Улыбка Фортуны

Мы с Бесом, ясное дело, за машиной не возвращаемся. Я разрываю футболку, раздираю на полоски трикотаж, затягиваю тугие повязки, насколько получается — слишком быстро, неаккуратно, наспех — и мы уходим. Уходим по горам, через лес, и у меня в больной, болезненно-пустой какой-то голове мелькают ассоциации, кадры воспоминаний проносятся перед глазами вспышкой. Там все было иначе. Я стараюсь не думать. Не думать и об этом. Не думать вообще. Не сравнивать. Не вспоминать. Как ни странно, помогает. Слабо, скорее, на остаточном эффекте держусь, на адреналине и самовнушении, но помогает же. Я не думаю совершенно. Вообще ничего не соображаю. На автопилоте иду, и Беса тащу за собой. Потому что помню карту, маршрут, знаю, что времени у нас не так много, и его нельзя терять. Последнее еще понимаю даже как-то. Ни боли, ни усталости — пустота — холодная, звенящая и бездонная, как колодцы из добрых детских сказочек. Хоть ори на дне этого колодца, хоть башкой бейся — никто тебя не услышит. Никто не придет и не поможет. Да мне и не надо, чтобы кто-то приходил. Я не нуждаюсь в чьей-либо помощи. Все в порядке. Убеждая себя, я свято верю в это, потому, наверное, и держусь. Это потом становится ясно, что ничего не в порядке. Потом накрывает, когда мы с Бесмиром добираемся-таки до деревушки среди леса. Угнать у какого-то фермера старую таратайку — все равно, что отнять конфету у ребенка. И только после, оказываясь в салоне этого динозавра машиностроения, я понимаю: пиздец приснился, все. Дорога перед глазами начинает расплываться, плечо прошивает сразу острой болью — словно раскаленной спицей протыкает кто, и после это все медленно стекает в поврежденную руку. Меня на миг кидает в жар, в холод, и обратно. Выдох застревает в легких, да, кажется, там и остается. Будто мозг блок какой снял, наваливается все скопом: боль в уставших ногах и разодранной об осколки пояснице, усталость — даже не последних дней — месяцев; рука, плечо — все разом. И осознанием всего произошедшего меня добивает. Словно примораживает к сидению. Перед глазами просто темнеет. Странно так, как в хреновом кино. Бес орет что-то, тормозит у обочины, суетиться начинает, но я уже не здесь. Просто не здесь — и ничего не могу поделать. Во тьму падать не страшно. Там, на самом деле, спокойно — как в глубоком сказочном колодце — если, конечно, долетишь до дна. Я до дна не долетаю. Зависаю где-то между явью и беспамятствам, да там и остаюсь. Остаюсь где-то в горячечном бреду, на пороге своего чистилища, и шагаю в едкий дым легко, не задумываясь — как с утеса в море. Погружаюсь в свои кошмары, тону в них, не барахтаясь, не пытаясь выбраться на поверхность, вынырнуть и отдышаться. Мечусь по джунглям и выжженным городам, бегаю по горам, потом сквозь снежную дымку стараюсь в срок добраться до Анкориджа, теряясь в снегах Аляски… Гудят винты и ночную тишину разрывает свистом выстрелов, грохочут взрывы, и пыльный асфальт у моих ног покрывает бисеринками крови, расползающимися, растекающимися, превращающимися в лужи и пачкающими ботинки. Жарко, душно, холодно до дрожи, а потом снова жарко так, что не вдохнуть. Меня ломает, как не ломало никогда. Ни разу в жизни. Больно. Просто больно, и не определить, где болит. Болит везде, эта боль растекается, тяжелым свинцом разливается по телу, и припечатывает, намертво придавливает к… Даже не знаю, к чему. Не могу определить, но на чем-то же я лежу. Вот к тому и придавливает. Не пошевелиться, не встать и не открыть глаза. Все тело ломит так, что хочется выть. Выкручивает, сдавливает, выворачивает суставы и прошивает мышцы. И нет сил бороться со всем этим. Не хочется. Я им захлебываюсь, почти упиваюсь, позволяя себе тонуть. Тонуть и забываться. И от этого забытья ловлю своеобразный кайф. Какое-то странное, извращенное мазохистское удовольствие. Здесь можно не думать. А пока можно не думать, мне хорошо. Хорошо по своему, даже если от боли хочется клубком сворачиваться и орать. В реальность возвращаюсь рывком — как от яркой вспышки зажмуриться хочется, потому что все чувства накатывают разом, а с ними приходит и способность соображать. Бес, вытаскивая меня из салона, подхватывает на руки и несет куда-то. И это совершенно не нравится мне. — Поставь, я сам, — голос едва узнаваем, и смахивает на воронье карканье. Рефлекторно цепляюсь за плечи Бесмира, умом понимая, что надо бы из рук вывернуться, надо возмутиться и что-то еще сделать, но сил на это что-то в себе не находя. Да и себя, чего уж там, не находя уже во всем этом. Во второй раз очухиваюсь медленно и мучительно. Сначала приходит боль, ощущающаяся гораздо острее, чем обычно. Плечо горит, рука пульсирует, горячим дыханием пустынного ветра обдает расцарапанную рожу, и поясница ноет так, что, кажется, именно из-за этого я и очнулся. Усталость в теле тяжелая, многодневная и сковывающая — не пошевелиться, не так просто. Все будто свинцом налито, и веки тоже — не поднять. Пахнет пылью, сыростью, кровью, чем-то спиртным и Бесом. Бесом пахнет особенно сильно. Даже кровь и пыль, по сравнению с этим запахом, кажутся не такими отчетливыми. Лежу я на чем-то мягком, не очень теплом, но, кажется, немного сыром. А вот Бес рядом теплый, даже горячий. Его пальцы, скользящие по коже, обжигают, и в этом жаре тонет холод вонючего спиртного. Становится интересно, что же он там делает, и я все-таки заставляю себя открыть глаза. Даже силы нахожу, чтобы поднять руку и запустить пальцы в его взъерошенные пыльные волосы на затылке. Бесмир замирает, и медленно, чертовски медленно выпрямляется, заглядывая мне в глаза. — Эй, ты чего? — стараюсь улыбнуться хоть сколько-то ободряюще, потому что понимаю: мне не нравится этот его настороженный взгляд. — Не смотри так. Это до усрачки пугает. — Бес молчит, только выдыхает шумно, бросает мокрый лоскут в таз с красноватой водой и, подавшись ближе, просто утыкается носом в основание моей ладони, прижимаясь губами к запястью. — Перестань, — делается как-то не по себе, но он не реагирует, вроде и не слышит даже. — Хватит. Лучше скажи что-то. Ты же редкостное трепло. Тебя обычно не заткнешь. Бесмир отстраняется, не выпуская мою руку, секунд тридцать пристально смотрит в глаза, а после произносит, печатая каждое слово: — Ветер, не смей подыхать у меня на руках. Подумай, кому придется искать и воспитывать твоих детей. — Я не собирался подыхать, — говорить тяжело, и губы сохнут. — Нескоро, во всяком случае. Это только царапина. Не смертельно. — Царапина, да? — кивает Бес, морщась. — Меня не она тревожит. Просто не сдохни, Кирилл. Доходит только минут через десять, когда Бесмир успевает поменять воду, притащить откуда-то аптечку, и начинает возиться около кровати. Во-первых, меня трясет, значит, это жар. Скорее всего. Вот только трясет от холода, поселившегося, кажется, в каждой клетке тела. Во-вторых, мы в каком-то пыльном старом домишке хер знает где. — Мы где? — задаю самый животрепещущий вопрос. Жар подождет. — Достаточно далеко от базы, — Бес вынуждает меня перевернуться, подставив ободранную спину; кожу щиплет, шипит антисептик, а мне хочется отключиться, просто отрубиться часов на двенадцать. — Это деревушка-призрак. Здесь никого не было лет двадцать, наверное. Люди сюда не суются — только потому и не растащили все. А искать нас здесь… — заминается, хмыкает и шуршит чем-то. — В общем, нас искать здесь никто не додумается. — Почему? — спрашиваю и, взвыв, вцепляюсь в подушку. — Это неважно, Кир, — тяжело выдыхает Бесмир, бросая в таз звякающий осколок. — Давай я лучше попытаюсь отработать рану. — Какая у меня температура? — не отстаю я. — Эм-м… — кажется, его напрягает этот вопрос. — Комнатная?.. — Бес, — качаю головой, выдыхаю и стискиваю зубы. Боли нет, но жаром обдает так, что испарина на лбу проступает. — Сорок пять с половиной, — мне не нравится, как звучит сейчас его голос. — Я должен был уже сдохнуть, — смеяться больно, но определить, что именно болит, не получается. — Человек должен, — Бес поправляет, вынуждая меня сесть на кровати и принимаясь накладывать повязку, которая, в общем-то, не нужна. — Ты не человек, помнишь? — Да? — если еще могу ехидничать, значит, не все потеряно. — А чувствую себя так, будто уже сдох… — Тебе надо поспать, — в голосе Бесмира звенит что-то странное, малознакомое, то, чему я не могу дать определения, но оно смутно напоминает беспокойство. — Даже не так. Лучше поспать. Я собираюсь подлатать тебя, и обезболивающего у меня нет. Водки не дам — она для дезинфекции. — Извини, я не умею по собственной воле отрубаться от болевого шока, — криво усмехаюсь, глядя, как он на ребрах закрепляет повязку. — Ничего, сейчас отрубишься, — обещает Бес, касается моего затылка прохладными пальцами, с нажимом ведет линию по шее, оглаживает скулу и очерчивает кадык. — Только выживи, Кир, — не знаю, что именно он делает, не успеваю понять, но меня за секунду захлестывает тьмой. Сознание возвращается, когда небо за пыльным стеклом начинает сереть. В комнате холодно до одурения, от дыхания в воздухе образуются облачка пара, и не колотит меня только потому, что к голой спине прижимается что-то не теплое даже — горячее. Плечо не болит больше, и я, инстинктивно скользнув по нему пальцами, не обнаруживаю ни раны, ни повязок. На сгибе локтя только едва различимая полоска светло-розового шрама. Бес вроде хорошо постарался, но мне все равно больно. Болит что-то внутри, словно все потроха стягивает тугой врезающейся веревкой. Но это херня все. Надо вставать. — Ты тоже уснул, — чуть укоризненно заключаю я, протягивая руку, чтобы, не поворачиваясь, потрепать Бесмира по волосам. — Ошибаешься, — вовсе не сонно отзывается он. — Я просто грею тебя. Ты хорошо себя чувствуешь? — Да, — твердо отвечаю, сажусь на кровати, и пространство перед глазами резко уходит влево. — Бля, нет, — жаром обдает мгновенно, к горлу подкатывает тошнота, а дыхание сбивается. — Я не знаю. — Зато знаю я, — тяжело выдыхает Бес, утаскивая меня обратно. — Ляг, — накрывает нас обоих одеялом, подгребает под себя подушку и минуты полторы молча смотрит на меня. — С твоим организмом что-то происходит. Причиной тому не внешние повреждения, а что-то иное, внутреннее, что-то, что жрет тебя изнутри. Жрет быстро, отхватывая внушительные куски, и ты ничего не можешь сделать с этим. Я не настолько хорошо разбираюсь, чтобы определить, в чем дело, а вот Харпер понимает во всем этом. Кай, нам надо к нему, пока еще не поздно. Он и разобраться поможет, и с новыми паспортами что-то придумает. — Мне нужно найти детей, — безапелляционно сообщаю, скрещивая руки поверх одеяла. — До тех пор, пока не найду их, никаких Харперов. — Ветер, послушай, — Бесмир нервно запускает пальцы во взъерошенные волосы, растрепывая их еще больше, — ты хоть что-то знаешь о своей расе? — О людях? — я скептически изгибаю бровь. — Черт, Кирилл, не прикидывайся долбоебом, тебе не идет! — рявкает он, и мне делается не по себе от всего этого. — Ты ни черта не знаешь об арикийцах, — выдохнув, Бес продолжает значительно спокойнее. — Ты не знаешь, откуда они черпают энергию, куда она уходит, и что бывает с ними, когда энергия эта заканчивается, а запасы не пополняются. А я знаю. Не очень хорошо, но знаю. Твой организм — это продуманная, отлаженная система, сбои в которой случаются крайне редко. Считай, что сбой случился чуть больше суток назад. Теперь запущено самоуничтожение. Мы не знаем, что стало катализатором, хотя я и догадываюсь. Но больше меня волнует то, что нам неизвестно, сколько у тебя времени, и как это остановить, пока ты не сжег себя изнутри. — Это бред какой-то, — со смешком заключаю, качая головой. — Бред просто, Бес. Я человек. — Ты давно себя в зеркало видел? — скептически изгибает бровь он. — Что-то мне подсказывает, что перемены не только внешние. — Значит, так, — тяжело выдохнув, устраиваюсь удобнее. — Тебе стоит кое-что знать. Я никогда не относил себя к этой расе, и арикийцем являюсь только наполовину, может, даже на какую-то совершенно незначительную долю. Мой организм никогда не отличался чем-то, кроме этой дурацкой способности, о которой тебе известно, и которую я контролировать не умею — все. Во всем остальном я человек. — Расскажешь это Харперу, — кивает Бес пару раз. — Уверен, он с интересом послушает. — Минуту, — шумно выдыхая, нервно ерошу волосы на затылке. — Я не говорил, что не поеду с тобой к нему. Я поеду, и ты сам знаешь, почему. Я должен тебе за все это, и, так как моя кровь является чем-то вроде своеобразной сыворотки, от которой ты чувствуешь себя лучше, другого выхода нет. Твой Харпер, может, разберется во всем этом, и мы, конечно, поедем к нему вместе. Но только после того, как найдем детей. Иначе я не согласен. — Лады, — кажется, Бесмир сдается. — Как скажешь. Дети — так дети. Чего уж там… Я только надеюсь, что ты не сдохнешь в процессе их поиска. И еще я не знаю, как это отразится на мне самом, потому что, черт возьми, это отражается. Всегда отражалось. С первой минуты нашего знакомства. Мы чувствуем друг друга, и не пытайся отрицать это. Ни с одним человеком никогда еще у меня не было такой связи. Уверен, не было ее и у тебя. Я ни на что не намекаю — просто констатирую факт. И, уж тем более, не боюсь, что ты, по дурости подыхая, потащишь меня за собой. Собственная жизнь волнует меня меньше всего. Не знаю, как это объяснить, Кир. Я просто хочу, чтобы ты жил. Мне больше не надо ничего. — Какой ты все-таки придурок, — криво усмехаясь, качаю головой и, поймав его лицо в ладони, обжигаю кожу щетиной, удерживая и пристально глядя в глаза. — Я не собираюсь подыхать, Бес. У меня еще Юки не пошел в колледж. У меня еще Тагари не готов к первому классу. И сам я, полжизни подарив Комитету, нормально и не жил-то еще. Я планирую еще пожить, — улыбаюсь, отпуская его и откидываясь на подушку. — Планирую посмотреть, как один из моих детей идет в первый класс, а другой получает диплом. Планирую, может, даже еще собственной судьбой заняться, потому мне нельзя подыхать. — Твой организм ослаблен и, если снова так скакнет температура, я боюсь, он может просто не выдержать. Хоть это и сложно для тебя, пожалуйста, доверься мне сейчас, — просит Бес устало. — Я придумаю что-то. Соображу, на чем нам добраться до Волгограда, помогу тебе отыскать детей, но, до тех пор, Кай, давай без идиотского геройства, идет? Ты не подскакиваешь с кровати, не носишься по деревне, и не орешь, что тебе надо к детям срочно, немедленно, вот прямо сейчас, иначе случится вселенский армагедец, договорились? Тебе нужен отдых, а мне нужно придумать, на чем мы доберемся до Волгограда. Возражения есть? — Нет, — прикинув, разумно решаю, что спорить не стоит. — Вот и славно, — довольно скалясь, кивает Бесмир. — Значит, я соображу нам что-то пожрать, а ты отдыхаешь и не рыпаешься. Деваться некуда, отдыхаю. То есть пытаюсь отдыхать. Хватает меня до самого восхода солнца — не дольше. Постель, после ухода Беса, постепенно остывает. Становится еще холоднее, чем было, и спокойно лежать у меня никак не получается. Перемещаться по домику тоже поначалу получается с трудом. Во-первых, я совершенно голый, и где шмотки мои — тайна, покрытая мраком. От них, конечно, только джинсы, заляпанные кровью, оставались, да берцы, но жалко все равно. Классные были берцы, канадские. По пыльному, грязному, продуваемому всеми ветрами домику приходится передвигаться мало того, что почти ползком, цепляясь за стены и борясь с головокружением, так еще и босиком, и в одном только тонком одеяле. Дубак кошмарный, зубы сразу чечетку начинают выстукивать, в пятку впивается какая-то херня, которая на поверку оказывается осколком от пивной бутылки. Шатает, будто сам всадил пол-литра водки, не закусывая, башка трещит, и пить хочется так, словно меня нежно обнимает бодун, и отпускать не собирается. После получасового копания во всех ящиках, тумбочках и шкафах, я нахожу-таки хоть какие-то тряпки, в которые ухитряюсь влезть. Шмотье, конечно, холодное и сырое, но это лучше, чем совсем ничего. Джинсы, как по мне, маловаты, но Юки сказал бы, что они отлично обтягивают задницу. Свитер с дебильной вышивкой я надеваю с явным отвращением, но выбирать особо не из чего. А вот старая черная косуха в самый раз. В ней, конечно, холодно, и кожа местами вытерлась, но куртка свободная, не сковывает движений, а это главное. Хорошо бы еще обуться, но, увы, не во что. То есть, поначалу я так думаю. Пока не поднимаюсь по скрипучей лестнице на второй этаж. Окинув взглядом пыльный обглоданный скелет, валяющийся у распахнутой двери одной из темных комнат, только хмыкаю. Ботинки будут жать немного, но это ничего. Хорошо, что я небрезгливый. Из домика выхожу, когда красноватый солнечный свет уже вовсю топит деревушку, разгоняя туман, клубящийся вокруг деревьев. Пожухлая трава, покрытая инеем, хрустит под ногами, и этот звук далеко разносится в утреннем морозном воздухе. Где-то каркает голодное воронье, двери жалобно скрипят проржавевшими петлями, и капает вода. Деревушка обветшалая, пустая, серая и безжизненная. Не то чтобы здесь было страшно — нет, на свете осталось очень мало того, что действительно могло бы меня напугать — просто очень тихо, и это давит. Дворик зарос, краска на заборе облупилась, флюгер скрипит на ветру, и фонарь над крыльцом дома, в который меня притащил Бес, раскачивается. Самого Бесмира нигде нет, машины, на которой мы добирались, тоже не видно, зато в вишневых зарослях виднеется колодец. Старый, облезлый, посеревший от времени, но, если в нем есть вода — это ли не счастье? Чтобы вытащить воды, приходится потерпеть и поскрежетать зубами. Плечо еще ноет, но, в принципе, все терпимо. Пью я просто из старого ведра, вода ледяная, но, кажется, ничего лучше мне в жизни пробовать не доводилось. Херово становится минут через пятнадцать. Приходится просто сесть на землю там, где застываю, съехать спиной по облезлому забору и плюхнуться в траву. Ноги не держат. От вспышки боли хочется взвыть, но я плотно сжимаю зубы, и только дышу через раз, пока на лбу проступает испарина. Вот он — пиздец. А я и не ждал так скоро… — Какого, блядь, хера, Кай?! — невесть откуда взявшийся Бес рывком поднимает меня на ноги, прижимая к плечу. — Сука, ну кому и что ты пытаешься доказать?! — мне кажется, в окутавшей деревушку тишине, рявкает он слишком громко, и, чего уж там, непривычно грозно. — Мы же договорились, что ты отдыхаешь! — выдыхает, вдыхает, и сует в руки тушку какой-то убиенной животины. — На вот, подержи, — и тут же, легко, словно не вешу ничего, подхватывает меня на руки, я даже возразить или возмутиться не успеваю. — Молчи, Ветров, — сквозь зубы предупреждает, и, похоже, основательно злится. — Просто, мать твою, молчи, иначе я за себя не отвечаю. — Не надо на меня рычать, — любой нормальный человек бы прислушался, но то ж нормальный… — Я и сам рычать умею. И ходить умею тоже. Поставь. — Слушай меня внимательно, Кай, — показательно спокойно начинает он, направляясь в сторону калитки, — если ты сейчас не угомонишься и не ляжешь, я раздену тебя, накачаю антибиотиками на всякий случай, привяжу к кровати и, заткнув тебе пасть, уйду спокойно заниматься своими делами. Я понятно объясняю? — Да, — то ли тон его завораживает, то ли решительность, мелькнувшая в голубых глазах — я не знаю, но спорить пока не хочется. — Есть желание проверить, как я вяжу узлы? — нет, все-таки не тон. Он-то как раз беспокоит немного. — Нет, — пожимаю плечами, и тут же морщусь от приступа тянущей боли. — Правильное решение, — одобрительно кивает Бес. — Сразу бы так. Он разувает, раздевает меня, чуть ли не насильно заталкивает в постель, сует градусник в руки и высыпает на одеяло пригоршню таблеток, а после присаживается рядом и добрых полминуты пристально смотрит в глаза. — Послушай меня, Кирилл, — начинает, наконец-то, медленно и спокойно, а я с облегчением выдыхаю; уж больно не нравится он мне, когда молчит. — Я должен приготовить нам что-то пожрать, притолкать сюда то корыто, которое обнаружил на другом конце деревни, провести диагностику, посмотреть, что там с батареями, и, если получится, устранить неполадки. — Ты не механик, — вполголоса замечаю, просто потому, что не могу смолчать. — Цыц! — шикает Бес. — Я не закончил. Так вот, я не прошу тебя помогать мне. Это бесчеловечно, глупо и рискованно. Я тебя об одном прошу: не мешай, блядь! Просто ляг, и, как положено нормальному пациенту, лежи смирно. Ты чуть не сдох у меня на руках прошлой ночью, и я не хочу, чтобы это повторилось. Я понятно изъясняюсь? — Да, — глухо отзываюсь, борясь со странным, совершенно диким для меня желанием втянуть голову в плечи и вообще сжаться клубком. — Это хорошо, — удовлетворенно заключает Бесмир. — Теперь к остальному, — градусник дико пищит, и Бес морщится, как от пощечины. — Дай сюда, — я молча протягиваю ему термометр, даже не глядя на показатели — сам знаю, что ничего хорошего там нет. — У тебя сорок с половиной. Добегался? — он прямо-таки излучает злость и раздражение. — Знаешь что, Кирилл? Мало тебя в детстве лупили, — встает, уже собираясь уйти, но я ловлю его за полу куртки. — Много, на самом деле, — кашлянув, сообщаю зачем-то, отводя взгляд. — Даже головой в унитаз макали пару раз. Потому я вырос таким мудаком, тихо ненавидящим почти всех людей, населяющих планету Земля, и не испытываю ничего, если приходится пристрелить кого-то из них. — Ты начинаешь бредить, — качает головой Бесмир, насильно расцепляя мои пальцы. — Прими таблетки и ложись отдыхать. К вечеру станет лучше. Я разумно делаю все, как он и говорит, вот только лучше ни черта не становится. Становится только хуже. Сначала просто трясет и морозит. Это, в общем-то, терпимо, но приятного мало. Пить хочется кошмарно, и с каждым часом все сильнее. Когда Бес притаскивает мне поесть, с тошнотой едва удается справиться. Жрать не хочется совершенно, зато блевать — это даже без вопросов, хотя, казалось бы, чем… Спустя какое-то время, к тошноте прибавляется кашель. Теперь я бухыкаю, как туберкулезник, и становится хотя бы понятно, почему тошнит. Бесмир честно пытается заставить меня пожрать, но к обеду я не притрагиваюсь. Даже смотреть не могу. А после температура, наверное, переваливает за сорок два. Ощущение такое, будто густая кровь кипит в венах, и это отвратительно. Башка кружится, перед глазами все плывет, а на сером потолке, покрытом сеткой трещин, пляшут радужные блики и распускаются багровые цветы. В целом — красота. Умом я понимаю, что не доживу до рассвета. Все тело ломит так, словно меня переехал грузовик. В башке до звона пусто, и как-то странно, потому что совершенно не хочется бороться. В принципе. Ни с чем. Я проваливаюсь в горячечный бред, начиная бродить по пустому метро, отстреливаться от кого-то в ночных джунглях и пробираться по заснеженным лесам. И везде со мной Акира. Акира, у которого дыра в животе, форма в крови, и взгляд неживой. Акира, улыбающийся и убеждающий: «У тебя не было других вариантов. Но ты не надейся, что сможешь уйти. Мы связаны, и будем отвечать за все вместе. Ты должен пойти со мной». Из этого бреда меня вытаскивает Бес. Встряхивает хорошенько, до головокружения, прижимает к себе, а после отпускает, принимаясь искать градусник в старой аптечке. Я долго кашляю, потом стараюсь отдышаться, и не сразу понимаю, откуда темно-красные разводы на сером пододеяльнике. Доходит только тогда, когда Бесмир перехватывает меня за пальцы и с ужасом смотрит на окровавленную ладонь. Я смеюсь хрипло, срываясь на кашель и откидываясь на подушку. Прикрываю глаза, и в который раз за день напоминаю себе, что мне точно пиздец. — Ты чего ржешь, псих? — устало спрашивает Бес, присаживается на пол возле кровати и прижимается щекой к солнечному сплетению, скашивая на меня опустошенный взгляд. — Ты меня любишь? — получается глухо и хрипло. — Ты совсем ебанулся из-за температуры? — вот теперь в голубых глазах мелькает испуг, да и голос выдает Бесмира с головой. — Странной какой-то, совсем припизднутой любовью, понятной лишь тебе одному, но ты меня любишь, — продолжаю я уже уверенней. — Так ведь? — Кай, не надо, — качает головой Бес. — Пожалуйста, не надо. Хватит, Кир. — В таком случае, пообещай мне кое-что, — слабость растекается по телу, и все пространство вокруг затягивает темной паутиной, но я не могу, просто не могу сейчас заткнуться, позволив себе потерять сознание. — Пообещай, что найдешь моих детей и позаботишься о них, если я сдохну. — Ты не можешь, — с нервным смешком выдыхает Бесмир, качает головой и, запустив пальцы в волосы, растрепывает их больше обычного. — Просто не можешь. Это же смешно, Кай. Ты же не понимаешь, кого просишь об этом, — он тараторит так быстро, что я едва разбираю слова. — У меня же никогда не было детей. Не, может, и были, но никто не сообщал мне об их существовании. Я не умею их воспитывать. Я не готов воспитывать их. Я… Какого черта, Кирилл?! Не смей умирать у меня на руках! — Найдешь Жаклин Сорель, свяжешься как-то с ней, и она предоставит тебе средства на их содержание, — продолжаю совершенно спокойно, когда он, наконец, затыкается. — Я продумал уже такой вариант. Просто обещай, что позаботишься о мелкоте. — А если я скажу, что нет? — Бес выглядит перепуганным и непривычно бледным. — А если нет… — недобро усмехаюсь, с трудом поборов желание заржать. — Ты веришь в призраков, Бесмир?.. — Не верю, — мотает головой он. — Если я ничего тебе не пообещаю… — Я все равно сдохну, — заканчиваю за него. — Это ничего не изменит. Ты позаботишься о них, Бес? — Ты сейчас себе никого не напоминаешь? — морщится он. — Конечно, напоминаю, — я усмехаюсь, и чувствую, как на лопнувшей губе выступает кровь. — Мы с ним были неразлучны чуть больше десяти лет. Было бы странно, если бы сходство вообще отсутствовало, — выдыхаю и умолкаю на несколько секунд, а темная паутина все больше затягивает комнату. — Ты позаботишься о них? — Ты оставляешь мне выбор? — он сдается быстрее, чем я ожидал. — Обещай, — требую тихо, борясь с усиливающимся желанием прикрыть глаза. — Хорошо, я обещаю, что позабочусь о твоих детях, — тяжело выдыхает Бес, кажется, прикрывает глаза, но его лицо уже не разглядеть. — Помни: ты пообещал, — с трудом разлепляю пересохшие, покрытые тонкой корочкой подсыхающей крови губы, и едва узнаю собственный голос. — И еще кое-что… Если ты их обидишь, я с того света до тебя доберусь. Бесмир говорит что-то, орет, трясет меня, но я его уже не слышу. Падаю, падаю в глубокую, холодную, как болотная вода, темноту, и не хочу барахтаться. Уже не вижу смысла. В легких что-то мерзко хлюпает. Пальцы замерзают. И все это вранье — в который раз убеждаюсь — жизнь не проносится перед глазами. Происходящее дальше кажется прерывистым сном, горячечным бредом или галлюцинациями душевнобольного — не разбираю уже. Хрустят ветки и заледеневшая трава. Бес матерится, на спине таща меня куда-то вглубь ночного леса. Сыплет проклёнами во все стороны, и хрен поймешь, обо мне он так ласково отзывается, об Акире, о Шеридан, или о жизни этой в целом. Листва под пальцами холодная и сырая, пахнет хвоей, еловой смолой и прелой листвой — лесом. Где-то бледным пятном мелькает полная луна. Снежинки тают на лице, и мне почему-то кажется, что влага тут же испаряется. Бесмир мечется по какой-то поляне, лихорадочно повторяя: «Север, север, блядский север, где ж ты, сука, что ж за хрень?» — и подошвами ботинок разгребает хвою с листвой. После все снова темнеет, как раз когда я успеваю подумать, что он решил меня тут зарыть. Остаются только ощущения и непривычно испуганный, но знакомый чуть хрипловатый голос: «Кай, Кирилл, Мельхиор, сука, не смей так со мной поступать. Не смей подыхать просто так. Ты же арикиец. Да, борцы из вас херовые, медики лучше. Но это же ты, черт тебя дери! Борись! Ты не можешь так просто сдаться. Ты нужен детям, нужен мне, и та малая часть человеческой сути, которая в тебе осталась, просто не позволит сдаться. Не смей подыхать сейчас. У тебя же планы, мать твою! Где же этот ебаный север?.. Лады, я сморозил херню, в тебе почти не осталось ничего человеческого. И это хорошо. Это очень хорошо. Значит, мой план сработает. Ты только держись. Ты должен вернуться. Хватит винить себя, довольно. У тебя не было других вариантов. Не позволяй чувству вины жрать себя. Эта херня работает в обе стороны. Я спорить готов, ты не знал. Не только в исцелении дело, но и в саморазрушении тоже. И ты, сука, понимаешь это на подсознательном уровне, даже если не знаешь. Ты рушишь себя изнутри, тратя на это остатки энергии, которой и так только жалкие крохи. Чтобы угробить себя, тебе, конечно, хватит. Вот только это проблем не решит. Знаешь почему? Потому что ты их уже и так решил почти все. Сам. Хватит грызть себя. У тебя был только этот выход. Возвращайся ко мне, хорош валять дурака, нам еще детей искать, а потом воспитывать, я же тебе пообещал». Он шуршит чем-то, скребет, матерится, а мне хочется улыбнуться, вот только не получается ни черта. Даже вдохнуть нормально не получается, а после Бес подхватывает меня на руки. — Знаешь, Кай, говорят, что это не особо приятно, но мы должны попробовать, — сообщает он, таща меня куда-то. — Будем надеяться, что с памятью у меня нормально, арикийские руны я помню, и каллиграфия не подкачала. Наверное, будет больно, но ты держись. Тело окутывает холодом, промерзшая земля под лопатками слишком жесткая, и прелой хвоей пахнет до тошноты сильно. Я это еще успеваю отметить, а после острой болью выносит все мысли из башки. Кажется, вспышкой насквозь пронзает, окутывает ощущениями, словно саваном, сдавливает мышцы, выворачивает суставы, и я вслух ору, срываю голос, немыслимо прогибаясь в спине и не чувствуя под собой земли. Первое, что слышу, постепенно очухиваясь — карканье голодного воронья и чужое, почти ровное дыхание. Мне тепло, даже мягко лежать, боли я больше не чувствую, как и тяжести в теле, потому, поразмыслив пару секунд, решаюсь открыть глаза. Мы в том самом домике, где я подыхал. Бес сидит на кровати рядом, пристроив мою башку на бедре и укутав меня чуть ли не по макушку. За окном светает, вдалеке шумит еловый лес. Я, поворочавшись, тереблю Бесмира за рукав и запрокидываю голову. — Я не сплю, — открывает глаза Бес, и голос его действительно звучит не заспанно. — Как ты чувствуешь себя? — На диво хорошо, как для покойника, — отзываюсь, разминая затекшую шею. — Что это было прошлой ночью? — Считай, что небеса дали тебе второй шанс, — Бесмир добродушно скалится; я только бровь изгибаю. — Не, ну, в некотором смысле, так оно и было, — пожимает плечами он. — Арикийцы откуда черпают энергию? Из космоса и окружающей природы. Если все совсем хреново, они концентрируют ее вокруг себя, впитывают, и таким образом пополняют запасы. Неприятно черпать энергию извне — это однозначно. Зато как эффективно. — Как ты это сделал? — все еще не догоняю, да и не верю я. — Провел обряд, — Бес говорит так, словно подобное — естественное явление, и он этим каждый день занимается; я надеюсь, что мой взгляд достаточно красноречив. — Я когда-то служил с одним из ваших, ну, не ваших, но ты понял, — путано начинает, ероша волосы на затылке. — Мы с ним здорово попали, он умирал, других вариантов не было, и я, под его руководством, чертил печать с рунами. Глядя на то, что творилось с тобой, я даже не догнал сразу, а когда понял, понадеялся, что оно может сработать, и решил попробовать. Сработало ж, ну! — улыбается жутким оскалом оборотня из детских страшилок, и мне почему-то делается смешно. Так легко, спокойно и правильно, как не было еще никогда. — Я должен тебя поблагодарить, — решаю, глядя на этот самый оскал, и Бес прекращает улыбаться. — С чего это? — на полном серьезе спрашивает он. — Ну, чисто по-человечески, — пожимаю плечами я. — Отлежишься, и, если все будет нормально, поможешь мне с машиной, а то я ни черта не понимаю — вот и вся благодарность, — Бесмир выдыхает с явным облегчением, прикрывает глаза и молчит с полминуты. — А вообще, выздоровей. Этого хватит.