Улыбка Фортуны

Ночная трасса практически идеально пуста. Только редкие фуры, проносясь мимо, ревом двигателей и светом фар ненадолго разрушают это умиротворение. Бес мирно спит на переднем пассажирском, свернувшись в совершенно немыслимой позе. Из колонок тихо льется старый джаз, а я веду машину, и периодически ловлю себя на мысли, что от однообразия пейзажа хочется спать. Придорожные забегаловки и видавшие виды мотели мигают неоновыми вывесками, зазывая немногочисленных ночных посетителей. Ветер свистит за окнами, таская по асфальту полусухую желтую листву, вынуждает елки и березы по обе стороны от дороги клониться к северу и, кажется, пытается пробраться в салон. Бросаю взгляд на экран пиликающего навигатора и, осмотревшись, сворачиваю к ближайшему мотелю. Мы пересекли черту, въехали в Барнаул. На часах половина четвертого утра. Девчонка-администраторша почти спит за стойкой, уткнувшись носом в планшет и силясь читать «Людей-Х». Пока она оформляет все, вносит данные, и даже не смотрит на сканер, я успеваю понять, что интереса для нее не представляю никакого. Получаю магнитный ключ и глухой хмык на пожелание спокойной ночи, разворачиваюсь и ухожу. Сначала забираю сумки из машины, после пытаюсь расшугать Бесмира, который просыпается только с пятой моей попытки, отвечает что-то невнятное и сонно плетется в указанном направлении. У меня в голове все само собой встает на нужные места, цепочка построилась еще между полуночью и тремя часами на пустой трассе, и теперь, уходя к автомату за кофе, я точно знаю, что буду делать дальше, как, и в какой последовательности. Вернувшись с двумя бумажными стаканами, обнаруживаю сумки там, где бросил, то есть на полу. Включаю свет, обшариваю номер, но ничего интересного, кроме дрыхнущего поперек кровати Беса, не нахожу, и только головой качаю, поражаясь такому долбоебическому поведению. Это же надо быть полным дебилом, чтобы так отключиться, бросить дверь, и вообще… Если б я захотел, он был бы уже покойником — даже напрягаться не пришлось бы. Вот же смертник безмозглый. Стоит склониться над кроватью, как смертник безмозглый так оперативно прижимает дуло к моему виску, что хочется усмехнуться. — Ты ебанутый, Кир, — сонно бубнит он, запихивает оружие обратно под подушку и, перехватив меня за шею, тащит на кровать. — Адекватный не стал бы подписываться на всю эту хуйню, — невесело смеюсь, позволяя уложить себя на живот, и даже терпеливо сношу тот факт, что этот бугай абсолютно нагло укладывается поперек моей поясницы, слегка придавливая своим весом к матрацу. — Ты не хочешь в душ сходить? — предлагаю негромко, стараясь ненавязчиво выбраться из-под стокилограммовой туши; он только головой качает, кажется, изворачивается и удобно устраивает голову на моей заднице. — Да слезь уже, бешеный центнер! — не выдерживаю, все-таки спихиваю его и ухожу в душ сам. Бесмир бухтит что-то недовольно, зарывается в покрывало и продолжает дрыхнуть так, словно и не просыпался. Остригаю отросшие волосы, бреюсь, принимаю душ, параллельно стараясь упорядочить мысли, и, вернувшись в комнату, чувствую себя человеком. Оттаскиваю наши шмотки в прачечную, загружаю в машинку и, пока она жужжит, очищая одежду от пыли, успеваю довести свой план практически до совершенства. Беса бужу в семь ноль пять. — Подъем, солнце встало, — луплю носком тяжелого сапога по деревянному каркасу кровати, и Бесмир садится рывком, непонимающе глядя на меня. — Много дел, — объясняю коротко, сунув ему в руки стакан кофе и прикуренную сигарету. — У тебя двадцать минут на то, чтобы привести себя в божеский вид. После я сгребу тебя в том состоянии, в котором найду, проведу короткий инструктаж, и мы выедем. Времени не так много. Шевели жопой. — Ты подстригся? — сонно щурится он, затягиваясь. — Мне иногда хочется вышибить тебе мозги, — качая головой, ухожу к столу у окна. — Но иногда тебе просто меня хочется, — по-блядски усмехаясь, подмигивает он, проходя мимо и, сунув мне в руки стакан, успевает скрыться за дверью ванной до того, как я нахожусь, что ответить. — Завтрак, — сообщаю я, шурша бумажным пакетом из соседней забегаловки, когда мокрый после душа, потрясающе соблазнительный Бес, обмотав полотенце вокруг бедер, все же выползает в комнату. — О, хавка! — он радуется как ребенок, сразу же заглядывает в пакет и, выудив оттуда бургер, вгрызается с довольной рожей. — Ветер, когда мы уже пожрем нормально, а? — прожевав, интересуется, плюхаясь на стул напротив меня. — Сначала инструктаж, — только отмахиваюсь, прикуривая, и, скользнув по экрану коммуникатора, разворачиваю нужную голограмму. — Алексей Калинин — специалист в области нейрохирургии, работает в местном медицинском центре уже три года. Школу закончил с медалью, университет с отличием. Тридцать лет, не женат, детей нет, живет один в загородном доме, — разворачиваю голограмму с планировкой, и Бесмир присвистывает. — А не великоват ли домик для него одного? — В самый раз, — отзываюсь я. — Кухарка приходит каждый день, работает с шести до шести. Горничная тоже появляется трижды в неделю, проводит в доме четыре часа и убирается восвояси. — А что с графиком этого Калинина? — хмурится Бес. — Стабильного графика нет, — затягиваясь, откидываюсь на спинку стула. — Вообще, он до шести работает, но, насколько мне известно, в больнице может и любит задерживаться. Чтобы знать, когда он домой пожалует, за ним нужно понаблюдать. — Лады, — кивает Бесмир, отпивая со своего стакана и стряхивая пепел в один из трех таких же, ранее опустошенных мной. — Мамы, папы, тети, дяди, друзья? Любовницы, любовники, домашние животные? У него должно быть какое-то слабое место. Что-то, на что можно надавить. Всегда есть что-то, на что можно надавить, — криво усмехается он. — Родители погибли во время войны, — говорю глухо, легким прикосновением прокручивая досье. — Его воспитал казенный дом. Почти как меня. — Приют для одаренных детишек? — скептически изгибает бровь Бесмир. — Он должен был там хоть с кем-то подружиться, и, если это так, — выдыхает, качая головой. — Не мне тебе рассказывать, Кай, что такая дружба на всю жизнь. Что там у него с друзьями? — Он на работе почти живет, если верить предоставленной информации, — выдохнув, ерошу волосы, пытаясь отогнать мерзкое наваждение; я чувствую странное сходство, что-то сродни симпатии к этому Алексею — вопиющий непрофессионализм, хуже некуда. — Любовников и любовниц тоже нет. — Интерны есть? — Бес хмыкает, вытирает губы салфеткой и откидывается на спинку стула; я только киваю, стараясь не смотреть, как капля воды, стекая с мокрых волос, пересекая ключицу, чертит линию вниз по загорелой груди. — Значит, с кем-то из них у него роман, — заключает Бесмир ровно. — Будем действовать твоим методом, или лучше все-таки мой? — он говорит что-то еще, но я залипаю. — Кай?.. — потрахаться на задании — это была самая хреновая, из всех возможных идей, и не то чтобы я не понимал этого раньше, но сейчас осознание особо чувствительно прикладывает по затылку. — Ветер! — рявкает Бес, и я вздрагиваю. — Да. Нет. Что ты говорил? — бля. — Куда ты смотришь? — склоняет голову набок он. — Эм-м… — глубокомысленно изрекаю я, понимая, что это просто пиздец. — Кай, я говорил, что тебе надо отдохнуть, — говорит Бесмир негромко, подаваясь вперед и опираясь на столешницу. — И, если что-то не так, скажи мне об этом сразу. Ты не хочешь ехать к Калинину, да? Видишь в нем себя? — Катись к дьяволу, — морщусь я. — Где ты только херни этой набрался?.. Никого я в нем не вижу, кроме цели. У нас нет времени наблюдать за ним, искать того, с кем он там ебется по ординаторским, и изощренно играть на чувствах. Твой метод будет самым подходящим в данной ситуации. Но мы внесем некоторые корректировки. — Ты не хочешь убивать его, — щурится Бесмир, криво усмехаясь. — Что значит — не хочу? — скептически изогнув бровь, смотрю на него с вызовом. — Ты сейчас что, усомнился в моей компетентности? — Нет, я не это имел в виду, прелесть моя, — примирительно поднимает руки он. — Слушай внимательно, Бес, — со скрипом отодвинув стул, поднимаюсь на ноги, упираясь ладонями в столешницу. — Слушай и запоминай, ибо то, что ты сейчас услышишь — это настоящий я, который мало похож на тот образ, что ты создал себе в подсознании. И первое, что тебе стоит знать: я очень не люблю повторять, потому вникай. Мне по хую, кто объект. Я не провожу параллели, не пытаюсь проникнуться, не сочувствую им и не испытываю вообще никаких эмоций в такие моменты. Испытывал бы — уже б ебанулся. Если цель надо устранить — я сделаю это. Без жалости, без тоски и без сочувствия. Надо допросить — допрошу, не терзаясь совестью при выборе методов. Я всегда получаю то, чего хочу, так или иначе, потому что цель оправдывает средства — без вариантов. Я не тот очаровательный ангелочек с хрупкой психикой и тонкой душевной организацией, которого ты так стремишься разглядеть во мне. Я убийца. И это уже не вопрос желания. Это работа, от чистоты выполнения которой зависят и наши с тобой жизни. Тебе, скорее всего, не нравится слышать подобное, но так все и обстоит. Ты можешь принять это, как мужик, или дальше тешить себя фантазиями на мой счет, но истина оттого не изменится. Твой напарник — на самом деле жестокий отмороженный мудак, который с ледяным равнодушием устранит любое препятствие, отделяющее его от цели. За сим у меня все, — снимаю коммуникатор и прижимаю к центру столешницы. — Осмысляй, а я в койку, — круто разворачиваюсь, на ходу скидываю рубашку и направляюсь к кровати, а у самого, кажется, так перед глазами и остается выражение лица Бесмира, и взгляд этот — странный, не поддающийся никакой классификации. — Через три часа разбудишь, наведаемся к Калинину на работу. — Ранил, — глухо констатирует Бес, присаживаясь на край кровати, стоит мне только забраться под одеяло. — Мимо, — морщусь, прикрывая глаза. — Нет никакого желания играть в морской бой. Я трепетно оберегал твой сон, теперь верни долг. Иди изучать информацию. — А почему это ты командуешь? — в голосе Бесмира сквозит плохо скрытое ехидство. — Ты хочешь командовать? — приоткрыв один глаз, кошусь на него с усмешкой. — Валяй. Изучай данные, составляй план, бери на себя ответственность за успех операции. Облажаешься — я подчищу за тобой, но после сам и мозги тебе вышибу. Ну как, все еще хочешь командовать? — Ты был ведущим в вашей двойке, — усмехается Бес криво. — Вопросов больше нет. Спи. За Алексеем мы наблюдаем трое суток, и ничего особо странного не замечаем. Его прислуга вышколена и до тошноты пунктуальна, что не может не радовать. Кухарка с горничной приезжают постоянно в одно время, в одно время и уезжают. Глядя на невысокую стройную женщину в возрасте, я уже знаю, как мы с Бесом попадем в дом. Просто не вижу смысла изобретать велосипед, если все так просто и понятно. Калинин оказывается подтянутым седеющим брюнетом с яркими зелеными глазами за прямоугольными стеклами очков. Наблюдая за ним, я уже знаю, чем все закончится, как он умрет, и даже, что напишут в заключении. Он до отвращения аккуратный и ужасно пунктуальный, как, впрочем, и его прислуга. Дом удачно расположен на берегу реки, в отдалении от поселка. В лесной тишине отлично слышны звуки, и здесь совершенно нетрудно различить шум двигателя даже издалека. Камер наблюдения хватает как на территории двора, так и в самом доме, но, при известном умении, отключить систему видеонаблюдения не так сложно. Гораздо сложнее за свободный час между уходом кухарки и приездом Алексея, успеть провернуть задуманное, но и это получается, в общем-то, без особых усилий. За картой-ключом идет Бес, потому что его внешность не столь запоминающаяся, как моя. Все просто и в соответствии с планом. Так как кухарка приходит и уходит сама, ключ у нее всегда с собой. Бесмир просто сталкивается с женщиной на людной улице, и, пока извиняется да расшаркивается, успевает вытащить карту абсолютно незаметно. Я наблюдаю все это из кафе на углу, и не могу не наслаждаться тем, как быстро и уверенно он действует. За сорок минут мы умудряемся обернуться, вырубить систему видеонаблюдения и, проникнув в дом, изнутри отключить систему безопасности. Устраиваемся в спальне Калинина и принимаемся ждать. В начале девятого хозяин возвращается, ставит машину в гараж, и через пару минут дверь внизу щелкает замками, а следом и свет зажигается на первом этаже. Я спокойно сижу на краю тумбочки, отсутствующим взглядом смотрю во тьму и мысленно считаю. Не думаю ни о чем, когда дверь с шипением открывается, пропуская в спальню Калинина, уже успевшего скинуть пиджак, и попутно ослабляющего галстук. Чтобы обездвижить шокированного и дезориентированного Алексея, я трачу примерно полминуты, а может, меньше. Легко роняю его на ковер подсечкой, вынуждаю перевернуться, и, пока Бес удерживает руки, устраиваюсь на груди доктора, упираясь коленями в пол. Взгляд у Калинина затравленный и погасший — как у человека, понимающего, что смерть дышит ему в затылок. Очки перекошены, лицо бледное, и дыхание затруднено, что неудивительно, при моем-то весе. Я не хочу смотреть в эти перепуганные глаза, не хочу осознавать, и потому заставляю себя отключить, блокировать все это дерьмо, лишь бы ничего не чувствовать. Убивать легко. Надо только забыть обо всех человеческих чувствах. Я и забываю. Отключаю — словно рубильником щелкаю — и нет ничего больше. — Вы кто? — с трудом выдавливает Калинин, наконец, заставляя меня переключиться. — Что вам надо от меня? — Вопросы здесь задаю я, — сообщаю абсолютно ровно, спокойно, и легко надавливаю на его шею, но Алексей болезненно морщится, пытаясь хватать ртом воздух. — И, пожалуй, начну прямо сейчас. Игорь Смирнов связывался с тобой по поводу одного особенного пациента. Ты согласился помочь. Этот пациент уже был у тебя? — Я не понимаю, о чем Вы говорите, — задыхается Калинин. — Мы сейчас разъясним, — обещаю я, медленно снимая его очки, и Алексей рефлекторно жмурится. — Черепно-мозговая, — говорю, надавливая на его глаза, и Калинина дугой выгибает на ковре. — Японец, лет двадцать пять-тридцать, — продолжаю спокойно, пока он шипит, стиснув зубы. — Метр шестьдесят восемь, темные волосы, яркие голубые глаза, шрам от ожога на левом плече. Теперь понимаешь? — спрашиваю, меняя позу и стараясь устроиться удобнее. — Или скажешь, что забыл? Освежить память? Ты только попроси — я мигом, — сжимаю шею так, что Калинин снова начинает биться подо мной, панически дергаясь, и в эту же секунду ловлю на себе взгляд Беса. «Хорош, Мельхиор! Ты же грохнешь его!» Ему не надо говорить, чтобы я слышал. Разжимаю пальцы и, пока Алексей кашляет, жадно хватая воздух, нахожу надфиль во внутреннем кармане куртки. Жду с полсекунды, после выдыхаю и интересуюсь скучающе: — Вспомнил? — Да, — хрипит Калинин, бледнея лицом еще больше, хотя, казалось бы, больше некуда. — Как давно он приезжал? — Три недели назад, — Алексей разумно решает не усложнять все. — Цель визита? — спрашиваю ровно, глядя ему в глаза. — Это врачебная тайна, — сипло говорит он, с трудом сглатывая. — У тебя красивые руки, Леша, — замечаю, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в отвратительной улыбке, а Калинин вздрагивает. — Пальцы длинные, как у пианиста. Жаль будет ломать их. Это поставит крест на твоей карьере, и что тебе будет тогда до медицинской этики? — Вы не можете, — мотает головой он, растрепывая волосы. — Проверим? — предлагаю я, бросая взгляд на Бесмира, и через секунду Алексей с воем выгибается на полу. — Попробуем еще раз? — предлагаю, подождав немного и позволив ему отдышаться, насколько это возможно. — Цель визита? — Диагностика и медицинское заключение, — с трудом выдавливает из себя Калинин. — Я должен был написать заключение. — Хорошо, — киваю я. — Заключение ты написал, и к кому дальше направил пациента? — Леша молчит, и только смотрит затравленно. — Как же я все это ненавижу, — качаю головой, прокручивая надфиль в пальцах. — Зубы у тебя тоже красивые, — хмыкаю, подаюсь вперед и, хорошенько прижав, вынуждаю его разомкнуть челюсти, открыв рот. — Дай-ка рассмотреть получше. После того, как надфиль касается его зубов, Калинин сдается очень быстро. И минуты, наверное, не проходит. — Я направил его в Магнитогорск, — тяжело дыша, спешно начинает Алексей; пот градом катится по его вискам. — В Магнитогорск, к одному хорошему хирургу. — Имя? — мой голос звучит, кажется, чересчур громко в образовавшейся тишине. — Станислав Осипов, — обреченно выдыхает Калинин, закрывая глаза. — Ты быстро умрешь, — обещаю я и встаю. Бес, крутанув Калинина, легко сворачивает ему шею, так быстро, что Алексей и понять ничего не успевает. Я морщусь, шумно выдыхаю и смотрю на время. — Шевелимся, — бросаю коротко, натягиваю перчатки, и мы принимаемся за дело. Пока я ищу виски, приношу все необходимое и в нужном месте разливаю по полу, Бесмир успевает разобрать электронный замок и подпортить микросхему. Мы укладываем тело Калинина в правильную позу, пристраиваем руки и голову в дверном проеме, убеждаемся, что прибрали за собой, и уходим. Переступая через труп, я впечатываю локоть в электронный замок снаружи комнаты, и заклинившая дверь с хрустом ломает кости. Кровь темными пятнами разбрызгивается по светлому полу. Бес молчит, пока идем к машине, молчит в салоне, и когда мы покидаем Барнаул, он тоже молчит. Не задает привычно сто один идиотский вопрос, не пошлит, не пытается разрядить атмосферу — он молчит, и молчание это тяжелое. Выезжая за черту города и негромко включая музыку, я ловлю себя на мысли, что хочется вымыться. Забраться под душ и жесткой мочалкой с нажимом пройтись по всему телу. Вымыться с мылом, шампунем и отбеливателем. Давно такого не было. Вот уже лет десять. В три часа ночи останавливаю машину на пустой трассе где-то меж лесов, выбираюсь наружу и, прислонившись к капоту, закуриваю. Мокрый снег ложится на землю, укутывает щетинящиеся замерзшими иголками елки в белый саван, мерзко липнет к лобовому стеклу и медленно кружится в воздухе, гонимый северным ветром. — Кир, ты чего? — Бес выбирается следом и, подойдя почти неслышно, легонько сжимает мое плечо через ткань куртки. — Не надо было втягивать тебя во все это, — глухо произношу, бездумно глядя в темноту впереди. — Просто не надо было. — Надо было позволить мне сдохнуть в газовой камере? — скептически хмыкает над ухом он. — Хорош, Ветер, возвращайся в машину. Я поведу. — Давай поговорим, — предлагаю я с горькой усмешкой, выключая радио, когда автомобиль срывается с места. — Кай? — Бесмир настораживается, а мне легкие сжимает — так ржать хочется. Дурным, хриплым смехом на грани истерики. — Ты никогда не просыпаешься ночью от ощущения, что покрыт ею? — вместо этого спрашиваю быстро, пока не успел включить заднюю передачу. — Ты о чем? — он не хмурится, только голос выдает недоумение. — Я о крови, — пожимаю плечами, на миг прикрываю глаза и, откинувшись на спинку сидения, крепче сжимаю сигарету в пальцах. — О мерзкой липкой подсыхающей корке, постепенно стягивающей кожу. — Нет, — Бес качает головой, еле заметно усмехаясь, так, что в голубоватом свете приборной панели это едва различимо. — Я просыпаюсь, потому что взлетаю — мозги по траве, потроха по деревьям — и вижу все это будто со стороны. Подскакиваю, и долго сижу, силясь собрать мысли в кучу. Вспомнить, где я. Но такого уже давно не было. Чуть больше шести месяцев. У каждого свои кошмары. — Знаешь, во времена учебы в академии, со мной происходили странные вещи, — говорю легко, словно не о себе вовсе, открываю окно, выбрасываю окурок и снова ненадолго прикрываю глаза. — Странные, ненормальные. Меня, наверное, исключили бы, если бы я с кем-то решил поговорить. Но я молчал. Только просыпался ночами, ни черта не соображая. И тогда Акира тащил меня в душ. Мыл, как ребенка. После удавалось уснуть спокойно. Мне не снилась кровь какое-то время. Потом оно само собой прошло. За несколько последних лет у меня с головой что-то случилось, наверное. Сейчас, как тогда, помыться хочется. — Ветер, — Бесмир отвлекается от созерцания пустой трассы и переводит взгляд на меня, — хочешь, пойдем в душ вместе? Ты только потерпи до какого-нибудь мотеля. — Само пройдет, — качаю головой я. — Просто вспомнилось. Ты первый, кто услышал от меня об этом.