Anywhere the heart goes

Когда у маленькой Эммы начался период увлечения призраками, ее родители, люди замечательные, но слишком уж взрослые, списали все на книжки. Кому не захочется поверить в призраков, когда читаешь истории о привидениях? Они ничего не имели против выдумок, но чтобы видеть настоящих призраков, нужно жить в месте, где эти призраки водятся, говорили они, а их новый дом – совершенно не из таких. Эмма не спорила. Как и любой ребенок, она очень тонко чувствовала, что нужно сказать, чтобы добиться своего. Тем более, родители ей не докучали. Они вообще редко бывали дома. Эмма знала наверняка, что ее папа работает оценщиком и ездит по чужим домам. Она явственно представляла, как он подходит к какому-нибудь дому, важно снимает шляпу, кивает глубокомысленно и тянет: “Да-а, дом ничего, ничего. Пойдет”. Правда, она никак не могла взять в толк, для чего кому-то вызывать ее отца в соседние города и даже графства, чтобы он похвалил или поругал их дом, и уж тем более, зачем ему мамина помощь, но… Надо, значит надо. Когда она озвучила свои мысли, мама, давясь смехом, попыталась объяснить, мол, они с отцом оценивают не дом, а стоимость, чтобы другие люди знали, за сколько его можно продать. Эмма покивала, но в душе осталась настроена скептически. Если они продают дом, разве не они должны решать, сколько денег хотят за него получить? Впрочем, ее не особенно это волновало. Дома и оценки не притягивали ее воображение. Это место было отведено призракам. Поэтому она вела себя хорошо, не капризничала, когда родители уезжали, оставляя ее с бабушкой, и глотала истории о привидениях так, словно пыталась найти в них ответы на все в мире вопросы. Эмма никогда не спорила со взрослыми о призраках, но в призраков верила безоговорочно, потому что видела своими глазами. Одного, если быть честной. Призрак, которого она видела, не носил бесформенную одежду и не пугал скрежетом цепей. Это была женщина, и первым, что Эмма в ней заметила, когда осмелилась подойти, было что женщина эта очень красивая и очень грустная. Все началось со звуков, которые будили по ночам. Еще точнее, все началось с переезда. Когда они подъезжали к огромному дому, Эмма от нетерпения выглянула из окна – и на ее остром личике проступило сомнение. – Ты говорила, это будет новый дом! – Все верно, родная, – устало вздохнула ее мать и поправила медную прядку волос, чуть темнее, чем у дочери. – Мы еще никогда не жили в этом доме, так что для нас он новый. – Фу, он же разваливается! Ходящая кастрафота! – Боже, Уильям! – раздалось у Эммы за спиной шутливое фырканье, в меру громкое, чтобы она услышала. – А я просила не говорить о работе дома. Полюбуйся, кого ты вырастил! Скрывая смешок, отец только обернулся к ним, серьезно положил руку Эмме на плечо, и торжественно произнес: – Юная леди, если Вы намерены ругаться, то будьте любезны делать это правильно. Хо-дя-ча-я ка-та-стро-фа! Это сгладило последние минуты поездки и первое впечатление от дома, и все-таки он не перестал казаться Эмме громадным и старым. Просто ощущение забралось подальше внутрь, спряталось. Оно почти выбралось под вечер, когда мама укладывала ее спать в незнакомой комнате, где каждый угол казался особенно темным; но мамы обладают уникальной способностью успокоить детей и прогнать все их тревоги. – Я обещаю, крошка, здесь тебе будут сниться самые сладкие сны, – сказала она, выключая свет. В ту ночь Эмма впервые услышала плач за окном. Она проснулась не сразу, но, в конце концов, звук вытащил ее из сна настолько, что игнорировать его дальше не было никакой возможности. Она даже вышла в коридор, шлепая босыми ногами, но там никого не было, только жутковатые тени переползали с места на место. И никаких звуков. Звуки, если на то пошло, раздавались исключительно в ее комнате. Она обшарила каждый уголок, пока, наконец, не подошла к окну и не выглянула наружу. Там она и была – фигура у воды, под деревом. Лица ее не было видно, только очертания платья и длинные волосы. И еще Эмма отчетливо слышала, что она плачет. – Мамочка? – позвала она еще сонным голосом, но никто не откликнулся. Этого Эмме было достаточно. Пожав плечами, она решила, что мама точно отозвалась бы, а раз это не мама, то ничего страшного не случилось. Удовлетворенная этим умозаключением, она заползла обратно в кровать, решив подумать об этом утром. Наутро, разумеется, оказалось, что родители ничего не слышали. – Чужая леди? В нашем доме? – с сомнением переспросила мать, поправляя жемчужную нитку. – Не в доме, на улице! Рядом с озером. – И что же она там делала? – Не знаю. Просто сидела и плакала. Родители обменялись красноречивыми взглядами. Отцовский говорил: “Ничего себе! Кто бы мог подумать, что у нашей дочери такое воображение?“ Материнский говорил: “О, Уильям”. С легкой шутливой укоризной, без особой примеси беспокойства: “О, Уильям”. – Вот что, радость моя, – отец нашел в зеркале глаза дочери и ободряюще улыбнулся. – Почему бы в следующий раз тебе не пригласить эту леди в дом и не развеселить ее? Эмма только вздохнула, раздосадованная тем, что им приходится объяснять такие простые вещи, которые к ней самой пришли самым естественным образом, во сне. – Она не придет. Это же привидение. И все-таки идея зацепилась за ее мысли; спряталась в них, как прятался легкий испуг, стоило кому-то зажечь свет и разогнать тени старого дома. Печальная леди больше не появлялась, зато книжек про привидений нашлось предостаточно, и скоро шестилетняя Эмма стала экспертом в вопросе. Призраки, она выяснила, просвечивают насквозь, носят простыни, и в целом не очень приятные личности, которые только и ждут, чтобы кого-нибудь напугать. От этого ей становилось жутковато. Несколько раз в то лето Эмма просыпалась от едва слышного плача, выглядывала в окно, находила взглядом печальную леди, отчетливо видимую в светлой ночи, и заползала обратно под одеяло, покрываясь мелкими мурашками. Как-то она даже попыталась бодриться и не уснуть, чтобы посмотреть, куда уходит призрак поутру, но всякий раз засыпала раньше, чем стихал голос. Пока не наступил октябрь 1959-го. Осень сделала ночи длинными и темными, а дни – короткими и мрачными, и каждая пугающая тень выползала из своего укрытия. Эмма ходила по коридорам на цыпочках, чтобы их не потревожить, и старалась лечь спать пораньше, пока дом не совсем погрузился во мрак. Просыпалась она из-за этого раньше обычного. В утренние часы все было тихим и туманным, плотные клубы ползли с озера прямо в их сад. Иногда, наоборот, воздух становился чистым-чистым, прозрачным, и тогда Эмма заранее знала, что скоро за окном все загорится самым настоящим золотом. Именно в такое утро она, с удивлением моргнув, увидела на берегу озера печальную леди. Решение было принято быстрее, чем потеплела вода, оставшаяся на ладошке, когда Эмма несколько раз взволнованно протерла стекло. Она буквально скатилась со второго этажа, впопыхах напяливая самое теплое, что смогла найти. Уже надев сапожки, ненадолго задержалась, покосившись на большой гардероб. Мелькнула мысль притащить стул, чтобы дотянуться до своего пальто, но ей не хотелось терять время. Чуть помявшись, она схватила шарф и выбежала на улицу. Леди еще была на месте, когда Эмма, запыхавшись, добежала до озера – все такая же поникшая и грустная. Было еще кое-что, от чего Эмма даже на минутку усомнилась, а точно ли это привидение. Леди была красивой. Совсем не как страшные призраки из книжек, а по-настоящему, поразительно красивой. Может быть, даже красивее мамы. С каждым порывом ветра с дерева слетали листочки – некоторые ухитрились зацепиться за ее распущенные волосы. На фоне длинных темных прядей они так и горели приятным золотистым светом. Сосредоточенно все обдумав, Эмма решила, что такая красивая леди не может быть злой. – Здрасьте! – взволнованно выпалила она, но тут же с досадой одернула себя, вспомнив, что воспитанные девочки так не разговаривают, а ей уж очень хотелось произвести хорошее впечатление. – Здравствуйте! Ответа не последовало. Печальная леди лишь вздохнула едва слышно, не отнимая взгляда от кучи листьев – со своего места Эмме было видно, что под ними что-то есть. Внезапно она поняла две вещи: она никогда не пыталась узнать, на что же смотрит ее верный призрак, и ей было страх как интересно узнать это сейчас. С невероятной осторожностью, поднимая и опуская ноги втрое медленнее обычного, она рискнула подойти ближе. Что-то внутри нее так и дрожало, то ли от ужаса, то ли от любопытства. Памятуя о том, что все-таки имеет дело с привидением, она то и дело бросала взгляды на леди, но та не отвечала ни малейшим интересом. Платье ее на свету было такого цвета, в котором едва угадывался зеленый, а глаза темные-темные, и как будто не видящие. Эмма решила, что безопаснее всего будет подойти сзади. Ей пришлось вытянуть шею, чтобы прочитать полустертую надпись на камне. – Эбигейл, – она важно кивнула, приятно холодея внутри от близости таинственной гостьи. – Это Вы – Эбигейл? Очень прелестное имя, по-моему. Как и в прошлый раз, ответа не последовало, и Эмма почувствовала прилив смелости. Она даже повысила свой маленький голосок. – Я говорю, Эбигейл – очень прелестное имя! – она несколько секунд помялась с ноги на ногу, обескураженная отсутствием интереса со стороны привидения, которые в книжках обычно оказывались самыми ужасными болтунами на свете. – Ну ладно… Вам, случайно, не холодно? Не хотите ли зайти на чашечку чая? Через пять минут весь ее шестилетний запас вежливых фраз, подслушанных у мамы, был исчерпан, и ничего больше не оставалось, кроме как оставить печальную леди в покое. Осмелев, – и расстроившись, – Эмма даже пару раз обошла вокруг призрачной фигуры. Теперь, когда света стало чуть больше, ей показалось, что сквозь красивое лицо тенью просвечивает широкий ствол дерева. Печальную леди это не портило, но она оставалась все такой же недоступной, скрытой за своими тихими слезами. Кроме того, с озера сильно тянуло холодом, и если призрака это не беспокоило, то Эмму – еще как. Поежившись и потоптавшись на месте еще несколько минут, она решила, что с нее хватит. Но Эмма была вежливой девочкой, и не хотела уходить, не попрощавшись. – Мне пора идти, – кротко уведомила она привидение, – но было очень приятно с Вами познакомиться. До скорой встречи. Уверена, мы еще обязательно увидимся. Уже на ходу она потянулась коснуться плеча печальной леди, как ее мама всегда касалась плеча своих подруг на прощание. И тут что-то произошло. То ли корень дерева предательски выбился из-под земли, то ли она просто оступилась окоченевшими ногами, но Эмма упала. На землю. Прямо сквозь леди. Внутри прокатилось что-то настолько холодное, будто ее насквозь продуло ветром, только ветра не было. Хуже того, холод зацепился за нее, разошелся по всему телу и лишь потом растаял, взамен оставив совершенно невыносимое, распирающее чувство. Всего на секунду, но Эмма была совершенно уверена: именно это чувствует печальная леди, когда плачет по ночам у озера. Она даже не сразу заметила, как болят ушибленные коленки и основания ладоней, где кожа свезлась от удара о камень. Эта мысль пришла уже после того, как она вскочила и принялась судорожно ощупывать руки, пытаясь убедиться, что сама не превратилась в призрак. И только потом она заметила: что-то изменилось. Испуганная, Эмма вскинула голову – и внезапно поняла, что все это время печальная леди смотрела прямо на нее. Сомнений не было. Она ее видела. И казалась такой же встревоженной и непонимающей, как и сама Эмма. Время как будто замедлилось. Эмма завороженно смотрела, как она пытается, пытается, пытается что-то сказать, пока наконец… – Кто ты такая? И этого хватило, чтобы Эмма пустилась бежать наутек. Потом ей казалось, она еще никогда не бегала так быстро. Глубокий, тягучий голос нагнал на нее такой страх, что она пронеслась до самой комнаты, ни разу не оглянувшись. В конце концов, ей было всего шесть лет, и это было ее первое столкновение с настоящим призраком. В то утро она взлетела по лестнице стрелой, забилась под одеяло и проплакала целый час, выпуская из себя чужую грусть. Объяснить перепуганной маме, что же ее так расстроило, она так и не смогла. Какое-то время после этого Эмма боялась ночей, когда ее будил тихий женский плач. Она перестала высматривать привидение из окна и, в общем-то, старалась думать о чем угодно, кроме привидений. По-детски она опасалась, что печальная леди придет ее забрать. Однако время шло, леди не приходила, предпочитая сидеть у озера в своих мыслях, а детские сердца слишком эластичны, чтобы надолго запоминать потрясения. Больше и важнее того, ее грызло другое чувство. Родители любили ее искренне и сильно, но были рядом далеко не всегда, бабушка чаще занималась делами, чем внучкой, а дом оставался слишком большим, чтобы одна маленькая девочка могла разогнать его тишину. Одиночество въелось в нее так же незаметно, как пыль въедается в старую мебель. Эмма этого не знала, но ощущала сполна. И лишь одна вещь оставалась неизменной. Печальная леди продолжала появляться – иногда чаще, иногда реже. Порой она пропадала надолго, но рано или поздно Эмма всегда просыпалась от ее голоса, и вид знакомой фигуры у озера ее успокаивал. Иногда, если открыть окно, ей даже удавалось разглядеть ее лицо. Если бы леди не была все время такой грустной, наверное, она стала бы еще красивее. Время от времени Эмма задумывалась об этом, но никак не могла представить, как ее развеселить. Леди ее даже не видела, а чтобы увидела, надо было… но нет, это было слишком страшно. Поэтому Эмма взяла в привычку просто проводить с ней время. Месяцы шли, жизнь менялась; и все же, просыпаясь от плача за окном, Эмма дожидалась утра, чтобы выйти и побыть немного со своим верным призраком. Она одевалась потеплее, брала с собой печенье. Часами сидела чуть в стороне, гадая, какое же из двух имен на каменной плите вызывает столько слез, или рассказывая истории. У нее даже появилась игра: она изучала женское лицо так внимательно, как могла, подмечала малейшие изменения, самые незаметные движения глаз и губ, и если – случайно – они приходились на нужный момент ее рассказа, она считала это своей маленькой победой. “Спасибо, что слушали меня сегодня,” – говорила она, уходя. Печальная леди стала ее секретом. Секретом, который она сохранила сквозь долгие, долгие годы.