Улыбка Фортуны

Где-то между Омском и Энском у нас накрывается машина. Ломается на пустой трассе меж лесов и бескрайних полей. Бес чертыхается, лупит ладонями по рулю и вылетает из салона со скоростью в зад ужаленного гепарда. — Ебаный пиздец! — орет он снаружи, открывая капот; я с абсолютно меланхоличным видом продолжаю изучать развернутую карту. — Я ебу и горько плачу! — горланит Бесмир во всю мощь немалых легких, нарезая полукруги возле капота, из-под которого валит пар. Сворачиваю карту, тяжело выдыхаю и выбираюсь на трассу. Не надо быть механиком, чтобы понимать: если выжимать из машины все, очень скоро она прикажет долго жить. Вот, собственно, и приказала. — Я, конечно, безмерно рад за тебя, — говорю, мысленно находясь совсем не здесь, — но, думаю, не стоит орать об этом во всеуслышание. — Да кто меня тут слышит?! — психует он, прикладывается сдуру ладонью обо что-то и, зашипев, отдергивает обожженную руку. — Здесь, сука, на триста километров ни души! А я в душе не ебу, что тут полетело! — Определился бы уже, — тяжело выдыхаю, расстегиваю куртку и, скинув, бросаю на водительское сидение, — а то непостоянный какой: то ебу, то не ебу… — Ты вот сейчас изгаляешься? — он высовывается из-под капота, зло щуря яркие голубые глаза. — Да? — Да, — согласно киваю, закуриваю и, закатывая рукава свитера, направляюсь к Бесу. — Отойди, — оттесняю его плечом и выдыхаю, зажав сигарету в уголке губ. — Мы тут надолго. Давай канистру с водой и ящик с инструментами. — Э-э?.. — похоже, Бесмир зависает — замирает, не шевелясь, и, кажется, не дыша. — Ты оглох там, что ли? — интересуюсь на всякий случай, полностью сосредотачиваясь на обнаружении причин проблемы. — Ты не перестаешь удивлять меня, Кай, — сообщает Бес с улыбкой в голосе. — Ага, — безразлично отзываюсь, выпрямляясь и встречаясь с ним взглядом. — Рот закрой и подай отвертку. Бес копается в багажнике около минуты, после звенит инструментами и, похлопав по плечу, вкладывает отвертку мне в протянутую ладонь, пока ковыряюсь под капотом и обжигаю руку. — Где ты этому научился? — хмыкает он позади; в свежем морозном воздухе быстро распространяется запах дыма его сигарет. — Я на гражданке механиком работал, — пожимаю плечами и выпрямляюсь. — Пусть остывает. Курим пока. — Где мы вообще? — Бесмир стряхивает пепел и осматривается по сторонам. — В жопе, — емко отвечаю, опираясь о крыло. — В глубокой, темной и непролазной жопе. — Кай… — он изгибает бровь, укоризненно качая головой. — Вот здесь, — я разворачиваю карту на коммуникаторе. — А здесь ближайший мотель, — увеличиваю голограмму легким касанием, запрашивая расстояние и вычисляя время пути. — А здесь конечная точка. Воодушевляет, да? — криво усмехаюсь, зажав сигарету в уголке губ. — Можем двое суток мудохать до мотеля, или подождать час, а за второй я все починю, и до темноты доберемся. — Какой ты все-таки… — качает головой Бесмир. — Пиздопротивный, — оперативно помогаю ему, чувствуя, как усмешка превращается в улыбку. — Я знаю. Спокойно терпеть меня всегда мог только Юки. Даже его брат временами начинал багроветь рожей, с трудом справляясь с желанием разбить мне ебло, — выбиваю тлеющий табак и машинально разбираю фильтр. — А вот малый всегда был рад мне, — говорю, мысленно находясь не здесь, совсем не здесь и не сейчас. — Дико радовался, когда я в выходные приезжал навестить его, и слушал всегда с интересом. Часто просил рассказать, где меня носило, — молчу пару секунд, глядя на серое низкое небо над замерзшими елками; от срывающегося снега и северного ветра покалывает кожу. — Он просил, а я не мог. Просто не мог рассказать ему про Боливию, Сингапур или Аляску. Да и не хотел, потому что такое детям не рассказывают, — слова срываются с губ сами собой — не подбираю их, не думаю почти. — Сказок я никаких не знал тогда. Как-то не до изучения было, а родители погибли, когда мне исполнилось шесть, и сказки рассказывать было некому, — молчу недолго, и, глядя на пустую трасс, вижу приютскую спальню малого. — Тогда, холодными зимними вечерами, сидя в его комнате, я сочинял на ходу. Только это не сказки были, а обещание. Я обещал, что когда-нибудь, когда он подрастет, а мне не придется больше пропадать, заберу его из приюта и увезу далеко-далеко — туда, где когда-то жили мы с родителями, — произношу спокойно, ровно и будто даже заторможено, не удивляясь уже собственной непроходимой тупости. — В Волгоград, — можно же было догадаться сразу, еще тогда, можно было сообразить. — Я это вспомнил, когда карту изучал, пока ты, матерясь, нарезал круги и боролся с желанием побиться головой об капот. — Почему только теперь? — Бес непонимающе изгибает бровь, недоуменно глядя на меня. — Не знаю, — пожимаю плечами я. — Наверное, моя память блокировала это, как и многое другое. Я бы, вероятно, даже не вспомнил, если бы не наткнулся на название на карте. А потом как накрыло. — И что мы будем делать теперь, Кай? — он шагает ко мне, и в ярких голубых глазах отражается что-то очень странное, чем-то напоминающее сомнения, но я хочу верить, что это просто свинцовые тучи, затянувшие небо. — Завершим миссию, — отвечаю настолько спокойно, насколько могу, а самого внутренне потряхивает, потряхивает уже минут двадцать, и с каждой секундой все сильнее. — Найдем Акиру, и подохнем вместе с ним, предварительно отправив Шеридан скачанные воспоминания. — А потом? — я не могу понять, что с Бесмиром, но голос у него, сама интонация такая, будто он-то как раз все понимает прекрасно. Гораздо лучше, чем я. — А потом будет видно, — говорю глухо, рефлекторно запуская пальцы в волосы на висках, словно это поможет мне хоть сколько-то успокоиться. — Я пока не знаю. Чуть ли не впервые в жизни я не знаю, — качаю головой, прикрывая глаза, и понимаю, что признаваться в этом не так тяжело, как казалось. — Ты думаешь, дети там? — Бес прекрасно знает, просто проверяет, и это раздражает меня, раздражает с каждым разом все сильнее. — Я думаю, что скоро свихнусь, если продолжу думать об этом, — честно признаюсь, ненадолго прикрыв глаза, потому что уже не чувствую в себе сил ни на какую язвительность. — Говори, Кирилл, — произносит Бесмир настолько понимающе, ласково и спокойно, как к ребенку малому обращается, и от этого не просто тошно делается — от этого окружающее пространство резко окрашивается алым. — Тебе это и нужно. — Что ты хочешь услышать, Бес? — способность язвить, ехидничать и обрастать колючками за секунду возвращается моментально. В голосе столько яда, что можно в аптеку сдавать. — То, что ты хочешь сказать, — а эта белобрысая зараза говорит тоном до отвращения понимающего и ласкового учителя начальных классов, общающегося с неразумным учеником, и это бесит. Снисхождение это бесит. Понимание бесит. Бесит это все, потому что… Да почему ты так уверен, что что-то знаешь про меня?! Одно накладывается на другое, цепляется друг за дружку, и, обращаясь в снежный ком, с дикой скоростью летит на и без того потрепанную психику. Некуда деваться. Пелена темнеет моментально, сразу же становясь багровой. Выдержка и терпение катятся к чертям, и я сдаюсь. Планка падает. — А я, может, не хочу! — рявкаю чужим голосом, и каким-то краем сознания успеваю понять, что уже не смогу остановиться. — Не хочу признавать, что от волнения вот-вот рехнусь, потому что они дети! — предохранители срывает, плотины сносит, слова срываются сами, и заткнуться теперь — уже никак. — Просто дети, блядь! Одни! Черт-те где! Я даже не знаю, живы ли они! Ты это хочешь услышать? — Бес спокойно сносит мой ор и язвительность, смотрит понимающе, и от этого я еще больше закипаю. — Хочешь посмотреть, как меня истерикой кроет? Да, у меня тоже может быть истерика! Второй раз за всю жизнь, ну да похуй! Ниже падать уже некуда! Все похуй! — гаркаю, наворачивая круг по пустой трассе, и понимаю, что меня трясет, просто колотит от накатившей ярости, от бессильной злобы на самого себя, от невозможности что-либо изменить прямо сейчас. — Вот только тебе тоже похуй! — и от этой навязчивой, идиотской идеи Беса меня тоже трясет — от его неуемного желания забраться под кожу, залезть в душу, в самые темные ее углы, и вытряхнуть на свет все скелеты из пыльных рассохшихся шкафов. — Тебе похуй, что я бы меньше всего хотел, чтобы ты видел мои слабости! Ты видишь, видишь все, и словно нарочно масла в огонь подливаешь! Хуйнуть соляры в пламя, и посмотреть, что будет — отличная тактика, блядь! — я ору так, что птицы с деревьев при дороге вспархивают, а он, сука, даже в лице не меняется. — Ты как будто специально ждешь, когда струны, натянувшись до предела, лопнут, и я, сорвавшись, начну говорить всякую хуйню, которая в башке крутится вот уже больше трех месяцев! Хочешь, чтобы я признал это? — меня просто колотит, и я понимаю, что вот-вот сорвусь на смех. — Так я признаю! — широко раскидываю руки, действительно начиная зло, хрипло ржать. — Признаю, что меня на клочки раздирает противоречиями, что я думаю о том дерьме, в котором мы увязли, двадцать четыре часа в сутки, что мне снится Акира, снится его жена, вкладывающая в ладонь револьвер с одной пулей, снятся дети, и, бля, лучше не знать, какие кошмары с ними связаны! Я признаю, что расслабился за эти годы, отвык, перестроился, и уже не могу, просто не могу стать прежним, даже если очень сильно захочу! — дыхание сбивается, голос хрипнет, и смешки постепенно сходят на нет, но колотит меня ощутимо. — Не могу, как раньше, выполнять, не думая, и единственное, что подталкивает вперед, заставляя держаться — осознание: я не ради себя это все делаю, потому не имею права сдаваться, — желание орать будто ветром сдувает, и на его место приходит такая усталость, что с трудом справляюсь с желанием плюхнуться задницей просто на холодный асфальт посреди дороги. — Если бы не дети и не ты, я бы уже опустил руки, прекратив бороться, — фраза срывается легко, на выдохе, и только теперь приходит осознание, что получается нормально вдохнуть, так, как не получалось уже очень давно. — Ты это хотел услышать? — голос хриплый, низкий и словно не мой, пальцы еле заметно подрагивают, а сознание топит усталостью. — Тебе стало легче? — спокойно, участливо и как-то до омерзения понимающе спрашивает Бес. — Хайдари Бесмир Джезим, катись к ебеням, — выплевываю, зная, что злюсь не на него — на себя. За то, что повелся, как пацан, за то, что поддался и сорвался так легко. — Хочешь, я обниму тебя? — спрашивает он и делает шаг ко мне, похоже, вовсе не нуждаясь в ответе. — Успокоительного еще накапать предложи! — я отшатываюсь рефлекторно. — Ух, бля, как же ты бесишь меня! — от ситуации этой идиотской, от дегенератских эмоциональных всплесков и этого чертового понимания в глазах Бесмира меня тянет блевать. — Так бесишь, что иногда кажется, я уже всеми фибрами души тебя ненавижу! — Хорошо, — Бес кивает, улыбаясь странной, теплой какой-то и даже довольной улыбкой. — Просто отлично. Проорись. Это тебе и нужно, — говорит, медленно, словно дрессировщик к взбешенному хищнику, приближаясь ко мне. — Дай выход эмоциям. Ты совсем еще пацан, которого заставили повзрослеть раньше срока. Всякий раз, когда пиздецки, до одури страшно, ты просто душишь этого ребенка, живущего в глубине подсознания. Отпусти себя хоть раз. Выплесни эмоции — станет легче, — он не спеша подбирается все ближе и ближе, а я понимаю, что все эмоции, разом сбившись в кучу, готовы вот-вот вырваться наружу. — Что ты делаешь? Отойди, блядь! — это так смахивает на панику, что смешно даже. — Еще шаг — и я сломаю тебе нос. — Ш-ш-ш, Кир, — Бес оказывается рядом так быстро, что я, к стыду собственному, просто не успеваю среагировать, отшатнуться или двинуть ему, и тут же попадаю в кольцо рук. — Во-первых, я потерплю. Во-вторых, объективно — я физически гораздо сильнее тебя, — он говорит крайне спокойно, совершенно без усилий удерживая меня и не позволяя вырваться. — Хорош брыкаться. — Ненавижу, — выдыхаю, устало опуская руки, и замираю, как робот, у которого вышел срок эксплуатации. — Как же я тебя ненавижу… — говорю очень тихо и безэмоционально. — Я тебя тоже, — кажется, Бесмир улыбается, медленно перебирая мои волосы на затылке. — Отпусти, — требую глухо, но выбрыкнуться не пытаюсь. — После того, как ты выровняешь дыхание и успокоишься, — отзывается он так тихо, что голос тонет в свисте ветра, и до отвращения ласково, с этой дебильной интонацией учителя начальной школы. — Ты за кого меня держишь? — снова завожусь с пол-оборота, отстраняюсь, насколько это возможно, и силюсь выпутаться из его рук. — За бабу? За несмышленого пацана? Пусти, блядь, пока я не свернул тебе шею! — Тихо, Ветер, — этот камикадзе прижимает к себе, и держит так, что мне не пошевелиться. — Ш-ш-ш, не бесись. Все хорошо. Дыши глубже, — в его руках тепло, знакомый запах приятно щекочет обоняние, и я, успокаиваясь, начинаю думать, что давно меня не кусали. — Дыши и слушай меня, — Бес отстраняется, ощутимо сжимая мои плечи и заглядывая в глаза. — Что бы там ни было, помни: я всегда рядом, надо будет — прикрою, надо будет — поддержу и, в любом случае, пойму. Мы завершим миссию. Все будет в порядке. Сделаем все, как положено. Уберем твоего Акиру. Если ты не хочешь этого делать, то с превеликим удовольствием это сделаю я. — Ты издеваешься? — раздражение мелькает яркой вспышкой, и тут же гаснет, не успевая разгореться. — Я последние три месяца… — Не перебивай, — просит Бесмир тихо, и я, глядя в его глаза, почему-то затыкаюсь, — дослушай. Мы разберемся со всем этим, а потом найдем детей. Да и детей… — он устало выдыхает, качая головой. — Кир, ты просто вспомни себя в их возрасте. Что делал ты, и каким был. Не надо недооценивать их. Да, Таги — это другое дело. Но Юки и Андрюха — уже давно не дети. Они смогли уйти от федеральных агентов. Почему ты считаешь, что теперь не сумеют позаботиться о себе? Они сильнее, чем кажутся, и умнее, чем ты думаешь. У них все в порядке, и скоро мы в этом убедимся. Надо только завершить миссию, сделать все чисто, и можно будет взяться за их поиски. Меня не окатывает ледяной водой от его слов, не приходит осознание, и в мозгах ничего не щелкает, но становится легче. Напряжение просто стекает, растворяясь само собой, и гранитная плита прекращает давить на грудную клетку. — Довольно, — говорю тихо, несильно сжимая его запястья. — Отпусти. Я остыл. — Уверен? — скептически хмыкает Бесмир. — Да, — киваю я, и он разжимает пальцы. — Прости за это, — неопределенно жестикулирую, болезненно морщась. — Пиздец какой-то… — Все нормально, — спешит заверить Бес, улыбаясь и склоняя голову набок. И я не могу спокойно смотреть ему в глаза. Просто не могу, потому что тошно от такой своей выходки, от того, что он так легко играет на моих нервах, и всегда добивается желаемого. Я сбегаю ковыряться под капотом. Позорно засовываю туда башку, как страус — в песок, и только изредка подаю голос, требуя какой-то инструмент и не разгибаясь. До мотеля мы добираемся поздно и в полном молчании. Пацан-администратор смотрит сонно, пока вносит данные, и всем видом своим показывает, как благодарен за визит в этот самый момент. — Две кровати? — хмыкает Бесмир, окидывая комнату взглядом, пока я проверяю замки и заглядываю в вентиляцию. Вздрагиваю от его голоса, как от выстрела, но все же отзываюсь: — Других не было. — Да что ты? — Бес ехидничает так, словно у меня учился, бросает сумку на пол и с каменной рожей сдвигает кровати. — Вот как? — выдыхаю с усмешкой, спрыгивая с журнального столика, на который забрался, дабы проверить вентиляцию. — Вот так, — кивает Бесмир, скрещивая руки на груди. — Я решил проблему, — и лыбится, сука. — Хорош нервировать меня, — глухо произношу я, непроизвольно копируя его позу. — Хорош отгораживаться от меня, — а он копирует мой тон. — Ничего такого не произошло. Хватит уже смущаться и пытаться забежать от меня подальше. У тебя все равно ничего не получится. — Я не умею смущаться, — произношу, подойдя к нему и замерши на расстоянии вдоха. — Но злиться могу очень долго. — Расскажи еще, — усмехается он. — С тобой бесполезно говорить, — качаю головой, уходя в сторону белой неприметной двери. — Я в ванную. — Хватит сбегать от меня, Ветер! — орет он вслед, но я уже не слушаю. Бес приходит через пятнадцать минут, когда я уже сижу в воде, устраивается на полу, опираясь о бортик ванны, протягивает мне притащенный пакет и говорит глухо: — Спирт и черный шоколад — все почти так, как ты любишь. Не нашел здесь нормальной водки, и решил, что сойдет. — Это что? — хмыкаю, возвращая ему принесенное. — Такая неуклюжая попытка помириться? — А мы разве ссорились? — в его голосе сквозит искреннее недоумение. — Это такая неуклюжая попытка быть предупредительным. Я собираюсь поужинать, и подумал, что тебе после обязательно захочется какой-то херни, типа этой. — Ты думаешь, сегодняшний инцидент… — я заминаюсь, чувствуя, как где-то внутри начинает слабо шевелиться надежда. — Думаешь, он связан с тем, что ты давно не кусал меня? — Ты же хочешь в это верить, — пожимает плечами Бес, закуривая. — Разве я могу запретить тебе?.. — затянувшись, протягивает сигарету, не поворачивается ко мне, и умолкает на несколько минут. — Дай руку, — просит на грани слышимости, вроде поникнув плечами, и я едва касаюсь его ключицы мокрыми пальцами. Черный трикотаж футболки не успевает намокнуть. Бес перехватывает выше запястья и утыкается носом мне в основание ладони, шумно втягивая воздух. — Что ты делаешь? — хмурюсь я. — Пахнет мазутом и дымом, — сообщает он тихо. — Почти непривычно, — ведет линию кончиком носа, замирает, выдыхает, обжигая кожу: — ты никуда от меня не денешься, — и вгрызается в руку, прокусывая шрам на запястье. Знакомой эйфорией накрывает почти сразу же, но это не так, как обычно. Гораздо сильнее и ярче. Меня в один миг выкидывает из реальности, и выкидывает так, что собрать себя получается лишь в полпятого утра. Ноет все воистину кошмарно, Бес спит сном младенца, а я, закурив на краю кровати, силюсь вспомнить, когда, бля, соглашался на что-то подобное, и соглашался ли вообще. И не могу. Не могу вспомнить ни черта. Словно нажрался прошлой ночью в нулину. Штормит меня кошмарно, укусы по всему телу болят так, что впору завыть, и, похоже, затянутся нескоро, вопреки обыкновению, но чувствую я себя… Отдохнувшим. Не физически, нет. Морально. В башке такая великолепная, потрясающая пустота, что и не вспомню, когда в последний раз подобное было. Мысли нет ни одной. Ни единой. И это чертовски приятное чувство. Перед зеркалом в ванной стою минут пять, стараясь оценить масштабы повреждений, и чувствую, как постепенно нарастает желание выбить Бесу все зубы. Все. До единого. Будет беззубый вампир. Будет своих жертв обсасывать, падла. И поймет тогда, что был по-настоящему счастлив, пока не довел меня до подобного. Сказать, что живого места на мне нет — это ничего не сказать. Засосы и укусы везде, где только могут быть, и даже там, где не могут, потому что как же это надо извернуться, чтобы так… Впрочем, неважно. Ощущения такие, будто мне вчера вломили от всех щедрот душевных, и был это явно не один человек. А перед тем позволили нажраться до беспамятства. Времена, когда бухал до беспамятства, и так же до беспамятства трахался, вспоминать не хочется, но память мгновенно прорисовывает все до мелочей. Зато вчерашние события получается вспомнить только отрывочно и нечетко. Вот Бес вытаскивает меня из ванны, вот несет что-то такое, что вспоминать стыдно, и вот темнота, потом еще какие-то отрывки-вспышки, снова мрак, я курю, морской звездой раскинувшись на кровати, и что-то давит в позвоночник — и тьма кромешная поглощает все без остатка. Это ж надо было так, без памяти… Интересно, и чем мы оба думали?.. Ладно, чего уж там, я думал жопой. За это теперь и расплачиваюсь, не в силах вспомнить, откуда у меня синяки на запястьях и щиколотках, да еще настолько странные, почему так пиздецки болит башка, и что, черт возьми, я вчера вытворял такого, от чего тянет теперь в совершенно неожиданных местах. — О, ты проснулся? — взъерошенный Бес появляется на пороге ванной как привидение — ни шороха, ни движения, кажется, не производя. И воздух не колышется. — Как самочувствие? — Не приближайся ко мне, упырь, — заранее предупреждаю, присаживаясь на бортик ванны. — Что такое? — искренне недоумевает «упырь», и даже в лице меняется, неосознанно демонстрируя все еще слишком длинные, как для человека, клыки. — Я что-то сделал не так? Ты вчера вроде не жаловался. — Ты слишком понадкусывал, перестарался с дозировкой этой херни, попавшей в кровь, и теперь меня тошнит от одного твоего вида, — наверное, взгляд у меня такой, что Бесмир непроизвольно втягивает голову в плечи и смотрит нашкодившим щенком, потому что говорю я совершенно спокойно. — Ради общего нашего блага — не приближайся. — Кай, ну не злись, — начинает он с такой рожей, что любой бы смилостивился, наверное, а мне же просто хочется приложить его о дверной косяк. — Тебе и так не так, и этак не этак… — Не так? — голос, и без того хриплый, теперь на змеиное шипение походит. — А должно быть так? Я тебе говорил, что на работе не трахаюсь. — Ты сам на меня полез, — Бес выдыхает, и смотрит уже нормальным, привычным своим взглядом. — Кроме того, в прошлый раз, насколько помню, ты против не был, и я подумал… — Я? Полез? Сам? В том состоянии, в котором был, после того, как ты выжрал три литра моей крови? — ехидничаю, не успевая тормознуть себя, и только после понимаю, что это напоминает продолжение недавнего концерта. — Да как бы я мог?! — Окстись, чумной, — на выдохе произносит Бесмир, нервно запуская пальцы в волосы. — Если бы я выжрал три литра твоей крови, мы бы оба уже сдохли — это во-первых. И ты не можешь не понимать этого, — приходит запоздалое осознание: кажется, это редкий случай, когда мне удалось все-таки вывести его из состояния равновесия, но отступать уже некуда. — Во-вторых, мы оба знаем, что ты являешь собой на самом деле, знаем настолько хорошо, что иногда мне жутко от этих знаний. Я о них не просил, понятия не имею, откуда они пришли, но ни грамма не жалею. Мы связаны с тобой, и это пора просто признать. Именно благодаря этой связи, я почти всегда знаю, что тебе нужно, потому, если сейчас, морального комфорта ради, тебе необходимо валить все на меня — пожалуйста. Это я тоже готов потерпеть, как и многое другое, но, покуда ты не уймешься, не прекратишь беситься, как баба с ПМС, и не станешь прежним, разговаривать мы не будем. — Ты сам виноват, — нет, я не мазохист, но смолчать не получается никак. — Нечего было так грызть. Терпи теперь мерзкий характер, пока в башке у меня не прояснится. — Тебя хрен поймешь, прелесть моя, — Бес в несколько движений оказывается непозволительно близко, и движения эти настолько быстрые, что их даже не получается отследить, — то надо грызть, то не надо. У меня тоже на редкость мерзкий характер, Кирилл, и то, что ты не чувствуешь его проявления на себе, еще не значит, что его нет вообще. Я не угрожаю тебе и не пугаю, но, учти: еще раз ты позволишь себе зашипеть на меня — и поедешь до Магнитогорска в багажнике. Давай же проявим взаимоуважение, рассудительность, и не станем доводить друг друга до греха. Мне хватает с полминуты, чтобы, оценив предложение, понять, что оно не лишено здравого смысла. Нет, в общем-то, я смогу дать отпор Бесу, но хочется верить, что до такого не дойдет. — Давай, — согласно киваю, скрещивая руки на груди. — Правильное решение, — улыбается Бесмир. — Пошевеливайся, я хочу выехать с рассветом. В семь утра мы уже снова в дороге. Бес ведет машину. Я позорно отрубаюсь, в три погибели согнувшись на заднем сидении, а проснувшись, глядя на верхушки елок и сосен, мелькающих за окном, понимаю, что орать и скандалить больше не хочется, что я вроде как снова адекватный, способный спокойно работать, здраво мыслить, и не напоминающий ничем взбеленившуюся бабу. Выдыхаю, ерошу волосы и на ходу перебираюсь на переднее пассажирское. Ощущения в теле такие, будто по мне проехал грузовик, но все это от неудобной позы. — Кир, ты как? — улыбается Бес, выглядит прежним добродушным придурком и тянет руку, чтобы взъерошить мне волосы. — Порядок, — не то чтобы мне нравились такие вот его порывы, но сейчас в ответ не хочется двинуть или рявкнуть. — Прости за… — начинаю, помолчав какое-то время, и чувствую, как пылает рожа. — Ну, ты знаешь. Мое поведение… Черт, сквозь землю провалиться хочется. — Это я виноват, ты не должен просить прощения, — Бесмир сбавляет скорость, бросая взгляд на экран навигатора. — Надо было грызнуть еще тогда, на дороге, и ты сразу стал бы поспокойнее. Но мне же хотелось посмотреть, какой ты, когда настоящий. Кто мог знать, что мы со временем не рассчитали… Прости. И за утро тоже. — Ты действительно готов был затолкать меня в багажник? — осведомляюсь со смешком, откидываясь на спинку сидения и прикуривая. — Я? — Бес усмехается криво, и так резко тормозит, что машину почти заносит на, к счастью, совершенно пустой трассе. — Какого хера? — спокойно интересуюсь, изгибая бровь. — Я блефовал, — он тянется ко мне, и усмешка на его губах медленно сменяется улыбкой. — Покурим по-цыгански? — хочу съязвить еще что-то, но просто не успеваю, потому что Бес целует меня. От этого поцелуя не сносит крышу, и весь окружающий мир на второй план не уходит, но где-то внутри зарождается тепло — не жар — медленно растекающееся по телу. Отстраняюсь, машинально облизнув губы, выбираюсь из салона и, обойдя машину, распахиваю дверь с водительской стороны. Бес смотрит на меня непонимающе. — Махнемся, — не предлагаю — перед фактом ставлю. — Я поведу, выплевывайся. — Знаешь, вот таким ты мне нравишься больше, — задумчиво изрекает Бесмир, когда автомобиль срывается с места. — Не знаю, — веду плечом, зажимая сигарету в уголке губ. — Я знаю, что где-то по пути должна быть хоть одна закусочная. Хочу чего-то жареного, соленого и с горячим шоколадом. Мотель неподалеку от Магнитогорска оказывается вполне приличным, и даже почти чистым. Здесь не пахнет пылью и сыростью, покрывала не линялые, и люминесцентные лампы не трещат, как в дерьмовых ужастиках. Бес с банкой пива садится чистить оружие, я же, тормознув первую фуру на трассе, отправляюсь в город, дабы отрапортовать, отправить запрос по некоторым данным и изобразить родительскую тоску, чтобы Шеридан верила, будто ведусь и дальше. Возвращаюсь достаточно поздно, замерзнув, как скотина, и рявкаю с порога: — Бес, я принес пожрать и подумать! Выходи! Через несколько секунд вода в душе прекращает шелестеть, и Бесмир выползает в комнату. — О, уже вернулся, — скалится он добродушно. — Дальнобойщики цеплялись? — Аж три раза, — я почти не язвлю. — Пожрать или подумать — что ты предпочитаешь первым? — Одно другому не мешает, — он забирает у меня пакет и, как есть, в полотенце, плюхается на кровать. — Что расскажешь, прелесть моя? — Я покажу, — скидываю куртку, стряхиваю с волос воду от растаявшего снега и устраиваюсь рядом с Бесмиром, скользя подушечками пальцев по экрану коммуникатора. — Тебе знаком этот рыжий гондон? — голограмма нечеткая, но разглядеть рожу вполне можно. — Не, — отмахивается Бес, вгрызаясь в куриное крылышко. — А если так? — от легкого прикосновения изображение сменяется другим. Бесмир прекращает жевать, хмурится и переводит на меня настороженный какой-то взгляд. Я его таким впервые вижу. — Где он засветился? — его голос звучит глухо и ровно. — На вокзале три дня назад, а что? — интересуюсь спокойно, устраиваясь удобнее. — Я работал с ним в Иране пару лет назад, — слишком уж ровно сообщает Бесмир. — Этот кровожадный ублюдочный сукин сын абсолютно больной на голову. Он обычно не работает в ФОНР. Что ему здесь понадобилось? — Не «Что», а «Кто», — морщусь я. — Мы оба знаем ответ. Он вылетел из Ливерпуля неделю назад, после его каким-то образом проморгали, и вот он объявился здесь, где сканер засек его по чистой случайности. — Кто-то слил инфу, — криво усмехается Бес. — Теперь на твоего Акиру охоту объявил не только Комитет. И кто же крыса?.. — Меня это не волнует ни грамма, — мотнув головой, поочередно разворачивая окна. — А волнует совсем другое. Эти ребята. Кто из них тебе знаком? — Четвертый — спец в области кибернетики, Стив Фокс. Я не пересекался с ним лично, но наслышан. Шестой — отличный хакер, гений своего рода, у него дар. Неплохой парень, мне приходилось с ним работать. А остальные кто? — Четыре медика и три наемника, — пожимаю плечами я. — И постепенно они подтягиваются сюда. — Кто-то дорого заплатил, чтобы собрать охуительную команду из невъебенных спецов, — со смешком заключает Бесмир. — Будет весело. Как думаешь, кто из нас доберется до Акиры первым? Я только изгибаю бровь. — Начнем с того, что, думаю, это не одна команда, — отзываюсь-таки на выдохе. — Вот эти четверо, так или иначе, связаны со Стасом Осиповым. Фокс и Харли, думаю, тоже получили особое приглашение, если не от Стаса, то от Аки. А вот остальные действительно вышли на охоту, только большинство из них — одиночки. — Какой будет план? — хмыкает Бес. — Пока тихо, не высовываясь, наблюдаем за Осиповым, — уверенно отзываюсь, сворачивая окна. — Я слишком хорошо знаю Акиру. Он просчитывает других и, исходя из этого, легко корректирует собственные действия. Любой нормальный человек, понимая, к чему все идет, поспешил бы убраться подальше. Акира этого делать не станет. Он окопается где-то неподалеку, и будет спокойно решать свои проблемы, с интересом наблюдая, как возятся остальные. Для него это что-то вроде игры. Теперь, исходя из того, что нам известно, неплохо было бы сообразить, где же он, сука, окопался. — А где бы окопался ты? — в глазах Бесмира мелькает странный огонек, а на губах играет лукавая ухмылка. — Там, где ни одному здравомыслящему человеку и в голову не пришло бы искать меня, — отвечаю, прикрыв глаза и просто пытаясь представить себя в подобной ситуации. — Там, где не буду привлекать особого внимания, но смогу круто развернуться, если сильно прижмет. Там, где спецам будет сподручнее работать, а мне — обороняться, если понадобится. — Знаешь, о чем я думаю?.. — тянет Бес, со странным интересом изучая серый потолок. — В конце прошлого века в этих местах было около четырех военных баз. При некоторых из них создавались исследовательские центры, и о том, какими разработками там занимались, лучше не думать. После начались боевые действия, стало не до того, что-то вывезли, что-то уничтожили, а что-то покинули в спешке. Я знаю, как бы поступил, оказавшись на месте твоего Акиры. — Я тоже думаю, что знаю, — киваю, запуская пальцы в волосы на затылке и прикрывая глаза. — Остается убедиться, что мы не ошибаемся.