Все ради любви

Джон

Дейнерис застыла взглядом, словно уже и не пыталась понять, даже слезы ее льдинками зависли на испачканном кровью лице. Кинжал выпал из рук Серого Червя, но звука металла о камень Джон не услышал — все поглотил мужской надрывный крик. Сквозь сумрак застывших мыслей Джон понял, что голос принадлежит лорду Радзихиллу, и это женское имя — Эвелин, тоже принадлежит ему. Огоньки свечей хаотично дергались от таких же расшатанных порывов ветра, взявшихся невесть откуда, и гасли один за другим, погружая все во мрак, оставляя только яркое пятно слепящих голубых искр посередине каменного круга. Треск от них становился все сильней, а вместе с ним и все члены камнем сковывал холод, а в сердце была лишь безмолвная тишина. Его ногу словно обожгло, и Джон посмотрел вниз — Дейнерис распластавшись на полу, прикоснулась рукой к его колену. Ее бледные губы беззвучно шептали, а аметистовые глаза светились, словно покрытые искорками льда.  — Джон!.. — услышал он хрип Серого Червя. — Нам надо уходить отсюда.  — Да, — Джон, очнувшись, помог Дейнерис подняться, чувствуя, как мышцы и разум сопротивляются каждому движению. Она почти без чувств прижалась к его груди, и внутри сразу словно разлилось тепло и сердце болезненно стукнуло. — Червь… Серый Червь, ты должен увести Королеву наверх.  — Джон… — выдохнула она жаром в его грудь, покачиваясь на ногах. — Даарио… — он не видел, но знал, что еще одна слеза скатилась по ее щеке. Когда ее светлая фигурка скрылась в темноте коридора, он посмотрел на мертвого наемника. Все произошло слишком быстро: спустившись в это место, он сразу заметил, что с лицом Даарио что-то не так, что словно другие черты, другой нос, глаза и даже волосы намного светлей, чем обычно, будто бы просвечивают через его обычный образ. И чем дольше они находились здесь, тем явственнее читались различия. Никто больше не видел этого, ни Серый Червь, ни Королева. Но Безупречный сразу поверил ему, может быть, потому что он никогда не доверял Даарио, а его обнаженный клинок ничуть не удивил наемника, а вызвал лишь обычную ухмылку.  — Кто ты? Твое лицо…  — Я Даарио Нахарис, сын шлюхи, вот кто я, — наемник, держа примирительно ладони вверх, подошел спиной ближе к каменному кругу и в это миг его лицо совсем потеряло свои обычные черты. И он больше не стал выдавать себя за того, кем не являлся. Даже голос его стал другим, серьезным и более тихим: — Я не желаю вам зла, Джон. Ни тебе, ни ему, ни Королеве.  — Безликий, — Серый Червь молнией метнулся к незнакомцу, и тот тотчас рухнул, расплескивая кровь. — Безликий — убивать за золото. Все произошло слишком быстро, и теперь один из Безликих, те, кого не в силах был убить простой человек, лежал мертвой кучей костей и плоти. Голова все еще кружилась. Джон понял, что он должен сделать — он должен отдать тело Даарио той черной дыре посредине круга, отдать голубым жадным искоркам. Плоть мертвеца уже сковало, и ему пришлось напрячься, чтобы водрузить его на этот импровизированный алтарь. Искры застыли, мерцая, и когда голова с блеклыми выпученными глазами оказалась рядом с дырой, бросились к нему, ожив синими змеями, и Джон почувствовал, как тело выскользнуло у него из рук и словно ухнуло вглубь жерла, объятое странным пламенем. Холод обжег его лицо и руки, и тут же страх, что он совершил что-то непоправимое, захлестнул все внутри. Он посмотрел в сторону выхода, туда, где еще словно осталась ее теплая тень и шаги, и подумал, что, может быть, ему и не стоит подниматься наружу, может быть, стоит остаться здесь навсегда. Пламя кружилось, ласкаясь своими синими языками, уже не холодное и не теплое, наполняясь неведомой жизнью и силой. «Нет», — Джон ударил себя по щеке, желая избавиться от нахлынувшего снова морока. Он схватился за голову, пытаясь почувствовать свое тело, пытаясь понять, жив ли он сейчас или нет. Потер плечи, и каждое движение и прикосновение доставляло боль, и эта боль говорила ему, что он все еще здесь, что он жив и надо бороться. Он направился к выходу, туда, где все еще мерцал ее след. Странно, но лорд Радзихилл больше не кричал, только хрипы доносились из едва светящегося прохода. Недолго думая, Джон решил посмотреть, что там, он точно знал, что Радзихилл мог им еще пригодиться, мог ответить, сказать, что все это значит. Выйдя на свет, он понял, почему тот перестал кричать: его лицо серое, с выпученными глазами и разметавшимися седыми волосами болталось на шее, сжатой чужими руками. Какая-то женщина, почти обнаженная, в лохмотьях, присев на каменном выступе, сверкая безумными зелеными глазами и с оскалившейся улыбкой душила его. Ее золотые волосы разметались по белым плечам и цепи звенели на ее запястьях. Джон схватил ее за руку, и неожиданно мягкая плоть под его пальцами быстро стала сухой и рассыпалась в прах, оставив только кости. Зеленые глаза, взмахнув золотыми ресницами, непонимающе посмотрели на него, и ее лицо стало быстро скукоживаться, трескаться и превратилось в череп, обтянутый серой кожей с провалами вместо глаз. Тело рухнуло, а лорд Радзихилл кашляя, вцепился в эти рассыпающиеся кости и захрипел, рыдая: «Эвелин… Эвелин…» Придушенный старик не мог уже сопротивляться, и Джон с легкостью поволок его вверх по ступенькам. Чем выше они поднимались, тем больше Джону казалось, что все, что происходит — просто странный сон, и тогда он смотрел на лорда, на его поскуливающее, искаженное болью и отчаянием лицо, и думал, что, если просто взять и размозжить его костлявый череп о стену, исчезнет ли видение? Едва дверца отворилась, и свежий воздух обрушился на него, он тут же оттолкнул от себя Радзихилла, будто бы этот безумец был виноват в той буре в душе Джона, что чуть не убила его самого. Яркое желтое солнце слепило, как никогда, и, если бы ему сказали, что он провел в том подвале не один год, то он бы не задумываясь поверил. Вход в подземелье был окружен людьми Королевы, самой ее уже не было. Но Тирион был уже здесь и внимательно слушал Серого Червя.  — Возьмите его под стражу, — крикнул Джон дорнийцам, слыша чужой треск своего голоса, и указал на скулившего на траве Радзихилла, скрюченного и обхватившего свою голову руками. Их капитан, в черном тюрбане и увешанный ремешками с золотыми монистами, неуверенно посмотрел на лорда, а затем на Тириона. Тот, соглашаясь с Джоном, махнул рукой:  — Под стражу лорда Радзихилла, — толпа темнокожих стражников неуверенно загудела. — Именем Короля! Вечерние тени уже вовсю прятали закоулки замка, а исчезающее солнце нежно розовело сквозь размытые небеса, когда весь переполох, вызванный арестом лорда Радзихилла, наконец закончился. Его люди даже не стали обнажать оружия и защищать своего хозяина, разумно согласившись с королевской волей. Командующий стражей Северных Врат, широкоплечий, с буйной растительностью на широком черепе, Абрам, сам отдал ключи от тюремных врат и с искренностью, которая могла быть возможной в данной ситуации, поклялся в верности королю. Мейстер, которого Принц отправил вместе с Королевой, немедля захотел осмотреть покои лорда Радзихилла на предмет личной причастности к колдовству. Когда Джон вошел в комнату, старик, звеня цепями, осторожно, словно боясь подцепить заразу, перебирал бумаги на его широком столе. Джон сразу узнал очертания на рисунке — круг с отверстием посередине, а заглянув в резную малахитовую шкатулку, понял, кому принадлежит прядь светлых волос. «Эвелин, жена лорда Радзихилла». Стеллаж у стены весь был заставлен книгами, некоторые из которых казались очень старыми — их деревянные, потрескавшиеся обложки давно потеряли свои названия. Ворох желтых свитков плотно занимал целую полку.  — Несомненно, тут достаточно доказательств для привлечения лорда Радзихилла к суду, — важно прокряхтел мейстер. — И колдовство огнепоклонников, и дикие обряды Старых Богов, — старик взял с полки небольшую книгу и кряхтя, и охая покачал головой. — Вот. Вот же, лорд Радзихилл своей собственной рукой делал пометки, — он захлопнул книгу и посмотрел на Джона в упор, тряся книгой и слегка улыбаясь. — «Истина Края Теней». Так называется эта книга, и наш Верховный Септон побоялся бы брать ее в руки. Не перейди Радзихилл грань, не начни использовать в своих колдовских обрядах бедных девушек, насилуя и убивая их, используя их кровь и кровь их младенцев, своих детей, чтобы снова и снова пытаться безуспешно воскресить свою жену и сделать ее такой, какой была она прежде, никто бы и глазом не повел. Но детоубийство — не только тяжкий грех, но и так кстати подвернувшийся повод убрать лорда Радзихилла, смешать его имя с прахом и навсегда исключить саму возможность обретения им власти в Дорне. Вот только власть ему была не нужна — только его жена имела для него значение. Он был достоин только смерти — это Джон понимал, но то место, тот голубой огонь, что за силы сумел пробудить он? Чарующие, сулящие вечный покой полные смерти и жизни в одно мгновенье. Где-то глубоко внутри себя он помнил это чувство. Если долго бежать по насту, если сбить волчьи лапы в кровь, то у самого края зимы, там, где белая пелена снега, как вечность простирается во все стороны, где нет ничего и никого, только холодная пустота, заключившая в себе все, что есть, все что возможно. Все же кое-что лорду удалось — вокруг становилось жутко холодно, а затылок жгло, когда он думал о том, что эти изменения спровоцировал он сам, отдав голубому огню то, что когда-то носило имя «Даарио». Красивые цветы в маленьком садике пожухли за один вечер, некрасиво повиснув скукоженными лепестками. Джон прикоснулся к листьям, и иней, медленно тая, заскрипел на его пальцах. Вокруг было пусто, здешние жители не привыкли к таким прохладным вечерам. «Это все просто совпадение, завтра будет новый день, и новое солнце растопит холод», — уверял он сам себя, и пытался не думать о странной пугающей радости в груди. Он нашел Дени у стены, где меж широких зубьев смотрело посеребренное кровавое море. Ее бледное лицо в меховом капюшоне плаща застыло размытой маской. Джон не видел, плачет она еще или нет, улыбается ли тому, что все кончено, или губы ее сейчас скорбно опущены. В тот же миг, как он подошел к ней, она собралась уйти.  — Тирион ждет твоего решения. Я сказал, что ты решишь завтра.  — Решение? — ее голос все же задрожал в облачке пара.  — Что делать с Радзихиллом. Отдать его под суд Принца Дорна или же доставить на Королевский Суд. Ты можешь и сама…  — Судить? — она остановилась у лестницы, ведущей вниз, в узкий проход между стеной и караульной башней. — Что стало с той женщиной? — неожиданно спросила она. — С его женой. Эвелин, так ее звали?  — Она умерла. Ее давно уже не было.  — А он пытался спасти ее. Убивая других, — Дейнерис медленно спускалась вниз, придерживаясь за скользкие от изморози стены.  — Не стоило ему этого делать.  — Да, мертвым не стоит возвращаться обратно, — ему показалось, что она сказала это про себя. «Но она никогда не была мертвой. Никогда. Даже если все в это верили. Даже если это было правдой».  — И Даарио… — они все же должны были поговорить о наемнике. Те слезы многое сказали ему.  — Да, Даарио. Я знаю, что с ним произошло. И не стоит пытаться успокаивать меня, Джон. Даарио Нахариса тоже давно нет. Быть может, он даже не возвращался оттуда, где я его бросила, — она уже спустилась и смотрела на него своей белой маской лица. Теперь он видел, что она улыбается. — Знаешь, Джон, а ведь когда-то он хотел жениться на Королеве Мэйрина. На Королеве Драконов. Но я отказалась и оставила его ради Железного Трона.  — Теперь ты думаешь, что это было ошибкой?  — Может быть, — прошелестел во тьме ее голос, и, закутанная в темный плащ, она совсем скрылась в листве. — Когда я впервые встретила его здесь, в Дорне, он поцеловал меня. Это был все еще он? — Дени возникла рядом с ним из ниоткуда, вглядываясь с надеждой в его лицо.  — Может быть, — Джон притронулся к ее щеке, прохладной и нежной, а она снова исчезла, и это начинало злить. Он не хотел больше ничего слушать про Даарио Нахариса, даже давно мертвый он все еще занимал ее мысли, память о нем заставляла ее тосковать и страдать, и от этого он казался сейчас живее него самого.  — Он называл меня завоевательницей. Считал, что все правители делятся на мясников и мясо. А я считала, что это слишком. Как же он сам стал мясом? — Джон знал, как. Даарио, судя по всему, был слишком самоуверенным, даже Безликий с его лицом не смог избавиться от его натуры. — Впрочем, иногда мне кажется, что он был прав. А я умудрилась быть и тем, и другим. Джон наконец поймал ее за руку, и они остановились у раскидистого кедра, у залитых лунным светом корней.  — Теперь ты другая, Дени, — «И я даже не знаю, хорошо это для тебя или плохо».  — Это плохо? Или хорошо? — ее блестящий от холода и слез взгляд искал поддержки и понимания, но все что он мог ей сейчас дать это свою боль и холод в том месте, где должно быть горячее сердце.  — Я не знаю, Дени. Просто иногда не узнаю тебя, — она отвернула лицо, когда он снова прикоснулся к ее теплой скуле, блекло светящейся в темноте. В облачке пара, сорвавшегося с ее губ, заискрился лунный свет. — Иногда кажется, что что мы — это не мы, что Дрогон не вернул тебя обратно, из того дня, когда я сделал это. А я — меня тоже больше не существует. Все что было — все осталось в прошлом. Так что все, что происходит с нами сейчас не имеет никакого смысла. Словно мы все лишь маски на теле безликих, — Джон с усилием повернул ее лицо к себе. — Он ни на секунду и не сомневался, что Дейнерис Таргариен — это все еще она, ее тело и ее взгляд, но огонь, что горел в ней, согревал его когда-то, теперь лишь теплился слабым трепетом, и было отчаянно жаль этого. Джон примкнул к ее губам, прохладным и мягким, и прежде чем она отпрянула, вместе с ее вздохом ощутил ее сомнения, а вместе с тем и надежду.  — Зачем ты так? — запротестовала быстро она, пряча взгляд. — Сейчас не время. И мы все решили, я все решила. Мы совершили ошибку там. Бран… «Бран? Кто такой Бран?» — всего на мгновенье, но это имя стало совершенно пустым и незнакомым. Сейчас Бран значил ничтожно мало по сравнению с тем, что где-то глубоко было все еще спрятано в ней, с тем, что было сейчас так необходимо Джону. Он схватил ее, крепко вцепившись в обнажившиеся из-под рукавов платья запястья. Дени пыталась вырваться, но сейчас сам дьявол, или даже бог, не смог бы вырвать ее из его объятий. Прижимаясь к ее напряженным губам, проникая руками под плотную ткань плаща он чувствовал, что там, под прохладной кожей есть тепло, есть огонь, что поможет стать им такими, как прежде. «Пусти, пусти!..» — шептала она в его губы, пытаясь выскользнуть. Пряжка с ее плаща звякнула и упала под ноги, как и сам плащ, крючки платья затрещали, обнажив спину, а ей удалось вывернуться, но это лишь позволило Джону с легкостью опустить ее маленькое тело на землю, и ее белеющая в лунном свете спина распалила его еще больше и в груди ухнуло, и горячая волна разлилась по всему телу. Прижав ее за растрепанную косу к корням и быстро задрав подол, он вошел стремительно в противившееся лоно, и не сумев сдержать стона, крепко сжал пальцами ее теплое бедро, и нетерпеливая дрожь прошлась по телу. Даже тогда она пыталась вырваться, и Джону пришлось с силой надавить ей на спину, прижав к грубым корням. От каждого неистового удара плоти о плоть она мычала, сжав зубы, но вырваться больше не пыталась, вцепившись в покрытую холодным инеем траву. Спина и бедра ее вздрагивали, и с каждым толчком он все полнее проникал в нее, чувствуя, как она становится податливой и влажной. Мычание сменилось дрожащими стонами, а когда он остановился на мгновенье, ее бедра сами вожделея прижались к нему. Он поцеловал ее изогнутую, покрытую прохладным потом спину, и вдохнув дурманящий запах ее волос, мягко прильнув губами к шее, внутри разлилось жадное желание испытать ее вкус. Джон прикусил ее нежную кожу на плече, провел языком по солоноватой коже, потом выше, к шее, под выемкой на затылке, покрытой нежным пушком, слушая, как ее уже громкие стоны проникают под кожу, трогают дребезжа то место, где должно быть сердце. Зубы сомкнулись сильнее и Дени дернулась вскрикнув, вцепившись в его руку, словно боясь, что он покинет ее. Жаркое тело волновалось под ним, изгибаясь и отдаваясь горящим лоном, отпуская на волю своих нежных демонов, даря наслаждение и растворяя тяжесть, что не давала покоя, заполняя все ощущения, вены по которым течет кровь, заполняя его всего настоящей жизнью и желанием. Почти распластанная под ним, она изогнулась и затрепетала, бесстыдно принимая в себя все, что отдала ему сейчас. Когда она затихла, Джон оставил ее и облокотился спиной о дерево, вглядываясь в темноту и желтые редкие огоньки и стараясь не смотреть на ее белеющее тело. Не было сожаления или стыда, лишь тяжелое спокойствие и чувство, что все так и должно быть. Дени молча села рядом и зашуршала юбками, поправляя их на коленях. Подул ветер, уже не такой морозный, ветви кедра, раскинувшиеся спутанными черными змеями над их головами, умиротворенно затрещали во тьме, а ночная птица пропела тоскливо.  — Не делай так больше, — прозвучал наконец ее дрожащий голос, который, он точно знал, не верил сейчас себе.  — Ты можешь просто прогнать меня. Просто скажи, — он повернулся к ней и, осторожно взяв за руку, притянул к себе, — скажи, что больше не хочешь меня видеть. Никогда, — если бы она до сих пор была обнажена, он бы мог видеть ее хрупкие плечи в темноте, видел бы как они остро поднялись и опустились от вздоха сожаления, что слова, которые должны сейчас прозвучать, никак не идут из горла, потому что все это ложь. Дени выдернула руку и встала, почти сразу растворившись в темноте ночи, а когда морозный воздух охладил его горящий лоб, он понял, что она ушла, но он никогда не станет свободным.