Все ради любви

Дейнерис

За мутным окном уже посинел вечер, и сквозь стекающие по стеклу слезы уже почти ничего не было видно. Дейнерис снова слегка дернула грубую решетку перед собой. Она вовсе не желала бежать, но понимание того, что она заперта, вносило смуту в ее сердце, заставляя его болезненно ныть и волноваться. Василиск, словно чувствуя беспокойство своей хозяйки нервно застрекотал в клетке, стуча хвостом, и она, тяжело вздохнув и медленно возвратившись к столу, снова стала угощать его сухими кузнечиками.  — На же, — но животное уже отказывалось открывать пасть, мотая головой. — Понимаю. У меня и самой нет аппетита, — она бросила взгляд на так и нетронутый ужин. К вечеру тихие тени заполнили ее комнату, затемнив углы, чернея потухшим оскалом погашенного очага. Стало прохладно, но ей все еще было душно в этой башне с пропахшими одиночеством и плесенью стенами. Дени накинула вязаный сеткой платок на плечи, и взяв тяжелую книгу с полки, прилегла на кровать, вмиг провалившись в перину. Строчки никак не желали складываться хоть в сколько-нибудь понятный смысл, путаясь в одолевавших ее мыслях о Бране, о Джоне, и о все больше пугающих ее мыслях о беременности. Не прочитав и слова на странице, она перевернула ее, упорно вглядываясь в буквы. Большая «А» в начале строки была украшена изысканными красными завитками и, если присмотреться, то на округлостях были прорисованы маленькие птички. «Страх», — выхватил ее взгляд черное слово на пожелтевшей странице. «Бран боится, иначе бы он не запер меня. Боится, что сбегу, и не верит мне. Быть может, он задумал плохое?» — холодное неприятное чувство стегнуло ее по груди, и она заставила себя не думать о худшем. «Надо было поступить так, как и говорила Грибочек — надо было бежать, — она снова посмотрела в зарешеченное окно. — К Джону». Воображение сразу переместило ее в небеса, а ветер, наполненный силой и свободой, окутал тело. Там, внизу, она видела белые поля и макушки черных деревьев, а когда Дрогон опустился, и она оказалась в его объятьях, то ее живот уже значительно выступал. Слов не было, ведь все было и так ясно, только его ласковая рука на щеке и эти чудные морщинки в уголках смеющихся серых глаз. «А что дальше?» — вместе с вопросом, который она задала сама себе, внизу живота кольнуло и язвительный голос в ее голове стер и снежную белизну, и Джона. Она захлопнула книгу и откинувшись на спину зажмурила глаза, осторожно обняв себя за живот. «Я должна, должна повиноваться судьбе, ради тебя, мой милый. Я буду во всем слушаться моего мужа, только родись, только не покидай меня. Я буду страдать, сколько потребуется. Всю жизнь. Только будь, только живи», — повторяла Дейнерис свою молитву. Слабый стук в дверь отвлек ее от горестных мыслей. Увидев Дитя Леса, Дени удивилась, что ту пропустили к ней. Грибочек, улыбаясь одними губами, как улыбаются, не желая расстраивать, и подойдя к ней, прикоснулась пальцами к животу.  — Совсем еще не видно. Но скоро будет, — прострекотала она. Дени не смогла ничего ответить, только обняла ее маленькое жилистое тельце, завернутое в грубый плотный плащ. Она была рада видеть ее, рада, что хоть кого-то могла назвать другом и кому-то доверять.  — Я знаю, что ты мне благодарна, можешь не говорить этого, — сказав это, Грибочек хмыкнула, и Дени отстранилась, вглядываясь в ее лицо. Золотые глаза часто моргали. — И не мечтай, я не буду плакать, — ушки дернулись, и она снова уткнулась в теперь уже постоянно ноющую грудь Дейнерис. — От тебя пахнет молоком. Как от моей матери, я все еще помню это. Наконец они перестали обниматься, и Дитя Леса, по-свойски оглядев ее жилище, заглянув в каждый угол, уселась за столик. Она бесцеремонно подцепила острыми пальцами дольку запечённой груши и, причмокивая и облизываясь, начала быстро жевать.  — Да, конечно, не стесняйся, — смеясь, запоздало разрешила ей Дени, и вдруг сама ощутила голод. Она присела рядом и подцепила вилкой блестящий от меда и масла кусочек. — Рассказывай. Я хочу знать все.  — Да что рассказывать? — Грибочек перестала жевать и стала серьезна. — Я пришла лишь затем, чтобы снова сказать одной Дейнерис Таргариен, что ей тут не место. Нам тут не место, — очевидно все было написано у нее на лице и Грибочек протестующе подняла руку. — Но я знаю, что она не будет слушать меня. Даже если я права, даже если она понимает, что я права. И что знает, что я никогда не оставлю ее, чтобы не происходило.  — Спасибо, — теперь и у нее заслезились глаза. Грибочек все же соизволила рассказать Дени о том, что произошло после ее заточения. Что Джон Сноу давно уехал, при этом она многозначительно замолчала, и, так не дождавшись реакции, Дени лишь отложила вилку и вытерла губы салфеткой, быстро проговорила, что уехал и Тирион, сразу вслед за Гейбом и Пепитой.  — Как она? — Пепита тоже была в положении и сейчас она жалела, что ее нет рядом. Им бы было, о чем поговорить.  — Когда я видела ее в последний раз, все с ней было в порядке. Но боюсь, глупая девчонка наделает дел. По-моему, беременность делает женщину … не очень умной. Простите, Ваша Светлость, — острые зубки обнажились в улыбке. — Бедняга, как выяснилось, даже не знает, от кого понесла. Но, по-моему, она прекрасно знает, что ребенок от того сумасшедшего лорда, а не от глупого сына Тириона.  — Надеюсь она будет молчать. Гейбу незачем знать об этом, — эта новость расстроила ее — на долю Пепиты выпало и так много страданий. — Она имеет право быть счастливой.  — И это говоришь ты? — Грибочек положила свою шершавую ладонь на ее. — Та, что не дает себе на это право? Та, что ложь — а ты солгала Сноу скрыв правду, — использует ради того, чтобы как можно больше страдать. И та, что правду использует для этого же.  — Я лишь хочу, чтобы мой ребенок родился.  — Поверь мне, дети рождаются в независимости от того, чего желают их матери. Если это, конечно, не лунный чай и не корень смерти. Иногда Грибочек была излишне прямолинейна, но это и нравилось в ней Дейнерис: она всегда знала, что та ничего не утаивает от нее. Но откуда ей было знать, родится ли ее дитя? Ведь сама она никогда не была матерью, а детей и беременных в Асшае, где она провела многие годы в сыром подвале колдунов, отродясь не было. Впрочем, она говорила ту правду, в которую верила сама. А у Дейнерис была другая, и в ней не было места счастью и спокойствию.  — Мейстер Альвинг сказал, что ты должна быть спокойна, что тебе нельзя волноваться, — Дитя Леса устало сказала свой последний довод. — Про то, что ты должна мучиться с нелюбимым мужем и жить в страхе, он ничего не говорил.  — Мейстер Альвинг сказал мне как-то, что мой первенец умер не из-за проклятия ведьмы, а потому что я Таргариен. Потому что брат брал сестру в жены, а сестра брата, и что все это дурная кровь, которая есть и во мне. И в нем. Она была рада видеть Грибочка, но сейчас устала от этого разговора, ей хотелось снова остаться одной, в тишине, со своими мыслями, ведь лишь насладившись своими страхами и печалью она могла уснуть, а перед этим могла немного позволить себе подумать о будущем, о том какого цвета будут глаза у ее ребенка и какой цвет волос, девочка это будет, или мальчик. Но лишь немного: потом скользкий, липкий монстр внутри нее начинал шептать, что все мечты ее развеются прахом, как в тот день, когда она направила Дрогона сжечь Королевскую Гавань, и она начинала часто моргать, до тех пор, пока слезы и огоньки свечей на канделябре не сливались в плотную огненную полосу, за которой она проваливалась в сон без сновидений. Но сейчас она не хотела ее расстраивать, ведь Дитя Леса желала ей только добра.  — Альвинг наказал служанке поить меня каждый день специальным отваром. Кажется, там цветы гусиной лапки, малина и дорожник. И точно кошачья трава. Я слушаюсь его и никогда не отказываюсь от чая.  — Кошачья трава — это очень хорошо, — согласилась Грибочек и снова огляделась. По ее взгляду Дейнерис поняла, что ту привлек большой сундук, стоявший совсем рядом с кроватью. Она встала и, с улыбкой обернувшись к Дени, проследовала к нему, а потом легла на жесткую, грубо выструганную крышку, вытянув ноги. — Вполне подойдет. Буду спать здесь, — она поерзала и ее пятки застучали по старому дереву. — Я больше не оставлю тебя. И скажи Ирме, этому мужлану в юбке, чтобы теперь приносила еды на двоих.  — Тебе не позволят.  — Глупости. Ты Королева, и позволить можешь только ты. Так у меня будет больше времени уговорить тебя покинуть это ужасное место. Она никогда не успокоится, никогда не оставит попытки сделать ее хоть чуточку счастливой, и вместе с осознанием, что теперь ей придется прятать свою боль, эта боль немного прошла, уступив место едва ощутимому успокоению. Но ведь они не знают, ни Грибочек, ни Эли, каким чудовищем она может быть, каким чудовищем стала в прошлом. Даже Эли. Верный Эли, что ради ее благосклонности готов был выполнить любые ее безумные приказы. После того, как она прогнала его, он все же нашел силы вернуться и горячо заверив ее, что в его общении с Даарио не было ничего дурного, стараясь вспомнить каждое слово, стал пересказывать все их разговоры, так долго, что Дейнерис совсем потеряла интерес, и клятвенно пообещал быть верным ей и сделать все, что она скажет. Тогда она, все еще немного злясь на него, отправила его к Джону, приказав следовать за ним, приказав любым способом стать его спутником на Север, и при любой возможности отправлять весточку, что с ними происходит. Так она узнала, что в Сумеречном Доле они сели на корабль и высадившись в Белой Гавани живые и здоровые, и дальше собирались навестить Винтерфелл. Больше вестей не было. Теперь она жалела, что подвергла его такой опасности, что заставила покинуть Королевскую Гавань, город, который он теперь считал своим домом. А вместо этого она отправила его на Север, полный опасностей. Кроме этого, он мог проболтаться Джону о ее положении, хотя и пообещал, что будет молчать, но в предсонном забытье, в минуту слабости она мечтала об этом — о его удивлении, и в тот час возникшем желании вернуться за ней и о том, о чем так сладко думать, но что было невозможно.  — Знаешь, а ты ведь спасла тех детей, — подала тихий сонный голос Дитя Леса. Дени не позволила ей спать на грубом сундуке, на ее широкой кровати, занимавшей почти всю комнату, хватило бы место для пятерых, и теперь Грибочек лежала рядом, под стеганым лиловым шелковым одеялом, не выпуская ее руки из своей. И это успокаивало Дейнерис лучше чая Альвинга. — Твои волосы, что ты обрезала и сожгла — Кирби использовал твой рецепт, и у него получилось. Почти все дети выздоровели.  — Правда? — она сама едва верила в это, но слабая надежда снова коснулась сердца. «Может, все это не просто так? Если они поправились, то, может быть, и мне уготована иная участь?»  — Да, и твоих несчастных волос осталось еще много, так что еще многим можно помочь. Грибочек говорила так просто и буднично, словно рассказывала о том, какая погода была сегодня или что она ела на обед. Как если бы это не имело никакого значения. Дени, слушая ее монотонный засыпающий голос, очнулась лишь от ее вскрика — так сильно она сжала хрупкую ладонь.  — Ты чего? — прошипел голос.  — Прости, — прошептала она в ответ и прижалась к ней, крепко обняв, и, перебирая жесткие завитки волос, вдыхая ее такой особенный лесной запах, травы и земли, и стала сейчас почти что счастливой.  — Угу.

***

Ночью её разбудил тревожный сон, и, приоткрыв веки, все еще ощущая на своем плече его цепкие когтистые лапы, она вглядывалась в размытые очертания комнаты в мутном свете луны. Черные углы и изгибы постепенно приобрели очертания превратившись в округлость стола, кувшин и подсвечник трезубцем. Сердце стукнуло и на губах зашептало холодное дыхание. Сжав занемевшие пальцы ног, она наконец вспомнила, что за ее спиной спала Дитя Леса. А значит, это ее пальцы сжимали плечо. Должно быть, ей тоже что-то снилось, что-то не очень хорошее. Дени снова сфокусировала взгляд на подсвечнике, а потом оглядела все, за что мог зацепиться ее взгляд — вокруг были только тяжелые, медленно колышущиеся тени и тишина. Если бы горела хоть одна свеча, она бы снова попробовала взглянуть в огонь, как вчера, и за день до этого, чтобы снова увидеть лишь плотную пелену огня и больше ничего. Даже магия не могла проникнуть сквозь эти решетки и толстые стены. Осторожно, стараясь не разбудить Грибочка и сохранить свое тепло на прогретых телом простынях, Дейнерис повернулась на спину, и чернота потолка затмила все вокруг. Что-то кольнуло внутри, у пупка, и быстро положив ладонь на живот, она замерла. «Я должна успокоиться, мейстер сказал, что это нормально. — успокаивала она себя, осторожно поглаживая по едва выступающему животу. — Спи малыш, спи. Все будет хорошо». Ей просто надо успокоиться, не думать о плохом, с достоинством выдержать недоверие Брана и доказать ему своим смирением, что она уже не та, что была раньше. То, что внутри нее — это сейчас важнее всего. Важнее нее самой.

***

С утра, как обычно, ее навестил Альвинг, и извиняясь, как обычно, рыхло улыбаясь уголками губ, настоятельно рекомендовал не отказываться от завтрака. Ему почему-то казалось, что Дейнерис все еще слишком худа и бледна. На что она заметила, что, быть может, ей просто не хватает свежего воздуха, и он снова начал извиняться, словно бы это он запер ее в этой башне. Старик нравился ей, ведь он особо не докучал и не притрагивался к ней без надобности, он был такой же заложник их Короля, как и она. Иногда она думала, знает ли он о том, что она носит ребенка вовсе не от Брана, и тут же с уверенностью говорила себе: «Конечно знает», и была благодарна ему, что в его мутном старческом взгляде и в заботливом старческом голосе нет ни капли упрека.  — Ваша Светлость, — обернулся Альвинг у самой двери, — я поговорю с Королем Браном. О ваших прогулках на свежем воздухе. И не удивительно, что вам ничего в горло не лезет, — он посмотрел вдаль и покачал головой. — Окна заперты и тут нет ни глотка свежего воздуха.  — Не стоит, Альвинг, вряд ли… — она приподняла руку, чтобы служанке сподручнее было застегивать платье. Мягкая серая ткань наконец полностью, свободным коконом скрыла ее тело, и ей стало намного спокойнее.  — Я ни словом не обмолвлюсь, что вы просили об этом. И вы правы, Ваша Светлость, я и сам давно это должен был сказать Королю. «Он все понимает, конечно же понимает». «Если Бран все же выпустит меня, надо будет навестить детей в септе», — решила она и ойкнула, когда рука Ирмы неловко дернула ее щеткой за волосы.  — Простите, Ваше Высочество, — прошептала она грубо и быстро, и Дени перестала ощущать ее сильное тело за своей спиной. Отчего-то чем больше времени они проводили вместе, тем больше служанка боялась ее, будто бы Дени была прокаженная смертельной заразной болезнью, а ее заставили прислуживать ей.  — Ирма, — обернулась она. — Дай мне. С этого дня я сама буду расчесывать себе волосы, — чепчик низко склонился, так что лицо Ирмы совсем исчезло, и крупная ладонь протянула костяную щетку. Дени внимательно посмотрела на нее. Высокая и сильная, но чего она так боится?  — Ты знаешь? Знаешь, почему я здесь? — по ее едва метнувшемуся к животу взгляду было ясно — знает.  — Я просто делаю то, что вы прикажете, Королева.  — Или Король, мой муж? Ирма молчала, потупив взгляд.  — Ты все доносишь ему, все рассказываешь? Когда я встала. Что ела. Чем занималась, — устало сказала она.  — С тех пор, как нас заперли здесь, я не видела Короля.  — Нас? Ирма так же, как и она была в заточении, общаясь только с охраной в самом низу, при необходимости. Ни с кем не разговаривая, не видя свою семью и детей. Сына и дочь. Ей под страхом строжайшего наказания приказано было не делать попыток встреч с семьей и молчать обо всем, что здесь происходит, о том, почему Королева оказалась взаперти.  — Это несправедливо, — Дейнерис стало стыдно, что из-за нее бедная женщина лишена возможности видеться со своей семьей. — Знаешь, что? Мы немедля спустимся вниз, и я потребую встречи со своим мужем, — она отчего-то была полна решимости, быть может, виной тому желтые слабые лучи света, проникшие с утра в комнату, такие редкие в последнее время. Когда она сбегала по темной лестнице, машинально считая повороты, на каждом стоял стражник, но ни один из них не шелохнулся, чтобы задержать ее. «Грибочек права в одном — мне надо было просто решиться». Но двери снизу были заперты и, немного отдышавшись, слыша свое ухающее сердце и чувствуя, как от сочившегося сквозь щели свежего воздуха кружится голова, она осторожно стукнула кулаком. Звук от удара был непривычно громким, и затихнув в ушах, снова воцарилось молчание. Не дав бесполезному отчаянию разрастись, она снова занесла руку, но ударить не успела — свет ослепил ее. В распахнутый проем до рези в глазах, на нее обрушилось пронзительно-синее небо, яркое солнце и шум свободы. Пахло жженой листвой и розами. А в основании белых острых ступеней в своем кресле ее ждал Король. Он даже не делал попытки улыбнуться ей — лицо бледной холодной маской казалось совершенно безучастным, и отчего-то ее платье сразу закололо плечи своей жесткой тяжелой тканью, и между лопаток прошлась изморозь. — Здравствуй, Бран, — выдохнула она вместе с навалившейся слабостью. Он склонил голову набок, и ветер встрепенул его темные волосы. — Дейнерис. А я как раз хотел прогуляться с тобой, — он снова помолчал. — Альвинг сказал мне. Прости, я был так глуп, что совсем не подумал, об особенностях твоего положения. Они пошли вдоль дорожки, мимо набухших алыми розами кустов, и только сейчас она поняла, насколько на улице теплей, чем у нее в темнице, а солнце, ослепившее ее вначале, было мягким и ласковым. И оказавшись так неожиданно на свободе, не встречая никакого сопротивления со стороны Брана, она и сама решила быть помягче в своих требованиях. — Я бы желала навестить детей в богадельне, надеюсь, мой муж не откажет мне.  — Дейнерис, — голосом, не терпящим возражения, сказал Бран и Подрик остановил коляску. — Ты совсем не думаешь о своем… — он посмотрел на ее живот, и ей немедля захотелось прикрыться. — Это опасно, прости.  — Ты так заботишься обо мне. Над их головами склонилась обвитая зеленью арка, теперь уже поредевшая, беспрепятственно пропускавшая свет. Эта дорожка вела к небольшому плато, огражденному пузатыми мраморными перилами, за которыми раскинулись острые прибрежные скалы и море.  — Так заботишься, — повторила она в ответ на его молчание. — Не хочешь, чтоб я страдала должно быть, а я не хочу, чтобы другие страдали из-за меня. Ирма, моя служанка, теперь ее ведь можно отпустить.  — А ты не думала, что она может проболтаться? Служанки, они такие — совсем не умеют держать язык за зубами.  — Что она разболтает? Скоро весь двор будет знать, что я на сносях! — она оперлась о мрамор, чувствуя, как ветер с залива приятно давит на ее спину. — Или ты вечно собрался держать меня в этой башне? И мейстер Альвинг — мне казалось, ты внял его совету. Бран, казалось, что-то обдумывает, глядя далеко в горизонт моря, и это не понравилось Дейнерис. — Весь двор думает, что ты окончательно лишилась рассудка. После того случая в септе, как ты чуть не устроила пожар. А, все, кто знают правду, будут молчать, так или иначе. Его жесткий синий взгляд без тени сомнения давил до боли в груди, и она окончательно поняла, что разговор свернул вовсе не туда, куда ей хотелось. Ей оставалось только отдаться на милость Короля и принять все, что он скажет. Но что он скажет?  — Из Дорна прибыл тот лекарь, что обещал Принц, его процедуры с моим телом не очень приятны, но знаешь, — поморщившись, он все-таки улыбнулся, — вместе с болью от его рук, я что-то почувствовал сегодня утром. Где-то здесь, — он положил тонкую руку между своих бедер. — Он говорит, что еще не все потеряно, что мои кости в спине просто помялись, а он сможет выправить их немного. — Это хорошая новость.  — Да. И он уверен, что я вполне могу сам стать отцом. Только, конечно, тебе надо будет постараться. Не сейчас, потом, в будущем, когда все наладится. Я уверен, что ты опытная в этом деле и знаешь, что надо делать и как. Дейнерис затошнило, но перечить сейчас Брану ей казалось бессмысленно.  — Сначала мне надо родить.  — Да, конечно. Как иначе мы узнаем, способна ли ты вообще на это. Можешь ли произвести здоровое потомство и не зря ли я женился на тебе. Если все удастся, все будут думать, что ты родила мертвого ребенка, а потом, когда придет время, мы зачнем своего. Она взглянула на его сухой сжатый рот и узловатые тонкие пальцы на коленях, и не в силах больше выдержать твердого синего взгляда отвернулась к морю, а в спину ей доносился его ядовитый шепот: «Ты думала, что, став Королевой, сможешь все исправить, лишь нацепив на себя добродетельную улыбку, что тебе все простится, стоит лишь пожалеть и поплакать над отребьем, что живет при септе. Но это так не работает, Дейнерис, никогда не работает. И ты будешь вечно платить за свои грехи, и твой ребенок, если он все же родится…» Бран обманул ее, заставив поверить в добро. Все, что она говорила ему, было бессмысленно, все ее слова и надежды не имели никакого значения для Короля, она чувствовала себя рабыней, что обязана повиноваться грязным прихотям своего доброго господина. Шум волн смешался с ноющими ударами крови в висках, и острые скалы внизу даже так далеко причиняли боль. Жизнь словно оборвалась, а в будущем ей виделась только пустота и неизвестность.  — Эй! Дейнерис! Ты не успеешь прыгнуть, не надо. Быть может я еще передумаю, и твой ублюдок останется жив. Отдам его какому-нибудь мелкому лорду в глубокую чащу, подальше от Королевской Гавани. Туда, откуда он никогда не выберется, — он будто б хотел убить ее своими словами и решениями. Убить жизнь в ней. «Нет. Не поддавайся. Я должна быть спокойна», — пыталась отгородиться она от жестокости его слов. Дейнерис смело посмотрела на мужа и хотела было возразить, сказать хоть что-то, но наткнулась на его жесткий взгляд, который словно толкнул ее с этого обрыва. Но она не упала, а наконец ощутила твердую опору под ногами. «Дрогон. У меня есть Дрогон», — позволила признаться она себе, перестав внутренне метаться. Спокойные синие небеса были пусты, но это только пока, дракону нужно время, чтобы прилететь с берегов Старой Валирии и спасти, унести ее дитя из Королевской Гавани, так и не ставшей им домом. Уцепившись за эту надежду, отбросив прочее, не думая о стоявших позади стражниках и Короле всех Шести Королевств она шептала, как молитву, в плотный морской воздух:  — Дрогон, Дрогон, Дрогон… — призывая свою единственную надежду на спасение.