Все ради любви

Дейнерис

Этот маленький, скрытый от чужих глаз балкончик ей сразу понравился: потрескавшиеся столбики и перила, густо обвитые лианами; исковерканная временем и ветром с моря лепнина и рисунки на стенах, такие тусклые, что ничего не разобрать. Густая тень никогда не покидала это место, и Дейнерис казалось, что никто не знает, что она здесь. Хотя ее муж, король Бран, конечно знал, где она сейчас. Как догадывалась Дейнерис, неотступно следовавшие за ней гвардейцы и слуги докладывали о каждом ее движении, но здесь, в окружавшей ее не знавшей солнца зелени, камней и моря, она могла хотя бы пребывать в иллюзии одиночества. Темное у самых скал море слабо трепетало редкими отблесками, превращаясь дальше, у самого горизонта, в золотое полотно с мирно нависшей над ним рваной белизной неба. Спина напряглась холодом от шороха засохшей листвы за спиной: кто-то явно приближался к ней. «Бран?» — с утра, за завтраком, он предупредил ее, что сегодня их ждет какое-то важное мероприятие, и что когда придет время, ее найдут. Но это был не ее муж. Дейнерис вцепилась в перила, смяв жесткие листья плюща, а высокий ворот ее платья еще больше сжался вокруг шеи. Больше всего ей хотелось сейчас исчезнуть и из этого казавшимся таким уединенным места. Но бежать было некуда, а густой жар наполнил ее лицо до макушки, и оставалось только упрямо смотреть на море, делая вид, что ничего тогда не произошло.  — Ты должен был уехать, Джон, — не глядя на него, сказала Дейнерис как можно более равнодушнее. Он промолчал, а быть может, нет; казалось, ее уши заложило горячей ватой. — Как ты вообще нашел меня здесь? Кто сказал? — ей хотелось быть сердитой.  — Тирион, — выдохнул он. — Ваша Светлость… Вы получили мой подарок? «Может, его волк был не он?» — промелькнувшая надежда сделала всё еще хуже.  — Да, конечно, — скромно растянув улыбку и мельком взглянув на него, Дейнерис наткнулась на пристальный взгляд. — Спасибо, он очень красивый, — тихо сказала она, сосредоточившись снова на море.  — Я рад, что вам… тебе понравилось, — в его голосе чувствовалось волнение и она надеялась, что он справится с ним, иначе, если оно прорвется, если они начнут говорить об этом — о том, что случилось, о них самих, Дейнерис не знала, справится ли она за него и за себя, сможет ли смело посмотреть Джону в глаза и снова солгать, что все в прошлом. — Тут тихо. Наверное, тебе нравится, — он тоже облокотился ладонями на перила, и рукав его куртки задел ее платье.  — Да, тут хорошо, — она вдохнула уже расслабленной грудью соленый воздух. — Даже простых рыбаков сегодня нет.  — Почему, интересно знать? — он снова смотрел на нее, словно она могла дать ответ.  — Откуда мне знать, — она пожала плечами и снова заставила себя улыбнуться. Дейнерис была рада, что Джон делает вид, что в ее брачную ночь ничего не произошло, но странное чувство досады отчего-то не отпускало ее. — Может, день сегодня такой. Не рыбный. И вчера тоже, — залив и вправду казался пустым в последнее время. — Ты рад, наверное, что вся твоя семья снова вместе? Поэтому и здесь до сих пор. Арья, Санса, Бран. Должно быть, сложно расстаться после такой долгой разлуки. Должно быть, это приятно — быть вместе.  — Да, — их взгляды встретились, и тяжелый серый туман в его глазах заволок все вокруг. — Но теперь и ты часть этой семьи, Дени. «Но я не хотела быть ее частью, Джон. Я хотела, чтобы ты был моей частью. А ты все отверг».  — Я принадлежу этому городу. Поэтому я здесь, поэтому вышла за твоего брата.  — Ты не знаешь, где он сейчас, Бран? — медленно проговорил он. Дейнерис покачала головой, не в силах отвести от него взгляда, от этих глаз, нахмуренных бровей и упрямых губ. «О чем мы говорим? Он явно думает чем-то другом, но скрывает это». Мягкие мурашки покрыли ее колени и теплой волной пошли выше, делая ноги слабыми. Она заморгала, стараясь отвести наваждение и отвернулась.  — Я буду здесь еще несколько дней, пока Давос не вернется с моря, — сказал Джон странно-усталым голосом. — Если тебе что-то понадобится, если… В общем, дай мне знать через Эли. Она думала, что сейчас он уйдет, но Джон не сдвинулся с места. Они просто стояли рядом и молчали, и в какой-то момент ей стало так спокойно, а единственное, что тревожило мир вокруг, были плеск волн и крик чаек.  — Джон, расскажи мне о Бране. Я совсем не знаю своего мужа.  — Бран… Бран всегда был таким непоседой, — мягкость в его голосе уколола ее. Никогда он так не говорил с ней. — Всегда любил залезть куда повыше. Особенно, когда злился. Арья стреляла из лука лучше его, а он злился и бегал потом за ней по всему двору Винтерфелла. А потом его можно было найти только на самой высокой стене или башне. Из-за этого с ним и случилось то, что сделало его таким. Тогда я видел его в последний раз. Маленьким и слабым. Его мать, Кейтлин, не отходила от него ни на шаг, сидя у постели, — нежность сменилась грустью. — Она сказала, что на его месте должен быть я, а я и рад был бы… А потом, когда я увидел его снова… Он стал совсем другим, после своего путешествия за Стену.  — Трехглазым Вороном, — Дейнерис особо никогда не задумывалась, кем был тот странный мальчик в кресле, что она увидела тогда в Винтерфелле. — Который видит то, что не видят другие… Интересно, а он может видеть сейчас нас? — Если только глазами одной из тех чаек, — Джон усмехнулся, взглянув на едва видимые точки в небе. — Но, кажется, он предпочитает воронов. — А в других животных может? — внутри испуганно заколотилось. Джон, все еще улыбаясь, посмотрел на нее.  — Только не в моего Призрака. «Он смеется надо мной?» — она снова почувствовала себя униженной и явно зря спросила о Бране и его способностях. Не надо вспоминать о том, о чем хочешь забыть, иначе это принесет еще больше боли. Рука Джона легла на ее руку, теплая и шершавая. Ему уже тоже не было так смешно.  — Нет, Дени, — тихо сказал он и уверено замотал головой. — Даже не думай. Она осторожно высвободила свои пальцы, понимая, что их дрожь не осталась им незамеченной. А жар ее щек теперь снова выдал ее с головой.  — Не понимаю, о чем ты, — и голос тоже предавал ее. Громкое кряхтение раздалось за спиной. Они оба обернулись. Приоткрытая дверь, два гвардейца в тени. Тирион, глядя снизу-вверх, кашлял в кулак, пытался привлечь к себе внимание.  — Ваша Светлость, — он слишком резко мотнул головой и взмахнул плащом, — Лорд Сноу. «Он пьян».  — Королева Дейнерис, вас ждет Король. — к ее удивлению, голос его был полон страданий и слез.  — Что случилось, Тирион?  — Это не важно. Теперь уже ничего не важно, — смотрел он в пустоту. — Идите же. Все это было странно, и она непременно узнает, что случилось с ним, но потом, а сейчас Тирион спас ее, спас от Джона Сноу. Дейнерис остановилась посреди двора, между пушистым кустом акации и маленькой белобокой ротондой. «Я как преступник», — подумала она, когда оглядела остановившихся вместе с нею гвардейцев, что всегда сопровождали ее. Двое спереди, двое сзади. Молчаливые и равнодушные, но упрямые, как черные скалы, в которых спрятан Черноводный залив. — Эй! Как тебя зовут? — подошла она ближе к тому, что казался ниже остальных. Круглые карие глаза моргнули сквозь черные крылья забрал, и совсем еще молодой юноша отшатнулся от нее. Дейнерис оставила юнца в покое и подошла к казавшемуся самым старшим из своей охраны.  — Как зовут тебя, доблестный воин? — она решила, что доброе отношение сделает их более разговорчивыми. Эти окутанные сетью морщин глаза принадлежали умудренному жизнью мужчине.  — Райли Хил, Ваша Светлость.  — Куда же вы меня ведете, Райли? — Бран обещал что-то вроде сюрприза, но он не был влюблен в нее, не был человеком, который пытается сделать свою жизнь веселей и проще, и «сюрприз» в его речи теперь казался Дейнерис предвестником чего-то, что может ей не понравится. Райли слегка закатил глаза и, явно сглотнув волнение, хрипло вымолвил:  — На площадь, Ваша Светлость.  — Какую? — Дейнерис еще плохо понимала, как теперь устроен город, впрочем, она и раньше не особо знала, увидев с высоты его лишь однажды.  — Ярмарочную… «Бран приглашает меня на ярмарку?» — ей сразу привиделись толпы народа и торговцы, нахваливающие свой товар, громкий смех от скопившейся толпы перед подмостками театра и визг детей, удивленных чудесам фокусника. Яркий праздник в ее воображении успокоил волнение в сердце. Дальше, до места назначения, она ехала в своей повозке, прижимая к себе вышитую яркими нитками шелковую подушку и перебирая ее золотистую гладкую бахрому. В ее маленьком пространстве резко стало темнее и, выглянув в окошко, она поняла, что небо заволокло тучами. Впрочем, несмотря на то, что солнце пропало, воздух сделался свежим и влажным, а звуки от скрипа ее кареты и притихшие голоса вокруг разносились эхом в нависшей пустоте. Веселиться ей не хотелось, она слишком много должна была этому городу, людям, но пока что только чудом избежала справедливого наказания, да еще и изменила мужу. Начало было не очень хорошим, а Бран, как мог, пытался порадовать ее. Она должна испытывать стыд и сожаление. Дени убрала подушку и одернула свои рукава из темно-синей парчи. Спрыгнув с подмостков, она огляделась. Если это и можно было назвать ярмаркой, то явно какой-то странной. Деревянное сооружение впереди, в окружении стражников, трепыхалось серым навесом, а дальше, за пустырем, и вправду столпилось много народу. Утоптанная земля не желала пропускать сквозь себя ни травинки и казалась слишком черной. А большие угловатые камни, сгруженные кучами вокруг площади, теперь ясно говорили ей, откуда они здесь взялись. «Это то, что осталось от пожара… Стены замков и больших богатых домов… Все, что от них осталось». Бран приветливо кивнул ей, когда она поднялась на помост, и указал на рядом стоящий стул, больше похожий на маленький трон, с высокой, обитой рифлёной кожей, спинкой, заканчивающейся короной из черного дерева. Усевшись, она посмотрела вперед.  — Бран, ты же обещал мне, — все, что она могла выдохнуть вместе с упавшим сердцем. Посреди пустыря была грубо сколоченная сцена, на ней два столба, а березовые чурки и хворост, разложенные вокруг, говорили ей, для чего все это предназначено.  — Я обещал подумать, — тихо сказал он. — Я подумал, Дейнерис. Из стоявшей ниже деревянной клетки вывели двоих — девушку в сером платье и мужчину в красном халате. Жреца и его дочь Елену. Стражники почти протащили их по площади, замученных и озирающихся по сторонам, и привязали к столбам. Плотный, высокий мужчина, с покрытым колпаком лицом — палач — кивнул, смотря на Короля и Королеву, дав понять, что все готово к казни.  — Королева! Королева! — истошно закричала девушка, взмахнув своими каштановыми кудрями и подавшись вперед на врезающихся в тело веревках. Она смотрела прямо на Дейнерис. — Королева! — даже издалека было видно, что ее лицо опухло и все покрыто красными пятнами.  — Она рыдала, должно быть, всю ночь напролет, не в силах смириться, — Бран склонил голову и чуть сощурил глаза пытаясь рассмотреть все поподробнее. — А ее отец держится.  — Ты обещал, Бран. Ваше Величество, — Дейнерис будто держала на своих плечах тяжелый груз. — Почему мы здесь? Почему они здесь? Тонкая белая рука Короля погладила колесо.  — Я пытался. Я предлагал им Ночной Дозор. Но женщин не берут туда, а Красный жрец отказался. «Королева! Моей вины нет!» — истошный крик смешиваясь с воем толпы разрывал все внутри. Дени встала и присела перед Браном, взяв его за руку.  — Прошу тебя, Бран, прости их, — она вглядывалась в его темнеющие синие глаза, от которых сейчас веяло холодом.  — Я не могу. Все уже решено. Сядь Дейнерис, на нас смотрит наш народ. «Королева! Моей вины нет!!!» Она зажмурилась.  — Что она сказала? Зачем это сделала? — Дейнерис нужно было хоть что-то. — Она должна была что-то сказать.  — Ничего. Она не призналась в том, чего не было.  — Не было? Зачем же тогда это все? — чувство, что она одним пальцем держится за обрыв и вот-вот сорвется. Она не могла понять, в голове все путалось, прыгало истошными криками Елены и мертвенно-спокойным голосом Брана. Вот почему Тирион был так расстроен. Дейнерис села на свой трон рядом с Королем. Это какая-то шутка, он не мог так поступить. Так не должно быть. Рукам стало холодно, а в нос явственно ударил запах гари.  — Но ты жива. А кто-то должен был умереть, — он, чуть дергаясь, неподвижным лицом смотрел на нее. — Может быть… Если хочешь…. Ты можешь во всем признаться. Но мне бы этого не хотелось. Она посмотрела на повисшую уже на веревках Елену, на смиренно стоявшего ее отца, поднявшего свое лицо к небу. Должно быть, он что-то шептал в нависшее над ним серое небо; быть может, свою последнюю молитву Красному богу.  — Скоро пойдет дождь, и сильный. Нам надо заканчивать. Сквозь пелену она увидела взмах руки Брана и чуть позже красный пылающий огонек вдалеке. Он стал разрастаться, дергаясь у нее перед глазами, сначала невысоким кольцом вокруг обреченных, а потом, с их истошным криком, взмыл посреди всего помоста, треща и распускаясь, словно огромный живой цветок. Они уже не кричали, их скрюченные тела даже не было видно, только полотно красно-золотого огня. Толпа притихла, замерев за огненной плахой, даже навес над ними перестал дергаться на ветру, все замерло и был слышен только шорох танцующего пламени. Горячее плотное марево дошло до них, и Дейнерис стало трудно дышать. Она просто не хотела вдыхать этот воздух, пропитанный горелой плотью ее новых жертв. Черная чешуйка пепла упала на ее ладонь, потом вторая на синюю парчу ее королевского платья, между двумя алыми розами.  — Теперь они мертвы, Дейнерис. Сожжены, как и сотни других. Ради тебя, — его голос тусклыми колокольчиками звучал в ее голове. — Пусть их смерть будет не напрасна. Холодность Брана казалась ей немыслимой; то, что произошло, было жестоко. Но разве она сама еще совсем недавно не совершила преступление, что едва ли сможет переплюнуть хоть один тиран? Он сказал, что это спасло ей жизнь. А чью жизнь спасала она? Таков теперь ее удел — смирение. «Но я могла спасти их. Своей жизнью. Так сказал Бран. Но они уже мертвы. А я ничего не сделала». Первая капля упала рядом с пеплом на ее платье, оставив, впитавшись, такой же черный след. Дени стряхнула пепел, который, смешавшись с дождем, оставил на ее платье и руках черные разводы. Ей надо было умыться, помыть руки. Надо переодеться. Она посмотрела на все еще пылающий огонь, на Брана, что не сводил с нее глаз. Надо что-то сделать, она должна исправить все, хотя бы попытаться принести в Вестерос хоть каплю милосердия.

***

Ее ощутимо качнуло, когда карета свернула на улицу Сестер. Еще немного, и она будет у септы. Сможет ли то золото, что лежит сейчас в этом сундучке, смыть с нее хоть каплю крови, что она пролила? Смыть пепел, что слетал шелухой с человеческой кожей, избавить ее от мелкой человеческой сущности, страха, что заставляют людей совершать самые немыслимые проступки. Жертва жреца и Елены не должна быть напрасной — так сказал Бран. Дождь нещадно колотил в окно, но так было даже лучше: путь до Великой септы был свободен, и никто не видел ее или хотя бы просто не обращал внимания за этой пеленой воды с небес. Когда она вышла, гвардейцы накинули над ней навес, уберегавший ее от дождя, но она бы с удовольствием отдалась на волю этим свежим, хлеставшим косым струям. Башмаки вмиг промокли, подол платья тяжело прилип к коленям, а локоны белым флагом трепетали в сторону севера. Из высоких дверей появилась фигура с белыми широкими рукавами, в фиолетовом балдахине и с зонтом — Великий септон, которого предупредили заранее, вышел встречать свою королеву. Наконец, шлепая по ручьям, что сбегали с белых ступеней, она добралась до самого верха.  — Ваша Светлость, ваша благочестивость не знает границ! — шмякал септон рыхлыми губами. — В такую погоду мы вас и не ждали, — от взгляда Дейнерис он словно весь сжался. — Простите.  — Вам не за что извиняться, Великий септон, — смягчилась она, не желая пугать старика. — Я здесь лишь по воле сердца. Она совсем недавно была здесь, в день своей свадьбы, и тогда септа была полна народу. Теперь же, под величественными строгими взглядами семерых богов, кроме нее никого не было, а редкие зажженные свечи давали так мало света, что боги, спрятавшиеся в тенях, казались монстрами, а высокий потолок — черной бездной.  — Желаете остаться наедине с верой? — почти прошептал септон, и его дребезжащий голос разнесся эхом. — Конечно, простите, — кланяясь, он стал исчезать в темноте.  — Великий септон, я здесь не для того, чтобы просить или молиться. Я здесь для того, чтобы отдать, — возможно, с ним надо было говорить более вежливо, но она знала таких, как он — трусливых, не способных на противостояние, а тратить время на любезности ей не хотелось. — Отдать золото. И отдать себя.  — О… Себя мы отдаем богам яростными молитвами, Ваша Светлость. И они, — он указал на монстров, — слышат нас. Воистину ваша вера не знает границ, — он положил руку себе на грудь, прямо на золотую большую звезду на толстой цепи.  — Я желаю посмотреть богадельню, — седые брови септона взметнулись, и он замер с приоткрытым ртом, обдумывая услышанное. — И как можно скорей.  — Да, конечно, Ваша Светлость. Прошу вас, пройдемте, — он, шаркая по гладкому, выложенному мозаикой полу, свернул перед алтарем. — Тут темно. Вход для страждущих с той стороны септы, а это для нас, для служителей веры, — взяв потухший светильник, он долго пытался разжечь в нем свечу, но толстые пальцы не слушались, а свеча внутри все время падала.  — Дайте же мне, — Дейнерис быстро зажгла огонь и установила свечку внутри стеклянного корпуса. — Для этого нужны прислужники. Септон, качая головой, заулыбался.  — Я разогнал оболтусов, как узнал, что к нам придет Королева. Они слишком болтливы.  — Пойдемте же, Великий септон, — «Болтлив скорее ты сам», — и Дейнерис по-королевски улыбнулась. В длинном помещении, с грубо отесанными каменными стенами, что служило палатой страждущим, ряды узких кроватей, терявшихся в темноте, были заполнены людьми и их тихими стонами. Влажный, густой воздух был пропитан кошмарным запахом и вызывал тошноту. Лекарь, как поняла Дейнерис, склонился над человеком, настолько худым, что его тело можно было и не заметить под грязно-серой простыней. Беззубый рот на желтом лице беззвучно открывался, а белые слепые глаза без зрачков почти напугали Дейнерис. Махнув рукой проходившей мимо Молчаливой сестре, лекарь, некрупный мужчина с гладкими седыми волосами, дал ей какие-то указания, и женщина, не изменив скорбного выражения лица, склонилась над стариком и одернула его покрывало. Сладкий запах гниющего тела вмиг достиг ее, а на его теле, на груди и руках был их источник — белесые влажные пятна, отливающие зеленью.  — Надо обработать, — прошелестел лекарь, проведя над телом больного руками, словно боялся прикоснуться, и встав, постарался закрыть от Дейнерис своим маленьким телом неприятное зрелище.  — Жаль, что вам приходится видеть это, Ваша Светлость. Но Дейнерис видела и не такие страшные раны, и чувствовала и не такую страшную вонь.  — Когда-то, в Миэрине, по ту сторону Узкого моря я сама ухаживала за больными кровавым поносом, так что вполне знаю слабости человеческого тела перед болезнями. Приходилось мне сталкиваться и с ожогами, что никогда не заживут. Чем вы лечите этих бедных людей? Лекарь похлопал своими мутными зелеными глазами без ресниц — он явно не ожидал таких вопросов, а Дени выпрямила спину ровнее и нахмурилась, чтобы придать всю серьезность своему интересу.  — Сало, приправленное сандалом и красным вином. И чертовы орехи, — он растерянно посмотрел вокруг. — Правда, сейчас их недостаточно.  — Я дала достаточно золота Великому септону. Думаю, на орехи теперь хватит, — она решительно проследовала к старику, раны которого теперь обтирала Молчаливая сестра. — Позвольте помочь. Сестра приоткрыла рот, и Дени показалось, что сейчас она нарушит свой обет, но губы плотно сомкнулись, и женщина молча протянула ей смоченную пахучим раствором тряпицу.  — Змеиная трава, неплохо, — Дейнерис осторожно сняла мертвый белый слой раны. — Но я не вижу следов масла из золотой ягоды. Сестра внимательно посмотрела на нее и перевела взгляд за спину Королевы.  — Золотое масло не приносит почти никакого облегчения, Ваша Светлость, — донеслось испуганно из-за плеча. — А он…  — Он и так умрет? — закончила она за лекаря. Это была правда, старику уже ничем нельзя было помочь. — А ваша задача дать ему это сделать достойно, — она обернулась на сгорбленного лекаря и бросила пропитанную гноем тряпку в таз. Мимо пронесли носилки с мертвым телом, и когда носильщики проходили мимо нее, черная рука выскользнула из-под тряпки, как пощечина, но Дейнерис не подала и виду, что ей страшно. От духоты и запахов уже мутило, и когда она закончила со стариком, то с облегчением обратилась к горе-мейстеру этой богадельни:  — А теперь я желаю посмотреть ваши снадобья. Комната, где подмастерья и сестры готовили мази и элексиры, пахла не так отвратительно, и была вся заставлена разнокалиберными банками и туесками, а стены были увешаны травами. Двое юношей в серых длинных халатах, со скрипом толочащих что-то в ступках, испуганно замерли, увидев ее, а когда лекарь издал какой-то кряхтящий звук, тут же низко склонили головы.  — Продолжайте заниматься своими делами. А вы, мейстер, составите мне список имеющихся у вас трав и расскажите, как вы их используете, — она уже решила, что должна использовать все знания, полученные в Асшае. «И надо подключить к этому Грибочка…»  — Как прикажете, Ваше Величество, — испуганно промямлил старик.  — И не бойтесь меня, я не кусаюсь, — бросила Дейнерис на ходу, когда они покидали комнату. — Возможно, я внесу кое-какие изменения в лечение наших больных, и о средствах не беспокойтесь. Они снова вышли в общую палату. Дейнерис глядела на этих лежащих, страдающих, стонущих людей на узких соломенных лежанках, под высоким, мрачным, округлым потолком, терпеливо, в лучшем случае в маковом тумане, ожидающих своей участи; эти тихие, а иногда громкие вскрики и стоны отдавались в самом ее сердце, сжимали его своими костлявыми иссохшими руками, заполняли все внутри слизью и испражнениями. Она с удивлением поняла, что от всего этого горя ей стало легче; пропитываясь их болью и немощностью, из нее словно уходила вся ее боль, такая жалкая и никому не нужная. От всей этой грязи вокруг она сама словно становилась чище. Ей захотелось немедленно прикоснуться к чужим ранам, обмыть эту облепленную мухами женщину со спутанными волосами и расчесать ее, снять струпья с исковерканной руки мужчины, что не мог ни спать, ни есть из-за своих страданий, наложить мазь на истирающиеся обрубки ребенка, который, крутясь на полу, облаченный в лохмотья, приблизился к ней. Огромные голубые глаза в обрамлении золотистых ресниц уставились снизу-вверх. Она не могла понять, кто перед ней — девочка или мальчик. Светлые кудри и вздернутые нос на худощавом лице с упрямо, не по-детски сжатыми губами.  — Как зовут тебя, милое дитя? — она присела перед ребенком, решив, что в следующий раз надо непременно захватить с собой сладостей.  — М-м, — тоненьким голоском пропищал ребенок, явно смущаясь. — Дени.  — Дени? — сердце снова сжалось от странной тоски. — Забавно. Это и мое имя. Она протянула руки к девочке и прижала к себе, чувствуя, как острые культи уперлись в ее ноги. Ребенок, сопя, прижался к ее груди, трясясь от страха или волнения тщедушным тельцем. Несмотря на пропитанные болезнью стены, от девочки исходил слабый аромат роз, такой сладкий и приятный, что Дейнерис, прижавшись к ее шелковым волосам, глубоко вдохнула, и в ее теле словно прохладной волной смыло накопившееся напряжение. Обняв ребенка, она встала и села на свободную кровать, быть может, на ту, с которой совсем недавно унесли мертвеца. Маленькая Дени, лет шести, засунула в рот большой палец и начала сосать, прикрыв глаза. Она уже не дрожала, совсем успокоившись от поглаживаний Дейнерис.  — Ты уже большая девочка, Дени, — осторожно сказала Дейнерис и попыталась отнять ручку от губ. Но девочка неожиданно вся напряглась, и она прекратила свои попытки, поглаживая прозрачную кожу запястья малышки. — В следующий раз я принесу тебе леденец.  — Мы нашли ее под завалами в Блошином конце, — пояснил лекарь. — От огня она не пострадала, но ножки пришлось отнять. Никто не пришел за ней. Бедное дитя. Она вздрогнула вместе с Дейнерис, когда откуда-то из глубины зала донесся крик. Полный боли и отчаянья — так кричат, когда понимают, что это конец.  — Ничего страшного, Ваша Светлость, — озираясь назад и нервно улыбаясь, мейстер пытался успокоить Дейнерис. — Тут много тяжелых больных.  — Но крик не отсюда. Тут есть еще комнаты? — она посмотрела туда, куда мгновенье назад смотрел лекарь. Темные проем явно куда-то вел. Маленькая Дени задрала личико и уже вытащила палец изо рта.  — Это ведьма, — прошептала она. — Ведьма, которая живет в подземелье. Она забирает непослушных детей. Так он сказал, — тоненький пальчик указал на мейстера.  — Ведьма? — притворно удивилась Дейнерис. — Да, есть такие ведьмы. Поэтому посиди-ка пока тут и тихо, — она встала с кровати положив аккуратно девочку. — И смотри мне, следи за своим пальчиком! — нахмурившись, Дейнерис постаралась придать своему голосу мягкую серьезность. Она, не обращая внимания на мейстера, спешащего и причитавшего следом, испуганно вещающего про гнев Короля, взяла толстую свечу с выступа вдоль стены и пошла в тот коридор, откуда доносились вопли. Чем глубже она спускалась, тем ближе становились скулящие звуки и всхлипы, перемежающиеся с каким-то странным рычанием. Дейнерис совсем не было страшно, ведь если бы ей угрожала настоящая опасность, решила она, то ей бы теперь не за что не позволили спускаться в подземелье. Просто кто-то страдает там, в темноте, настолько ужасный, что даже эти люди, что наверху, не должны его видеть. Последняя ступенька вывела ее в коридор, освещенный факелами, и сапоги мягко ступили на землю. Каменный карман в стене ограждался решеткой, а за ней, сжавшись в углу и вцепившись в прутья, всхлипывала женщина.  — Что с вами? — она было хотела прикоснуться к ней, но лекарь неожиданно проворно дернул ее за руку и тут же, семеня, отскочил, встав между Дейнерис и клеткой.  — Королева, прошу, не надо, — он вытянул руку, преграждая путь. — Она больна и заразна!  — Чем же?  — Серая хворь. Это серая хворь! — наконец выпалил он. — О, святая матерь, Король не простит мне! — сокрушался он, качая головой. Девушка в углу подняла глаза. Ее плохо было видно, но даже в темноте Дейнерис разглядела короткие, торчащие в разные стороны темные волосы и прямые черты бледного лица. Она поднесла факел ближе. Распахнутые голубые глаза опухли от слез, но все еще были красивыми. В пыльных брюках и порванной на плече куртке, сидя на земляном полу, она протянула руку сквозь прутья. Лицо и открытая кожа казались чистыми, а взгляд разумным.  — Пи-ить…  — Тебе принесут, Мия. Когда мы уйдем, — лекарь казался добр с ней. — Ваше Высочество, она приехала из Долины Арренов, и даже сама не знала, что больна. Очень жаль, но нам пришлось запереть ее здесь, она опасна для всех. Корабль на днях должен отвезти ее в Горести. — Мой близкий друг излечился от этой болезни. В Цитадели, — Дени была ошарашена. Это красивое лицо когда-нибудь станет твердым и серым, покроется чешуйчатыми трещинами, а в этих прекрасных глазах потухнет разум.  — Да! Есть способ, я знаю. Но он неточен и опасен, и ни один лекарь не имеет права им воспользоваться. Была бы это рука или нога, что можно было бы отрезать, — он раздосадовано покачал седой головой. — Но ее заражение началось с плеча и дошло до шеи. Но мы лечим ее. Как можем, пока она здесь. Самое главное обработать руки лимоном, когда мы выйдем отсюда. — Миледи, прошу вас, — жалобно протянула руки девушка. Она явно не понимала, кто перед ней. — Скажите моему брату, что я здесь, скажите!  — Кто твой брат?  — Лорд Джендри Баратеон, миледи. Мой сводный младший брат. Король Роберт был нашим общим отцом.  — Болезнь задела уже мозг, очевидно, — склонившись к Дейнерис прошептал мейстер, а потом громче добавил: — Конечно мы скажем, Мия, успокойся, — Дейнерис стало ясно, что Джендри так ничего и не узнает о сестре. — Сегодня же пошлем ворона.  — Я помогу тебе Мия!  — Вы знаете Джендри?  — Я попробую вылечить тебя, — теперь всхлипывал и вздыхал мейстер, но она не обращала на него никакого внимания. — Я знаю одну волшебную мазь, что помогает при этой болезни и обещаю, что тебя не увезут в Горести, если тебе не сделается хуже. И Джендри тоже узнает.  — Ваша Светлость! — вскинул руки лекарь.  — А если вы проболтаетесь кому-нибудь, мейстер, — хмуро сказала Дейнерис, обернувшись к нему, — то я прикажу запереть вас в этой клетке, и без всякой лимонной воды. Поднявшись наверх, Дейнерис сразу распорядилась приставить к больной Мии одну из Молчаливых сестер, чтобы кормила и поила ее, как положено, и не жалела лимонов и горчицы на припарки. Обладай она теми знаниями, что получила у Красных жриц в Асшае тогда, когда был еще жив Джорах, ее самый верный друг, она бы сама излечила его. Но он давно мертв и не от серой хвори. Сэмвелл Тарли вылечил его. Глупый толстяк, что волею судьбы приложил руку к ее падению. «Может, в этом была справедливость. Я казнила его отца и брата», — думала Дени, старательно переминая ставшим уже густым масло с травами, медленно тающее над слабой свечой, по капле подливая сок мертвеца. «А потом Джорах, мой верный рыцарь, защищал меня мечом, что принадлежал дому Тарли. И погиб». Была ли в этом справедливость? Из раздумий ее выдернули искорки, побежавшие по пряди волос. Длинный локон вспыхнул, треща, и взвился пламенем. «Черт!» Она едва успела сбить огонь, быстрей, чем ее теперешние прислужники, юноши Аглей и Велдон, старательно записывающие каждый ее рецепт и подносящие те или иные снадобья, подоспели ей на помощь.  — Агли, — протянула она руку чернобровому прислужнику, — завяжи-ка мне потуже рукав, — широкий халат, спасающий ее платье, сильно мешал движениям. Дейнерис взяла склянку с голубыми, истертыми в пыль, цветами и, встряхнув ее, вздохнула: вестеросский ночной мотылек совсем не годился для ее снадобья, а корабль из Эссоса с ее заказом придет неизвестно когда. Дверь отворилась, и вошла Грибочек, со следами дождя на одежде и зеленом блестящем от воды лице, а следом за ней, совсем сникший и такой же сырой, местный лекарь.  — Кирби, поставьте на стол, — важно распорядилась Дитя Леса и мейстер, неловко повертевшись в маленьком пространстве комнаты, выполнил ее просьбу. Грибочек была невысокого мнения о его лекарских способностях и вообще обо всем, что тут происходило. Она, казалось, сникла, когда Дейнерис попросила ее помочь в лечении жителей богадельни, но не стала спорить, лишь тихо сказала, что у нее много дел в королевском саду. — Ваша Светлость, зеленокорня и бороды лешего нет. Торговец, что обычно поставлял их на рынок, так и не прибыл. — Корабли не торопятся к нам, — сильнее прижав пестик к каменной чашке, расстроилась Дейнерис. — Шторма стали слишком часты в море. Аглей снова переглянулся с рыжим Велдоном, как они всегда делали, когда речь заходила о море и о заблудившихся в нем кораблях. «Это Нагга, морское чудовище, гнев водяного бога…» — как они только не называли непогоду в заливе. Мейстер Кирби шикнул на них, покачивая головой, волосы на которой настолько промокли, что, казалось, виден каждый изгиб его острого худого черепа. — Торговец рыбой, у которого мы постоянно ее берем, — Аглей жарко вспыхнул, не в силах больше сдерживать свою уверенность в этом вопросе. — Он сам видел! А однажды в его сетях вся рыба стала словно вареной!  — Ваша светлость, не слушайте этих глупцов. Что только не придумают неучи из-за страха. Она методично продолжала толочь, думая о том, что, возможно, цветы и подойдут, но без зеленого корня Мии вряд ли поможет эта мазь. Впрочем, за несколько дней хуже ей точно не стало, и хоть Дейнерис знала, что серая хворь развивается очень медленно, это вселяло надежду, что то, что она ей приготовила, сможет хотя бы на время остановить болезнь. Если прислушаться, то даже в их комнате без окон, за толстыми каменными стенами, было слышно шуршание непрекращающегося в последние дни дождя. От сильной влажности было невыносимо душно, но в такую погоду те, кому было больно от их ран и горя, чувствовали себя намного спокойнее и некоторым требовалось гораздо меньше макового молока. Руку защипало, будто на кожу попала капля сока мертвеца. Она посмотрела на ладонь, где на дрожащих пальцах алела кровь и морщилась содранная кожа.