Улыбка Фортуны

Снег заметает трассу, пока мы добираемся до Краснодара. Метель кошмарная, видимость паскудная, все пуржит и пуржит, и на улучшение погоды даже намека нет. Приходится останавливаться в заброшенных деревнях и егерских домиках среди леса. Благо, подобного счастья в избытке. После войны обитатели или возвращаться не хотели, или было банально не кому. Сорель, конечно, сообщила мне, что я якобы мертв, а со мной и Бесмир, и детвора, но это все равно не повод светить номерами и паспортами по мотелям. Разумеется, Шеридан прекрасно знает, что оба мы живы, и дети, с вероятностью в девяносто процентов, тоже. Она баба вовсе не глупая, и уж конечно поняла все сразу. Она просто дала нам второй шанс. Подарила возможность начать жизнь заново. Если бы она захотела, в любом случае, нашла бы нас, но она не захотела. Не стала искать. Она, можно сказать, отпустила нас, позволила уйти. Но номера и паспорта наши все равно хранятся в базе, так что лишний раз совать руки под сканеры нельзя. Ночевать по старым заброшенным домишкам, детским лагерям и деревенским избушкам в такую погоду — не лучший вариант, но других у нас просто нет. За время поездки я, кажется, успеваю промерзнуть до костей, а рожа постоянно горит от морозного ветра и снега. Как бы ни было прискорбно признавать это, разнежился и отвык. Раньше я спокойно переносил любую непогоду, спал по полтора часа, и чувствовал себя отлично. Теперь мне хочется спать. Все время, постоянно хочется спать. Спать, и в тепло. Бес, глядя на это, сначала посмеивается, после хмурится, а затем и вовсе начинает коситься обеспокоенно. Беспокойство его растет по мере того, как мы подбираемся к цели, а мне с каждым днем становится все хуже и хуже. Однажды, очухавшись после отключки в машине, я понимаю, что температура давно скакнула выше предельной человеческой. Меня лихорадит так, как не лихорадило ни разу за все двадцать семь лет жизни. По мозгам лупит просто нереально. Не получается ни собраться, ни обнаружить себя в пространстве, ни хоть сколько-то связно мыслить. Ко всему прочему, еще и наша колымага накрывается среди заснеженного поля. Бесмир матерится на смеси всех известных ему языков, прет меня на спине через седую пургу и по-волчьи недовольно рычит. Я полностью отключаюсь, когда на белую снежную пустыню начинают опускаться сумерки, а очухиваюсь уже на мягкой, слишком теплой, как для заброшенного дома, постели. Да и дом заброшенным не кажется. Он не пахнет сыростью и пылью. Пахнет зимней свежестью, сдобной выпечкой, немного — медсанчастью, немного — пряностями, но сыростью и пылью не пахнет. Обеспокоенный Бес жмется рядом, обхватив пальцами мое запястье. То ли пульс нащупать пытается, то ли убедиться хочет, что я никуда не делся — не разобрать. Говорит, когда заставляю себя все-таки разомкнуть ресницы: «Мы на месте. Отдыхай» — и я снова проваливаюсь в сон. Сон без смертей и без стрельбы, без крови и трупов. Обычный нормальный сон. Ну, насколько горячечный бред вообще может быть нормальным. Снится мне какая-то немыслимая ересь, от которой ржать хочется, цветущие вьющиеся розы и веранда окнами на восток; снится смеющийся Таги и клин журавлей в осеннем небе; снится трава в росе, утренний щебет птиц и майская гроза. Все это и бредом-то как-то называть не хочется, и осадка после таких снов не остается. Очухиваюсь я медленно и мучительно. Сначала приходят ощущения, и только после — способность разбивать их на составляющие. Суставы выкручивает, башка трещит, и ломит все тело так, что выть хочется, вот только не получается. Голоса нет, но оно, в каком-то смысле, даже к лучшему. Глаза открыть удается только спустя минут пять, и обычный дневной свет кажется слишком ярким. Слишком яркий белый потолок, и стены тоже яркие, как и постельное, и кружащийся за окном снег. Терпеть не могу белый цвет. Цвет лазаретных стен, парадной формы и заснеженных просторов Аляски. Холодно. У кого-то очень холодные пальцы, и это доходит до меня далеко не сразу. Кто-то пытается нащупать пульс, и, чтобы заставить себя перевести взгляд на этого кого-то, я трачу еще с полминуты. Самое броское, что сразу же привлекает внимание — это желтые волчьи глаза на человеческой миловидной мордашке. — Здравствуй, Кирилл, — говорит обладатель волчьих глаз, и я, проморгавшись, начинаю воспринимать все как целостную картинку. Рядом со мной сидит парень. Ему, может, лет двадцать-двадцать пять. У него длиннющие черные волосы, собранные в две тугие косы, курносый нос, пухлые яркие губы, смуглая кожа, и все бы ничего, но… Уши. Волчьи навостренные уши не дают мне покоя. Да и черные когти немного напрягают. — Ты что такое? — голос настолько хриплый от долгого молчания, что я едва его узнаю. — Неудачный эксперимент профессора Митчелла и доктора Харпера, — пожимает широкими плечами парнишка, и улыбается так, что мне невыносимо хочется улыбнуться в ответ. — Как тебя зовут, эксперимент? — я честно не ехидничаю, просто так получается. — Ширики, — он перекидывает косу за плечо, глядя на меня с интересом энтомолога, обнаружившего новый вид. — А как тебя зовут по-настоящему? Там, откуда ты родом, нет имен вроде того, которым тебя называет Бес. — Я родом из России, — усмехаюсь, качая головой, и тут же морщусь от боли в затылке. — Что за стая дятлов в моей башке?.. — России? — он принюхивается, смешно морща нос. — Родился уже на Земле, да? Тяжело с людьми… Мне самому с ними тяжело. Они все на голову больные. — Ты говоришь сейчас с человеком, — решаю сообщить сразу, чтобы не было никакой неопределенности, и даже бровь изгибаю, скептически усмехаясь. — Нет, — состроив странную гримасу, фыркает он, мотая головой, и отпускает-таки мое запястье, делая какие-то пометки в электронном блокноте. — Ты не можешь быть человеком. Ты пахнешь вкусно, не по-человечески. У тебя пульс не человеческий, что с анализом крови, я пока не знаю, но, думаю, там тоже есть свои нюансы, и внешне ты так на человека похож, как Бес — на балерину. Твоя цепочка ДНК вызывает у Джона приступы дурного умиления и энтузиазма, которых не случалось уже лет пять, и ты говоришь мне, что являешься человеком? — он изгибает бровь, копируя мою мимику. — Не смеши меня. Люди Джона не интересуют. Ты не человек. — Шики! — раздается знакомый голос откуда-то сбоку, и, оглянувшись, я встречаюсь взглядом с нахмуренным Бесмиром. — Немедленно заткнись, и, бога ради, прекрати нюхать его! Он мой! — А где на нем твое имя написано? — ехидно осведомляется Ширики. — Катись отсюда, волчара, — рыкает Бес, морща нос. — Ты раздражаешь меня. — Заткнись, упырь, — поведя плечом и шевельнув ухом, Шики отмахивается блокнотом. — Мне надо сделать записи. Я тоже не в восторге от твоего общества, так что потерпи. — Я терплю, — кивает Бесмир, обходит его и показательно забирается на кровать рядом со мной. — Едва терплю — так хочется мне перегрызть твою глотку. — Мечтай, старик! — усмехается Ширики. — Я все равно сильнее. У тебя ничего не получится, даже если возможность будет. — Ты… — рычит Бес, морща нос и сминая под пальцами простыню. — Я? — пацан невозмутимо улыбается, делая пометки в блокноте. — Немедленно прекратите грызться! — гаркает вошедший в комнату немолодой мужчина, и оба придурка мгновенно затыкаются. Шики даже уши прижимает, как нашкодивший щенок, втягивая голову в плечи, и, кажется мне, Бесмир тоже сделал бы так, если б мог. Мужик зло зыркает на них из-за стекол очков, нервно поправляет воротник белого халата и быстрым движением приглаживает отросшие седые прядки на висках, после выдыхает, в три шага оказывается возле Шики и отбирает у него блокнот. — Как дети, честное слово… — ворчит устало, смотрит на записи, хмыкает и качает головой, а после переводит взгляд на меня. — Здравствуй, Кай. Я Джон Харпер, и ты здорово напугал меня позавчера ночью, — у него приятная, теплая какая-то улыбка. — Так я два дня в отключке провалялся? — осведомляюсь, косясь на жмущегося ко мне Беса. — Три, — тяжело выдыхает он. — Мы уже думали… — Что ты сдохнешь! — со счастливым дебилизмом в голосе заканчивает фразу Шики, и тут же получает хороший подзатыльник от дока. — Ширики! — рявкает Джон, зло глядя в его честные волчьи глаза. — Иди, — он шумно выдыхает, непонятно жестикулируя свободной рукой, — иди займись ужином, приберись в доме, сделай что-то полезное, а здесь я справлюсь сам. — Как скажешь, дорогой, — ехидно тянет Шики, шевельнув волчьим ухом, смотрит на дока снизу вверх, прикусив коготь на указательном пальце, по-бабьи хлопает пушистыми черными ресницами, и даже не думает подниматься со стула. — Нагладить тебе шнурки и трусы?.. — Шики! — гаркает Харпер, явно начиная закипать, и волчару, почуявшего неладное, в тот же миг как ветром сдувает. Только дверь с гулом закрывается за ним. — Резво, — хмыкаю я. — Он всегда такой?.. — Неудачный эксперимент, — тяжело вздыхает Харпер. — Уж прости за это. — Можно я его укушу? — жалобно просит Бес, всю душу в слова вкладывая. — Ну, пожалуйста! — Нет, — качает головой Джон. — Даже не мечтай об этом. Я знаю, как он тебя бесит, но это не повод грызть его. На нем все равно все как на собаке заживает. Бессмысленная трата времени и энергии. Мне нужно провести массу тестов и анализов, я почти жить в лаборатории буду в ближайшие дни, и у меня не будет времени разнимать вас постоянно. Ты же старше, в конце концов, веди себя, как подобает старшему. Детский сад какой-то, черт возьми… И это еще солдаты… Где я так просчитался?.. — Не парься, док, — вздыхает Бесмир с сожалением, — не буду я издеваться над твоим прикроватным ковриком. Ну, если он не начнет первым… — Так, Бесмир, — начинает Джон, скрещивая руки на груди, — мне все равно, кто из вас там начинает. Сделай так, чтобы это прекратилось. — Может, так сделаю я, — предлагаю, улыбаясь. — Вы знаете, у меня большой опыт в воспитании детей. — Нет уж, Кай, — отмахивается Харпер. — Тебе нужно отдыхать, а не разнимать двух дерущихся дебилов. Ты и так ослаблен болезнью, и регенеративный фактор у тебя отличается от арикийского, так еще и тормозит сейчас здорово. Нам с тобой еще работать и работать. Не до них будет. Давай-ка лучше я тебя осмотрю, возьму кровь, сделаю пару инъекций, и спи дальше. — Давай, — покладисто соглашается Бес, а я даже рта раскрыть не успеваю. — Я буду присутствовать. — Как долго мне еще здесь валяться? — решаю выяснить я, зажимая клок ваты в сгибе локтя, когда Джон, закончив возиться, собирается уходить. — Я трое суток проспал. — Ты трое суток провалялся с температурой под сорок пять, — качает головой док. — Мы думали, ты сгоришь. Отдыхай, — и направляется к двери. — А ты — со мной, — бросает он Бесу. — Нужно провести некоторые тесты. — Эй! — ору я им вслед. — Шмотки хоть отдайте! Я не собираюсь здесь трупом лежать! — Отдыхай, — отзывается Бесмир откуда-то из коридора. — Хоть трусы верните! — кричу закрывшейся двери и, тяжело выдохнув, слезаю с кровати, кутаясь в одеяло. Проживание у Харпера обещает быть неприятным. Меня штормит, тошнит, голова кружится, а перед глазами темнеет поминутно, но до ванной я все-таки добираюсь. Благо, для этого нужно только комнату пересечь. Руки у меня дрожат, как у алкаша со стажем, и я умудряюсь трижды порезаться, пока бреюсь. Умытая и выбритая бледная харя в зеркале выглядит немногим лучше, чем заросшая бледная харя, но это не столь важно. В душе мне приходится соскользнуть по гладкой пластиковой стене и сесть на пол. Башка кружится, слабость накатывает такая, что на ногах не устоять, но до кровати я доползаю сам. Доползаю, и обнаруживаю Шики, меняющего постельное. — О, сам выполз! — восхищается он. — А я уж думал пойти помочь, но потом, прикинув, решил не лезть, чтобы твой ручной упырь мне, осерчав, яйца не оторвал, — улыбается вполне дружелюбно и, поймав за плечи, придерживает меня. — Приляг, — ненавязчиво подталкивает к кровати и вынуждает присесть на матрац. — Тебе, наверное, поесть надо. Глюкоза глюкозой, но жратва получше будет. Ты зачем иглу выдернул, псих? Хоть бы ума хватило перетянуть чем… — смотрит на сгиб локтя, качает головой и, состроив невинную рожу, предлагает: — Может, лизнуть? Затянется, и синяки сойдут. — Не надо, — отмахиваюсь я. — Само пройдет. Лучше найди мне какие-то шмотки. Ширики притаскивает одежду, судя по всему, принадлежащую Джону, потому что она мне почти впору, и, спустя двадцать минут, я уже ползаю по дому, придерживаясь за стены. Шики всюду ходит за мной, подозреваю, больше присматривая, чем выполняя функции экскурсовода. На первом этаже обнаруживается огромная библиотека с множеством книг, и великолепный зимний сад, в который просто невозможно не влюбиться. Утащив одну из книг, я забираюсь на диван под огромным олеандром, и читаю до самой ночи, заторможено скользя пальцами по экрану. Так и засыпаю с книгой, убаюканный смесью звуков, доносящихся с кухни, и запахом домашней выпечки. Будит меня Бес, и, проснувшись, я замечаю одеяло, которого не притаскивал с собой. Думаю запоздало, что, наверное, надо Ширики поблагодарить за беспокойство, и сажусь на диване, вопросительно взирая на Бесмира. — Который час? — хриплю со сна, растираю лицо ладонями и щурюсь от яркого света. — Полчетвертого утра, — почему-то шепчет Бес. — Джон меня только отпустил. Пойдем спать. — Ты чего шепотом? — так же негромко спрашиваю я. — Придурок этот спит на кухне, — отзывается он. — Мордой просто на столе. Не хочу будить. Пусть док сам свой коврик до спальни тянет. — Странные у вас всех отношения, — пожимаю плечами и, борясь с головокружением, встаю на ноги. — И не говори, — тихо смеется Бес. — Пойдем. У нас есть часа три, чтобы поспать. Джон на рассвете растолкает. — Он выяснил что-то? — зевая, спрашиваю я, плетясь за Бесом по темной лестнице. — Ничего, чего бы я не знал сам, — отмахивается он. — То есть, нет, конечно, я догадывался, но уверен не был. Расскажет утром, если захочешь. Но тебе надо отдыхать и есть, иначе он свои тесты и анализы проводить не сможет, и расстроится шибко, как всегда бывает. — Тесты, анализы, — тяну я, проскальзывая в комнату следом за Бесмиром. — А лаборатория-то где? Я весь дом облазил, но ее не видел. — В подвале, — отзывается он все еще шепотом. — Я ж говорил, что Джон с виду только цветочки выращивает, так сразу и не докопаешься. Харпер не пускает меня в лабораторию ни утром, ни на следующий день, ни три дня спустя. Выглядит он усталым, измученным, но будто излучает какое-то странное свечение, которое замечают все, кроме него самого. Работает он увлеченно, всю душу в это вкладывая, что просто невозможно не заметить. Работает сам, и Беса из лаборатории не выпускает. Шики носит им туда жратву, выносит пепельницы и матерится так, что даже я узнаю для себя кое-что новое. Шики готовит. Шики прибирается. Шики каждое утро таскается в деревню за продуктами, и меня начинает таскать с собой. Шики материт Джона, запрещая ему курить, прячет сигареты, и говорит, что если Харпер сдохнет у него на руках, хоронить дока никто не станет. Шики злится, и когда он злится, заметно это всем — у него удлиняются клыки и шерсть на ушах встает дыбом. Еще Шики любит холодное оружие, старый рок, и дерется как бог. И все это я выясняю за тот месяц, что мы живем у Харпера. Какие именно отношения связывают дока и этого волка, судить не берусь, но, мне кажется, Ширики любит Харпера. Своеобразно так. Очень своеобразно. Так любит, что иногда хочет затолкать тому пепельницу в задницу, а иногда — просто прибить, предварительно накормив окурками. Джон тоже любит Шики. Тоже по-своему. Таскает его за уши, награждает подзатыльниками и затрещинами, когда того требует ситуация, и безропотно сносит всю ругань с воплями, криками да угрозами. Шики ночами скребется в дверь лаборатории, орет в четвертом часу, психует, потому что его не пускают, а после приходит ко мне в зимний сад, отбирает очередную книгу, и мы долго играем в карты. Иногда до рассвета. Ширики не рассказывает ни как оказался здесь, ни кем был до этого. Он не рассказывает ничего, и вообще кажется не слишком разговорчивым, пока спокоен. Если вывести его, услышать можно многое, что, правда, о себе, но это — уже другое дело. Так же он кажется каким-то… Уютным. Да, думаю, это правильное слово. Он, в общем-то, не похож на волка. Скорее — на немецкую овчарку. Не из кинологического отряда, а на обыкновенную домашнюю овчарку, не очень поддающуюся дрессировке, но сильную и умную по своей природе. Мне всегда нравились немецкие овчарки… За время, пока мы живем здесь, Харпер столько раз берет у меня кровь, что я сбиваюсь со счета. Он то хмурится, то улыбается, то хмыкает самому себе, и кажется рассеянным до чертиков, но Бес убеждает, что док дело свое знает — лажал пару раз, так с кем не бывает — и я очень хочу верить. В конце января Харпер, проведя последнее исследование, выносит свой вердикт. Вернее, не вердикт даже, не диагноз — он просто рассказывает то, что мы с Бесом давно уже поняли. Каждый сам для себя и молча. — Твоя ДНК не похожа ни на одну из тех, что мне доводилось видеть раньше, — начинает док, обращаясь ко мне, усадив нас с Бесом за стол в прилегающем к лаборатории кабинете, закуривает и устраивается напротив. — В ней практически не осталось ничего человеческого, но на арикийскую она тоже не похожа. В тебе многое, очень многое от их расы, и, я думаю, проявилось далеко не все. Твой организм — четко отлаженная система, определенные энергетические ресурсы в которой хранятся до востребования, и ты даже можешь не подозревать об их существовании. Он долгое время успешно мимикрировал под человеческий. Что стало причиной перемен, я со стопроцентной уверенностью сказать не могу, но, изучив массу материала, берусь допустить кое-что. Понимаешь ли, Кай, дело в том, что ты об арикийцах знаешь крайне мало, особенно о тех, которые находятся в естественной среде обитания. То есть на родной планете, я хотел сказать. — Я начинаю чувствовать себя лабораторной крысой, — хмыкаю тихо. — Нет-нет, подожди, — Джон предупреждающе поднимает руки. — Я не закончил. Дослушай. Ты мало что понимаешь в их обычаях, не знаешь, откуда они черпают энергию, как ею обмениваются, не умеешь контролировать собственные способности — и все накладывается одно на другое. Ты веришь в то, что не бывает людей одиноких, Кай? Веришь, что у каждого где-то есть своя половинка? — Не верю, — брезгливо морщусь, отводя взгляд. — И даже слушать не хочу этот маразм. Ты ученый, и должен понимать, что все это — хуйня. Нет никаких половинок. Все люди цельные изначально. Я не говорю сейчас о случаях расчленения. Меня этот бред бесит до алых всполохов, не, ну ты слышал, — поворачиваюсь я к Бесу, — половинки, блядь! — Кирилл, ты можешь помолчать хоть пять минут? — спокойно вопрошает он. — Это же я, как правило, все не могу заткнуться. Не думал, что мы до такого докатимся… — Та не, ну, бля!.. — не выдерживаю, но Бесмир не позволяет мне закончить мысль. — Помолчи, — жалобно просит он. — Позволь Джону договорить. — Так вот, о половинках, — улыбается доктор. — Мне хочется блевать, — между делом сообщаю я. — Не в мою сторону, пожалуйста, — продолжает сиять Харпер. — И потерпи немного. Уверен, тебе сейчас расхочется. — Удиви меня умной мыслью, — мне б заткнуться, вот просто заткнуться бы, но ехидство так и прет. Ничего не могу с собой поделать. — Арикийцы относятся ко всему этому гораздо проще, — говорит Джон, и тошнота как-то разом проходит. — Без всякой романтической мути и розового налета бредятины. Еще до того, как новый арикиец рождается на свет, его родители прекрасно знают, что где-то в мире есть от трех до пяти особей, энергетический фон которых будет идеально подходить их чаду. Где-то есть тот, чья энергетическая циркуляция идентична циркуляции энергии их ребенка. Так с каждым арикийцем. На самом деле, как показала практика, это не обязательно должен быть представитель именно их расы. Нет. Это может быть кто угодно. Любой, чья энергия не будет вызывать отторжения, и с кем сам собой наладится энергетический обмен. Последнее бывает крайне редко. Почти никогда, если честно. Им, как и людям, очень сложно найти того, кто бы подходил идеально — свою истинную пару. Но, если она все-таки находится, это уже до смерти. Энергетические потоки притягиваются друг к другу, отлично сочетаются, и могут удерживать своих обладателей рядом очень длительное время. Я думаю, Кирилл, у вас с Бесом именно такая связь. Она установилась сразу, буквально в тот момент, когда вы оказались в пределах досягаемости друг друга. Ты неосознанно его лечил, щедро делясь своей энергией, а твоя кровь, здорово отличающаяся от человеческой, влияла на его организм таким вот интересным образом. Чем дольше вы вместе, тем реже Бесмиру требуется кровь, и, если ты этого не заметил, то я, помня его аппетиты еще со времен проекта, могу с уверенностью сказать: очень многое изменилось. Это очень редкое явление, но, должен тебе сообщить: ты, сам того не осознавая, нашел своего истинного. И не арикийца даже — человека. А это бывает еще реже. Он только изредка, в самых экстренных ситуациях может делиться своей энергией, подпитывая тебя, потому что его энергетический фон, как человеческий, естественно, слабее. Но, на самом деле, это тоже очень хорошо. Если однажды тебе придется стоять на краю, Бес, скорее всего, единственный, кто сможет удержать тебя от падения и вернуть почти с того света. — Да, мы это уже заметили, — нехотя выдыхаю я. — Вы даже не представляете, как вам повезло, — со счастливой рожей произносит Харпер. — Сама Фортуна вам улыбнулась. — Это все, конечно, охуенно, — мне никак не удается смолчать, — но, может, ты расскажешь, как это поможет исправить твои лажи и сделать Беса из кровопийцы снова человеком? — Боюсь, от меня это уже не зависит, — качает головой Джон. — Я совершил много ошибок, которые теперь не могу исправить. Но их, в одном конкретно взятом случае, можешь исправить ты, Кир. Потребность Бесмира в крови постепенно сходит на нет, и, возможно, его организм перестроится именно благодаря тебе. Ничего делать не нужно, ну, кроме того, что быть рядом. В его организме тоже происходят изменения, и все благодаря твоим способностям. Ты лечишь его, не осознавая этого. Теперь помочь друг другу можете только вы сами, а я могу лишь наблюдать, иногда проводя анализы. Ну, и еще, конечно, помочь вам с отпечатками, глазами и документами. Я, видите ли, чувствую теперь ответственность, и не только за Беса. Если все действительно так, как он рассказывал, то вас можно сделать абсолютно чистыми. Вы можете начать жизнь заново. — Да уж, — усмехается Бес, — заново… Самое то, когда не за горами сороковник… — Бесмир, — укоризненно тянет Харпер, — сороковник — это мне. А тебе еще далеко. И, поверь, на четвертом десятке жизнь только начинается. Вам выпал такой шанс… — он выдыхает, мечтательно улыбаясь. — Не проебите его по привычке. — Думаю, Джон прав, — говорю я, выбираясь из-за стола. — Стоит, во всяком случае, попытаться. Ты найдешь того, кто достанет нам паспорта и сможет заняться номерами? — спрашиваю я у дока. — К вечеру, полагаю, приедет, — отзывается он. — Я связался с ним еще вчера. — Отлично, — киваю, останавливаясь у Беса за спиной и легко сжимая плечи через ткань свитера, но говорить продолжаю с доком. — Тебе бы отдохнуть теперь. — Да, хотя бы пару часов, — улыбается Харпер, убирая очки на край стола. — А мы с тобой пойдем покурим, улыбка Фортуны, — чуть сильнее сжимаю плечи Бесмира и, перегнувшись, склоняюсь, взглядом указывая ему на дверь. — Скорее — насмешка судьбы, — невесело усмехается он и, выбравшись из-за стола, следует за мной. — Это неважно уже, — говорю, замираю на ступеньках и поворачиваюсь к нему, когда дверь с шипением закрывается, отрезая нас от Харпера. — Я все равно люблю тебя. За все и вопреки всему. И разного рода неосознанная тяга, энергетические потоки и прочее к этому отношения не имеет. Все осознанно, не только на инстинктах. Бес глухо смеется и, шагнув на ступеньку выше, утыкается лбом в мое плечо, замирая так на несколько долгих минут. — Эй, ты чего? — немного удивленный таким раскладом, хмыкаю я, машинально ероша его волосы на затылке. — Я знаю, что не мастер говорить всю эту хрень, и еще… — Я думал, ты этого не скажешь никогда, — бубнит он, не поднимая головы. — Ты же вообще говорить не любишь, когда все и без слов ясно. Но мне надо было услышать это хотя бы раз. — Раз, — киваю, когда он все-таки запрокидывает голову. — Ты же знаешь, что я ненавижу повторять. Бес улыбается совсем иначе, не так, как в кабинете Харпера, и от этой улыбки мне становится непередаваемо спокойно.