить. Не могу собрать мысли в кучу, разбить шум на составляющие, или хотя бы просто успокоиться для начала. Мокрый снег кружит в свете фонарей, оседает на ткань куртки и тает. Под ногами слякоть и грязь. В душе раздрай, в башке пиздец. Курю по-партизански, закрывая сигарету от ветра и снега, а заодно и огонек от прохожих, не спеша иду в сторону мотеля и думаю. Двадцать шесть минут пути. За эти двадцать шесть минут я должен взять себя в руки, успокоиться, собрать мысли в кучу, и решить, что Бесу знать надо, а что — нет. Все предельно просто: не надо ему ничего знать по поводу того, от чего мне так рвет крышу. Нужно успокоиться. Проблемы будем решать постепенно. Миссия продолжается, и, к тому моменту, как она завершится, я должен понять… Понять Юки. Других вариантов у меня нет. А как? Как, блядь, его понять??! Как тридцатилетнему мужику забраться в башку шестнадцатилетнего ребенка??? Трепанация — не вариант. Это, бля, пиздец, как сложно — понять, о чем он думает. Ладно, мне еще не тридцатник, но я уже не помню, о чем думал в шестнадцать. А он… О чем думает он?.. Лады, так, спокойно. Мой шестнадцатилетний сын пытается просчитать мои действия, а я пытаюсь просчитать его. Должна быть какая-то прямая. Должно быть что-то, о чем мы оба подумаем. Что-то, что, может быть, вспомним. Что-то, что помнит Юки, и о чем я, вероятно, почти забыл. Должно быть что-то, о чем не подумает Шеридан, о чем не знает Комитет, но знаем я и Юкинари. Это что-то на самой поверхности, совсем близко, но я не могу ухватиться, не могу так сразу сообразить. Это пиздец. Так, Кай, соберись. Это место. Место, о котором мы говорили. Говорили когда-то. Когда в последний раз я серьезно говорил о чем-то со своим ребенком?.. Стоп. Отставить. Место… Вспоминай, бля. Ты знаешь, о чем он думает. Вспоминай времена, когда мог настроиться с ним на одну волну. Это было просто. Когда это было просто? Конечно! Я дебил! Времена учебы в академии! Как раньше не додумался?! Холодные зимние вечера, чертовски короткие выходные, доборки до приюта черт-те как, приезд посреди ночи. Времена, когда Юки был счастлив, только лишь от того, что я приехал, пусть ненадолго, пусть на полночи и, может, до полудня. О чем я говорил тогда с ним? Какие книжки читал до рассвета? Ответ ведь в детстве?.. Ответ всегда, если покопаться, в детстве. Так что это за место? Неверленд, блядь. Нет. Ответ не в книжках, не в сказках. Это место реальное, существующее, то, о котором смогу вспомнить, с которым я связан. Надо только покопаться в самых пыльных сундуках памяти. Ответ всегда самый простой и всегда на поверхности. У меня очень умный ребенок, который отлично прикидывается дураком. Он знал, что делал, когда принимал решение. Был уверен, что я соображу. И я соображу, конечно. До меня дойдет. Нужно только немного подождать. Обжигаю пальцы сигаретой, шиплю матом сквозь зубы, морщусь, и только теперь осознаю, что это уже четвертая за последние двадцать с лишним минут. Мотель на противоположной стороне улицы. Выдыхаю и перехожу дорогу. Все нормально. Останавливаюсь возле коттеджа. Поправляю капюшон, одергиваю куртку, выдыхаю. Все хорошо. Поднимаюсь по ступенькам на второй этаж, останавливаюсь на площадке около двери, бросаю взгляд на трассу и сверкающий вечерними огнями город. Мысленно считаю до пяти. Выдыхаю. Зачем-то заправляю в сапоги выбившиеся шнурки. Вдыхаю. Выдыхаю. Вытаскиваю ключ-карту из нагрудного кармана. Вытираю воду от растаявшего снега, текущую по вискам. Я знал, что так будет. Хотел верить, что будет примерно так. Замок мигает зелеными светодиодами. Губы сами собой растягиваются в дежурной улыбке. Пальцы не дрожат, а значит, и голос не подведет. Ты сообразительный и сильный, Юки. Ты справишься. Уже справился с самым сложным. Справишься и со всем остальным. И я справлюсь. Я обязательно найду тебя. Ты только дождись меня. — Я вернулся, — голос в тишине не дрожит ни грамма. Бес не выходит, вопреки ожиданиям. Скидываю мокрую куртку, зачесываю пятерней влажные пряди волос, спадающие на лицо, назад, и медленно направляюсь в спальню. Как-то больно тихо, и тишина эта настораживает. Буквально чувствуется постороннее присутствие, но опасности я не ощущаю. Воздух напитан чем-то странным. Непривычной, совершенно незнакомой смесью запахов. Пахнет вишневыми сигаретами, отвратительно так, сладко и по-бабьи пахнет, еще одеколоном, легким, свежим — совсем юношеский запах, почти мальчишеский, и в башке у меня мелькает дурная мысль, которую приходится сразу же выкинуть, ибо невозможно и нелогично. Распахиваю дверь спальни и застываю на пороге. — Че за?.. — никогда не жаловался на скудность словарного запаса, но мне просто не хватает цензурных слов. — Как прогулялся? — улыбается Бес, устроившийся в кресле, закинув ноги на подлокотник, стряхивает пепел в чашку из-под кофе, стоящую на журнальном столике и выглядит, сука, как обожравшийся сметаны кошак. Пытаясь подобрать слова, бестолково жестикулирую, медленно открывая и закрывая рот, а произнести ничего не могу. — Вижу, ты потрясен, — скалится Бесмир еще шире. — Это что? — наконец-то выдыхаю я, указывая в сторону кровати. — Я сейчас объясню, — улыбается Бес, кивая на кресло. — Присаживайся, — я смотрю на него, скептически изогнув бровь, скрестив руки на груди и не двигаясь с места. — Это мой подарок тебе, — произносит Бесмир все с той же улыбкой, осознав, видимо, что я несколько… Недоволен. — Это? — уточняю, кивнув в сторону кровати, а вернее, в сторону расположившегося на ней парнишки. Абсолютно голого, если не считать атласный алый бант на шее, совсем молоденького парнишки. Хорошо, если ему хотя бы шестнадцать есть. У него светлая, почти мерцающая кожа. Раскосые ярко-голубые глаза, естественно, ненатурального цвета — слишком выразительные. Красиво очерченные, откровенно минетные губы, по-девчоночьи длинные угольно-черные ресница и темные встрепанные волосы средней длины делают его… Хрупким. Да, наверное, именно так. Он кажется обманчиво хрупким. Прекрасным, как фарфоровая кукла. И чем-то напоминает мне Акиру. Чем-то, очень отдаленно. — Это, — кивает Бесмир, как китайский болванчик. — Ты не помнишь, наверное, да и я налажал немного, потому что то возможности не было, то вариантов, но у нас дата, вообще-то. Совсем недавно было полгода, как мы знакомы. — И? — очень тихо произношу, чувствуя, как губы растягиваются в недоброй улыбке, а сам я начинаю закипать. — И, считаю, тебе необходимо снять стресс, — совершенно не испытывая мук совести, абсолютно бесстыже скалится этот белобрысый мудак, спокойно объясняя. — А так как я для этой цели не подхожу, как выяснилось, это мой тебе подарок. Нравится? — Безумно, — очень стараюсь, чтобы истинные эмоции не отражались на лице, и уже предвкушаю, как вскоре с удовольствием протру Бесом стены и полы. Ущерб мотелю, конечно, придется возместить, но все хуйня. Мое моральное удовлетворение дороже стоит. — Он твой, делай, что хочешь, — говорит Бес с такой рожей, будто и не подозревает, насколько я зол сейчас. — А я в сторонке покурю, — и лыбится, дрянь. — Можно? — неверие в голосе получается почти настоящим. — Правда, можно? Все, что хочу? Бес только кивает, и я, в три широких шага оказавшись возле кровати, упираюсь в изножье подошвой сапога, склоняясь вперед. — Здрасте, — улыбается пацан так, что на щеках ямочки появляются. — Ползи сюда, маленькая блядь, — мой голос звучит до неузнаваемости холодно. — Реще, — мальчишка вздрагивает и, кажется, осознает, что попал. — Я не собираюсь полночи с тобой возиться. Ну! — он выдыхает и покорно подбирается ближе, но уже совсем без энтузиазма. — Сколько тебе лет? — Двадцать четыре, — что-то подсказывает мне, пацаненок не понимает, как неправдоподобно звучит эта ложь. Подбирается совсем близко, замирает, глядя на меня снизу вверх как-то непонимающе, даже вопросительно, и устраивается удобнее, поджав под себя ноги. — Открой рот, — требую и, ухватившись за алую ленту, рывком притягиваю его ближе; он кашляет и тыльной стороной ладони трет правый глаз. — Мне повторить? — вздрогнув, подчиняется, а я, пальцами сжав его подбородок, изо всех сил стараюсь унять клокочущее внутри бешенство. — Шире. Еще шире, — покорно выполняет, еле ощутимо подрагивая, а мне почему-то Юки видится, когда смотрю на него, и даже что-то сродни жалости начинает шевелиться где-то под ребрами. — Голову запрокинь, — в моем голосе это никак не отражается. Пацан подчиняется, и я, запустив пальцы в волосы на его затылке, рывком вынуждаю запрокинуть голову еще сильнее. Он стонет низко и болезненно. Только головой качаю, склоняюсь, придерживаю его за подбородок и секунд тридцать рассматриваю зубы. Конечно, могу ошибаться, но… Выдыхаю, отпускаю пацаненка, отступаю на шаг и закуриваю. — С тобой рассчитались? — спрашиваю без интереса. — Да, — он кивает и трет подбородок, глядя на меня с явным недоумением. — Хочешь бесплатный совет? — спрашиваю привычным, естественным тоном, мягко, почти ласково; присаживаюсь на корточки, глядя на него, а пацан только шмыгает носом. — Не надо врать старшим, которые за жизнь свою прохавали такое, какое тебе и не снилось, — выпрямляюсь, одергиваю свитер и топлю сигарету в стакане с водой, стоящем на тумбочке. — С вещами на выход, — снова говорю так холодно, что самому поежиться хочется, закатываю рукав и запускаю секундомер на коммуникаторе. — У тебя сорок пять секунд. Пацан непонимающе хлопает ресницами. Трет шею там, где яркой полоской на коже проступил след от ленты. Переводит взгляд с меня на Бесмира, который нагло лыбится в кулак, и обратно, силясь хоть что-то понять, а часики тикают. — Время вышло, — сообщаю глухо. Ни секунды не думая, сгребаю взвизгнувшего мальчишку за шкирку и, по пути подхватив валяющиеся на кресле шмотки с рюкзаком, тащу к двери. — Дорогой, он тебе не понравился? — притворно удивляется Бес из спальни. — Пшел вон! — как есть, голую, вышвыриваю эту мелкую темноволосую блядь на лестницу, бросаю тряпье и захлопываю дверь, чувствуя, как внутри все кипит, лавой просто бурлит, грозя вылиться в огромный, поражающий своими масштабами пиздец. Пацаненок не виноват, конечно, в том, что Бесмир долбоеб, и мне даже немного неуютно, что часть раздражения выплеснул на этого почти ребенка, может, ровесника Юки, а может, чуть старше… Но я пиздецки, неебически, просто неописуемо, блядь, зол! — Успокоился? — с улыбкой спрашивает Бес, пока я, застыв на пороге спальни, уговариваю себя не вышибать ему мозги сразу; топит окурок в остывшем кофе, рывком поднимается и, медленно пойдя ко мне, почти нежно касается щеки, большим пальцем очерчивая скулу. — По-моему, ты немного… — умолкает, прикусывая губу в напускной задумчивости, — опечален?.. Перехватываю запястье, отталкиваю Бесмира, изворачиваюсь, заламываю руку, одним толчком, крутанув, впечатываю мордой в стену и, упершись коленом в поясницу, выдыхаю над ухом: — Опечален? — губы растягиваются в недоброй усмешке, но голос тихий, ровный и почти вкрадчивый. — Да я до опизденения зол, бля! Бес молчит, не пытается высвободиться, только вздрагивает как-то странно, и до меня не сразу доходит, что он беззвучно, абсолютно нагло ржет. Я это понимаю, только когда смех, постепенно набирая громкость, начинает греметь над спальней. Светлые волосы щекочут нос, пахнут шампунем, немного — сигаретным дымом, и оказываются еще влажными. Логическая цепочка выстраивается в уме за секунды, а глаза застит красной пеленой от с трудом сдерживаемой злости. Рывком разворачиваю ничуть не сопротивляющегося Бесмира, нехило прикладывая лопатками о кирпичную кладку. Перехватываю за запястья, прижимая руки к стене над головой, и, шагнув ближе, вжимаюсь в него, оказываясь вплотную. Он тяжело дышит, улыбается, и смотрит в глаза совсем ошалело. — Продумал, — выдыхаю, понимая, что хочется ржать — едко, зло и припадочно. — Все просчитал, — но я не делаю этого, удерживая эмоции глубоко внутри. — Читаешь меня, как открытую книгу. Насквозь видишь. Знаешь все на три шага вперед, — Бес выдыхает и нервно облизывает обветренные пересохшие губы; я прижимаюсь еще теснее, коленом развожу его ноги и упираюсь бедром в пах. — Долго искал такого? — Я же угадал? — улыбается этот белобрысый придурок, сверкая нечеловеческими глазами. — Он похож? — И чего ты добивался? — пульс стучит в висках, шум крови отзывается гулом в ушах. — Этого? — сгребаю темную ткань, сминая под пальцами, и рывком распахиваю рубашку Бесмира. Пуговицы со звоном разлетаются по паркету. Я сильнее надавливаю бедром на пах, упираюсь ладонями в стену, подаюсь ближе, и приглушенный выдох тонет в коротком злом поцелуе. — Кай… — шепчет Бес в губы, стоит только немного отстраниться, скользит ладонью под ткань моего свитера и принимается подушечками пальцев выводить какие-то странные узоры на пояснице. — Упертый, — прикусываю нижнюю губу, быстро, яростно целую его в уголок рта, кончиком носа веду линию по щеке, и чувствую, как злость постепенно начинает стихать. — Наглый, — слизываю каплю крови и оставляю поцелуй на подбородке. — Взбалмошный, — под кадыком. — Своенравный, — над ключицей. — Дурноватый, — это просто россыпь каких-то хаотичных поцелуев-укусов, и с каждым мне становится легче дышать, а красная пелена перед глазами почти тает. — Как же раздражаешь… Ты всегда получаешь то, чего хочешь? — Ты хоть сам понял, когда втрескался по уши? — хрипло смеется он, запускает пальцы в волосы на затылке и, притянув ближе, прижимается лбом к моему лбу. — Нет, — честно признаюсь на выдохе и просто целую его. Бес не пытается перехватить инициативу, только с готовностью отвечает, ерошит мне волосы, кажется неестественно покорным, и я в какой-то момент понимаю, что больше не хочу сжимать его до хруста костей, не хочу оставлять на коже засосы, кусать до крови и причинять боль. Не хочу, потому что вся злость с раздражением сходит на нет, оставляя после себя что-то непонятное, не поддающееся классификации. Поцелуй получается до странного нежным, но, тем не менее, таким опьяняющим, что, отстранившись, я какое-то время не могу сфокусировать взгляд. — Идем, — за руку тяну Беса к кровати и, легко опрокинув на лопатки, упираясь коленом в простыню меж разведенных ног, нависаю сверху. — Ты у меня сейчас получишь все, и даже больше. Жарить буду, пока не начнешь умолять. — Уже страшно, — смеется он, смяв в горсти ткань свитера, притягивает меня ближе, но я, извернувшись, выскальзываю из наэлектризовавшейся трещащей тряпки. — Иди сюда, — отшвырнув шмотку на пол, тянется за мной, стоит немного выпрямиться, устраиваясь поверх его бедер, и садится на постели, больше не придавленный моим весом, так что мы оказываемся лицом к лицу. — Расслабься, — шепчу на грани слышимости, грудью прижимаясь к груди, и чувствуя, как заполошно бьется его сердце. — Я не сделаю того, что тебе не понравится, — скользнув ладонями под ворот, оглаживаю плечи и руки, подушечками пальцев ощущая каждый шрам, каждый неровный рубец на гладкой коже, Бесмир выдыхает тихо, а рубашка с шорохом оседает на простыню. — Че ты уламываешь меня, как целку, — морщится он, отводя взгляд, смущаясь, но не краснея, и я ничего не могу поделать с собой — улыбаюсь, утягивая его в очередной долгий, глубокий и такой умопомрачительно нежный поцелуй, что все плывет перед глазами, когда, отлипнув друг от друга, мы стараемся выровнять сбитое дыхание. С нажимом оглаживаю плечи, скольжу ладонями по груди, кончиками пальцев пересчитываю ребра и легко опрокидываю Бесмира на спину. Он поддается охотно, без видимых усилий над собой, с удовольствием позволяя вести, и я тащусь. Кайфую от того, что такой сильный, независимый Бес становится настолько покладистым в моих руках. Склоняюсь над ним, чувствуя, что джинсы начинают жать все сильнее, пахом проезжаюсь по его паху, притираюсь, присматриваясь к сетке светлых шрамов на загорелой коже, и не могу отказать себе в удовольствии очертить их подушечками пальцев, повторить путь языком, зацеловать все рваные рубцы и неровные росчерки. Бес только дышит шумно и часто, запустив пальцы в волосы на затылке, притягивает меня ближе и нетерпеливо елозит по простыне, сминая шуршащую ткань. Заводясь от этих хриплых выдохов, от нетерпения, угадывающегося в каждом движении, я спускаюсь все ниже, очерчивая кубики пресса, оглаживая бока, зацеловывая шрамы и оставляя цепочку засосов на упругом подтянутом животе. Возбуждение разливается по телу, стекая к паху волнами, мысли начинают приятно путаться, поочередно вылетая из головы, и к моменту, когда добираюсь до пряжки ремня, на задворках сознания, четко оформившейся и различимой, остается только одна: «Я хочу слышать, как Бесмир стонет, как просит охрипшим, срывающимся голосом; видеть, как светлые голубые глаза темнеют, затянутые плотной поволокой острого, почти болезненного желания». Хочется до мелочей запомнить его таким… Другим. Запечатлеть непривычный образ в памяти, оставив следом от раскаленного клейма, который никогда не сотрется. Коленями скользнув по простыням, вынуждаю раздвинуть ноги шире, с нажимом оглаживаю бедра с внутренней стороны, накрываю стояк ладонью поверх ткани, добиваюсь от Беса нетерпеливого шумного выдоха, звякаю пряжкой ремня и расстегиваю джинсы. Удобнее устраиваюсь меж разведенных ног, облизываюсь быстрым движением, склоняюсь ниже и, оттянув ткань плавок, жарко выдыхаю на головку. — Кай, — Бесмир возится на простынях, приподнимается, опираясь на локти, и голос его звучит так, что ебануться можно. Поддавшись желанию увидеть выражение лица, вскинув голову, совершаю самую дурацкую ошибку. Наши взгляды пересекаются, я смотрю в эти полупьяные лазурные омуты, и понимаю, что тону. Напряжение звенит внутри туго натянутой струной. В башке у меня что-то гулко щелкает, как предохранитель, и последняя мысль с шорохом вылетает прочь, оставляя после себя потрясающую, глубокую и темную пустоту. Подхватываю Бесмира под колени, рывком притягиваю ближе, сдираю джинсы, с плавками и ботинками отшвыриваю куда-то в дальний угол, стягивая светлые носки, бросаю через плечо, не глядя. И, только когда он, ошарашено выдыхая, совершенно голый раскидывается на простынях и смотрит на меня шальным, нечитаемым взглядом, я чувствую что-то сродни моральному удовлетворению, разливающемуся где-то глубоко внутри. Выдыхаю, за бедра притягиваю Беса ближе, склоняюсь и, кончиком языка влажно скользнув от основания по всей длине, губами обхватываю головку. Посасываю, облизываю, слушая короткие шумные выдохи и, добившись приглушенного хриплого стона, насколько получается, забираю член в рот. Бесмир скребет по простыням короткими ногтями, шепчет что-то на кошмарной смеси языков, прячет лицо в сгибе локтя и, безуспешно стараясь сдерживаться, так восхитительно стонет, что это отзывается звоном в яйцах, а джинсы начинают невыносимо давить, и приходится расстегнуть их. Выпускаю член изо рта, влажной горячей головкой мазнув по губам, смыкаю кольцо пальцев у основания и, свободной рукой подхватив Беса под колено, зацеловываю внутреннюю сторону бедра, оставляя пятна засосов, позволяя немного перевести дух. Когда он начинает дышать ровнее и тише, рывком вынуждаю перевернуться, неприятно проехавшись чувствительной головкой по смятой простыне, перехватываю поперек груди, притягиваю к себе, прижимая, заставляя встать на колени и, прикусив кожу у основания шеи, шепчу на ухо, не узнавая собственного голоса: — Ну, и где смазка? Ты же просчитал все. Или захотелось экстрима? — Экстрима мне и так хватает, — он смеется хрипло и тихо, прижимается влажной спиной к груди, заводя руку назад, за шею притягивает меня ближе, охуительно изгибаясь, и старается дышать ровнее, пока я, поддавшись, склоняюсь, зацеловывая шрамы на его правом плече. — В ванной забыл. Пойдешь? — лыбится, кажется, лукаво, и отирается плавным звериным движением так, что у меня на миг в глазах темнеет. Ничего не отвечаю, поднимаюсь, шурша простыней и, в рекордные сроки сгоняв до ванной, возвращаясь обратно, обнаруживаю Беса на прежнем месте, почти в той позе, в которой оставлял. Швыряю тюбик на простыню, стягиваю сапоги, скидываю джинсы, с поразительной скоростью раздеваюсь догола и, выдохнув, как перед прыжком в воду, забираюсь на кровать. — Ты позволишь мне сделать все, что я захочу? — спрашиваю тихо, кончиком носа скольжу по влажной шее и утыкаюсь в светлые волосы на затылке. — В пределах разумного, — у Бесмира такой голос, что по телу пробегает приятная дрожь. Легко черчу кончиками пальцев полоски по шее, веду ладонью линию вниз по позвоночнику, оставляю поцелуй меж лопаток и, надавливая на поясницу, заставляю прогнуться, склонившись вперед, почти впечататься грудью в простыню. — Кай, — зовет он, неосознанно пытаясь выпрямиться, но я легонько надавливаю ладонью на позвоночник меж его лопаток, еле ощутимо поглаживая, без слов уговаривая остаться в такой непривычной, открытой и, наверное, смущающей позе. — Ш-ш-ш, — прикладываю палец к губам, устраиваюсь удобнее и, обхватив упругие ягодицы, склоняюсь вперед, быстро прочерчивая линию кончиком языка от яиц до копчика. — Какого?! — взвивается Бес, вздрагивая; я ловлю себя на мысли, что реакция забавляет, повторяю действия, очерчиваю по кругу, оглаживаю языком и сразу же ввинчиваюсь внутрь. — Кай, твою мать! — возмущенно выдыхает на грани стона. — Смазки нажраться решил? — он все-таки стонет сквозь зубы, и это как музыка, честное слово. — Совсем ебанулся?! — Как много ты трындишь, — говорю, отвлекаясь от своего занятия совсем ненадолго, щелкаю крышкой на тюбике и, склонившись снова, на этот раз к языку прибавляю палец. Внутри горячо, влажно, и так охуительно тесно, что я сдерживаюсь из последних сил, чтобы не послать все к чертовой матери и не выебать тихо постанывающего, тяжело дышащего Беса вот так просто, сходу. — Я остановлюсь, если ты захочешь, — выпрямившись, произношу, понимая, что больше себя пытаюсь убедить в этом, чем Бесмира и, огладив по кругу, медленно растягивая, проталкиваю внутрь еще один палец. — А можно там как-то быстрее, Кай? — Бес подается навстречу, изогнувшись, бросает взгляд через плечо, и в глазах его читается такая безумная гамма эмоций, что меня окатывает волной жара. — Поторопись, и трахни меня уже, или я сам тебя выебу. Он кажется мне чертовски милым — насколько вообще может быть милой двухметровая гора мышц — и охуительно сексуальным, когда вот так старается скрыть смущение, и я отпускаю себя. Позволяю сорваться, не думать, не анализировать больше, пусть ненадолго, пусть на время. Отстраняюсь, извлекаю пальцы с влажным хлюпающим звуком, перегибаюсь, подхватываю с пола ту самую алую атласную ленту, которой был перевязан мой «Подарок», пока не передумал, опрокидываю Беса на лопатки, перекинув ногу, устраиваюсь поверх его бедер, ловя на себе жутко непонимающий взгляд, и залипаю. Просто зависаю, потому что эти мутные голубые глаза, подернутые дымкой возбуждения, искусанные, покрасневшие и припухшие губы, прядки взъерошенных светлых волос, липнущие к влажной коже… Он черт-те что со мной творит, ничего, в общем-то, не делая! Фиксирую его руки над головой, перекидываю ленту через резное изголовье, протягиваю, переплетаю края, опутывая запястья, и ловко затягиваю. — Кай… — у Беса такая похабная, абсолютно блядская улыбка, что, от одного взгляда на нее, я чувствую, как сохнут губы, а воздух в комнате становится неестественно горячим для средины октября. — Что ж ты раньше не сказал о своих предпочтениях?.. — черт, я не могу спокойно смотреть на него такого! Выдержка? Терпение? Да ну к черту все! — Это распространяется только на тебя, — произношу глухо, сгребаю вторую подушку, подпихиваю ему под поясницу, от щедрот наливаю смазки на ладонь, скользнув по члену, прижимаюсь вплотную, шепчу: — дыши, — и, потершись головкой о горячую скользкую кожу, медленно проникаю внутрь, придерживая Беса под колени. Он морщится, кусает губы, жмурится, дышит хрипло, совсем загнанно, и мне приходится замереть, упираясь ладонями в простыню, позволяя ему привыкнуть. А у самого рябь перед глазами, и сердцебиение гулом в висках, и крышу сносит от этой охуенной жаркой тесноты, и капли пота, проступая на висках, катятся вниз, срываясь и разбиваясь о чужую кожу. Запрокинув голову, Бесмир делает три глубоких вдоха, распахивает глаза, по-блядски ухмыляясь, сам подается навстречу, и остатки моего самоконтроля летят ко всем чертям. Насколько это возможно, поначалу честно стараюсь сдерживаться, но после первых нескольких движений становится ясной, что все без толку. Бес оказывается настолько восхитительно отзывчивым и выглядит так изумительно, пытаясь сдерживаться, что мне напрочь сносит крышу. Я срываюсь на бешеный, абсолютно безумный ритм, с упоением слушая хриплые низкие стоны, уже не опасаясь причинить боль, потому что каждое мое движение встречают на полпути, и понимаю: оба мы так долго не продержимся. Скрипят прутья изголовья, трещит атласная ткань алой ленты, и Бесмир, легко разорвав ее, за шею притягивает меня ближе. Вгрызается под ключицу так, что звезды перед глазами рассыпаются, я чувствую, как легко под клыками расступается плоть, а волной знакомой эйфории накрывает, на миг вышибая воздух из легких. Ощущения сливаются, переплетаясь между собой, накладываясь друг на дружку. Шорох ткани, скрип кровати, мое тяжелое дыхание, чужие глухие стоны и влажные шлепки кожи о кожу обращаются неразборчивым гулом. Облизнув ладонь, обхватываю член Беса и стараюсь не сбиваться с ритма, теряясь в ощущениях, утопая в них и понимая, что уже совсем близко. Бесмир кончает первым, с рыком вгрызается в шею и потрясающе пульсирует, сжимая меня. Я догоняю его в три движения, не слыша собственного стона, не чувствуя боли в прокушенной шее и не ощущая, как ручейки крови катятся по коже. Все сметает яркой белой вспышкой, оргазмом такой дурной силы, что на какое-то время я теряю способность видеть, слышать и соображать. Просто проваливаюсь в пустоту, в которую падать легко и приятно. Способность соображать возвращается крайне медленно, сладко ноют мышцы и слабость разливается по телу. Мы с Бесом долго лежим, остывая и восстанавливая дыхание. Простыни неприятно липнут к спине, и воздух почему-то совершенно не холодит разгоряченную кожу. Наша постель смахивает на поле боя. Бес отсутствующим взглядом смотрит в потолок, облизывая окровавленные припухшие губы, и непривычно молчит. — Скажи что-нибудь, ты же так любишь трепаться, — я не выдерживаю первым, поворачиваюсь к нему и утыкаюсь подбородком в плечо. — Мне нравится наблюдать, как ты звереешь, — хрипло сообщает он, улыбается, притягивает меня ближе и зализывает следы укусов. Я бездумно развязываю обрывки ленты на его запястьях, млею и молчу, подставляя покусанную шею. Постепенно способность мыслить четко и ясно возвращается, и это как ведро ледяной воды, вывернутое на голову. Я знал, что так будет, но не подозревал, что настолько неприятно. Высвобождаюсь из рук Бесмира, поворачиваясь к нему спиной, устраиваюсь на краю кровати, касаясь ступнями холодного пола, и, найдя сигареты в кармане валяющихся около тумбочки джинсов, прикуриваю только с четвертой попытки — руки все еще подрагивают. — Поговорим, Бес? — предлагаю с какой-то горькой усмешкой, внутренне надеясь, что он пошлет меня. Чуть ли не впервые в жизни мне хочется этой идиотской, ебаной откровенности, которой он так упорно добивается. Хочется выплеснуть, высказаться, и я знаю почему-то, твердо уверен, что Бес поймет. Поймет, даже если толком ничего не скажу, потому что… Это Бес. Все так просто, легко объясняется, потому что он видит меня насквозь. Читает, как открытую книгу, не прикладывая усилий, не чувствуя дискомфорта и понимая без слов. Мы с ним на одной волне, и мне почему-то не страшно. Это не пугает больше, как прежде. Не вызывает желания забежать от него на край света и дальше. Меня теперь это успокаивает. Быть может, я впервые за неполные тридцать лет осознанно ищу поддержки в ком-то, так глупо, не думая, позволяю себе подобную слабость, и надеюсь, очень надеюсь все-таки, что он оттолкнет. Не позволит мне того, что я позволил сам себе. — О, это что-то новенькое! — в его хрипловатом голосе слышна улыбка и что-то еще, такое странное, что-то, чему я не могу дать определения. — Ну, нет — так нет, — пожимаю плечами, затягиваясь. Позади шуршит простыня и тихо скрипит кровать. — Все, что угодно, прелесть моя, — Бес упирается подбородком мне в плечо. — Мои дети ушли, — говорю глухо, машинально приподнимая руку с зажатой меж пальцами сигаретой. — Как — ушли? — ошарашено вопрошает Бесмир, не двигаясь с места. — Как они могли уйти от федералов? От группы «Дельта», от… Кай? — Может, я все-таки не такой хреновый воспитатель, — хочется невесело рассмеяться, запрокидывая голову. — А Юки, он мой… Сын? Брат? Неважно уже давно. Я научил его, конечно, далеко не всему, что необходимо знать и уметь, но многому. — Если так, то прекрати жрать себе мозг, — голос Беса мягкий, приглушенный, ласковый и какой-то почти успокаивающий, с еле уловимой хрипотцой. — Он же твой ребенок. Он справится. Уйти от федералов — это самое сложное. Как ты понял вообще? — Я спросил его, ведет ли он себя как хорошая девочка, — улыбаюсь невесело, а Бесмир прыскает со смеху. — Прости. И что он ответил? — Он ответил: «Да, папа», — затягиваюсь и, стряхивая пепел в стакан с водой, стоящий на краю тумбочки, выдыхаю дым. — Это не Юки, — качает головой Бес, и тон его делается абсолютно серьезным. — Я тоже это понял сразу, — топлю окурок и откидываюсь лопатками на грудь Бесмира. — Шеридан хотела наебать — не получилось, — усмехается он, переплетая пальцы замком у меня на груди. — И что теперь с миссией? — Миссия продолжается, — твердо произношу я. — Мы это начали, значит, обязаны довести до конца. Пусть Шеридан верит, что я ведусь — ей так спокойнее, а мне спокойнее, когда она спокойна. — Это все, конечно, охуенно, но где мы будем искать детей? — тяжело выдыхает Бесмир, прижимаясь теснее. — Я не знаю, — несколько секунд бездумно смотрю в пространство перед собой, а после прикрываю глаза. — Хуйня, — с глубокой убежденностью заключает Бес. — Ты знаешь, конечно же. Просто не можешь не знать. Юки бы не подался в то место, о котором ты не знаешь. Он рассчитывает, что мы найдем их, в то время как не найдут федералы. Ты точно знаешь, где он. — Я просто не могу сообразить, — тяжело выдохнув, накрываю его руки своей ладонью, и продолжаю сидеть так, не открывая глаз. — Ты сообразишь, — в голосе Бесмира столько уверенности, что она каким-то образом передается даже мне. — Не можешь не сообразить. Никто не знает Юки лучше, чем ты. Мы найдем детвору. — Если с ними что-то произошло… — начинаю холодно. — С ними все в порядке, — спешит убедить Бес, пока я еще не рисую в воображении картины кровавой расправы. — Они же твои дети, помнишь? — улыбается он. — Они справятся.