лучший подарок.

      Прогуляв всю ночь на улице и промокнув до нитки, Арсений валялся на диване, проклиная человека, стучащего в его дверь в такую рань. Кое-как поднявшись и разлепив глаза, мужчина прошел в коридор, на ходу снося вешалку для одежды. Поматерившись и погладив ушибленный мизинец, Арсений открыл дверь. С порога на него тут же налетел Матвиенко, тащащий за собой даже не сопротивляющегося Позова. В квартире резко посветлело. И даже давящая тишина, которая, казалось, что никогда не уйдет, исчезла без следа. Квартира сразу погрузилась в шум и смех друзей, изредка прерываемым задумчивым молчанием.

***

      Почему они пришли? Не знал никто. Ни Серый, ни Поз, ни тем более Арс, гоняющий ложку в уже остывшем чае. Но каждый, кто в данный момент находился в квартире, чувствовал, что это было просто необходимо: как для Арсения, так и для его друзей. Обсудив недавние происшествия и первые недели работы Попова в новом театре, мужчины успокоились. Запал, распаляющий их во время прихода, утих и превратился в мирное блаженство. Тут Дима вспомнил про кота. И Арсений, уже отматерившись в душе несколько раз, принял свою судьбу и решил рассказать друзьям недавнюю историю. Конечно, можно было бы сказать, что кота он сдал в приют, ну, или, что тот сбежал, что будет, кстати, правдой. Однако, нечто, гложущее его желудок и вызывающее нервную тошноту, заставило мужчину взять себя в руки и сделать задуманное. Разве другой не поступил бы так же на его месте?       Мысли, пусть и малочисленные, мешались, создавая полную кашу в голове. Только собравшись с духом, перед этим, конечно, отдышавшись, словно перед казнью, Арсений открыл было рот, но был прерван Матвиенко. Тот соскочил с дивана и принялся шерстить по карманам джинс, что-то увлеченно лепеча. Дима и Арсений с интересом наблюдали за смешно расхаживающим туда-сюда хвостом. Наконец собрав мысли в кучу, Матвиенко выдал причину своего смеха и смятения. — Вы же знаете, что я меняю скрепку, — многозначительно выделив слово «скрепка», начал он, — дак вот.попалась мне тут значит старушка, — Серёжа поморщился, когда Дима улыбнулся, ужимаясь, — ну просто божий одуванчик, я бы даже сказал: кладезь спокойствия и воспитанности, — Позов уже открыто ржал над жаргоном друга, — вот че ты ржош, а? — Вы, Сергей, случайно не на словарь жаргонизмов её обменяли? — не сдержался Поз, отчего тут же словил лицом подушку, — ну-ну, полно, — вторую он уже поймал. — Ну вы будете слушать? — надулся Матвиенко, складывая руки на груди. — Всё, всё! — улыбнулся Арсений, ставя руки в защитном жесте и кивая. — Ну и говорит она мне: «Милок, держи книжку.» — Позов и Попов переглянулись и упали на диван, смеясь, — и добавила «тебе она, может, и не нужна, а другу твоему.» — Дима всё еще смеялся, вытирая выступившие слезы, Матвиенко лупил его подушкой, а Арсений, резко выпрямившись, стал серьезен на лицо. — А где сейчас эта книга? — прерывая бой мужчин, поинтересовался, нет, скорее, задал риторический вопрос брюнет. — Да какая там книга… — Серый вынул из заднего кармана маленькую записную книжку, — так, блокнотик старинный, — Матвиенко протянул блокнот другу, — да пустой только.       Арсения прошибло током. Он взял старую записную книжку в руки. Та почти что разваливалась в руках. От книги несло душным запахом плесени и пыли, впитавшемся в неё и став для той коркой защиты. Не веря своим глазам, мужчина закрыл их, сосредотачиваясь и усмиряя дыхание. Несколько раз усиленно моргнув, он, трясясь, словно заяц под кустом, сел на край стола, аккуратно открывая желтые слипшиеся страницы. Время замерло, а сердце, крутящие двойные сальто назад, кажется, вовсе остановилось, не стуча. Голубые глаза, ставшие в этот момент синими, сосредоточенно бегали по страницам, вычитывая и вылавливая каждое, написанное черной смолью, слово.

150 лет назад. Петроград. Перелесок града.

И сжалилась кривая старуха тогда, Сквернословя, она ругала попа. Сына юного, черствый он, погубил, Но во всём лишь немую старуху винил. Проклятие это она не в силах снять, И стала графу юному она лишь помогать.

Трава на поле курилась свежестью родной, Наш юный граф гулял: ни мертвый, ни живой. Пропал любимый шут, любимый человек юнца, И ждал наш младый граф лишь скорого конца. Он тяжестью и скорбью был гонимый, Расхаживал и отмечал уезд равнинный. Неведомая сила, словно зверь живой, Тянула, всё тянула его в степи за собой. Не в силах воспротивиться зашел он в чащи дебрь, Лишь визгом одичалым пугал его там вепрь. Но чувствовал наш юноша опасность позади, Следили очи черные: куда ты ни бреди. Пустился он сквозь заросли и ивовы кусты, Но вот упал наш юноша, и видел лишь: златы И шерсти солнечной лишь блеска увидав, Зеленых глаз рычащей пумы отмечав. Узнал юный граф цвет родного солнца тогда, Протянул молча руки, обнимая дикого кота.