Anywhere the heart goes

В глубине души Эмма всегда знала, что беда, прятавшаяся в тенях старого дома, когда-нибудь осмелеет и выйдет наружу, но не знала, когда именно. Как водится, случилось это неожиданно, когда ей было двенадцать. Маленькая девочка проросла в стены громадного особняка так же спонтанно и крепко, как на грядке прорастает настойчивый молодой сорняк. Закоулки темных коридоров, пугавших ее в детстве, стали ее проводниками в самый удивительный мир. Часами она пропадала в нежилой части дома, исследуя каждую комнату, пока не выучила их наизусть. Стоило ей появиться на пороге, и тени расползались от нее, словно от свечки, наверху которой живым огоньком горели рыжие волосы; но, закрывая за собой дверь, иногда на секунду-другую она чувствовала холодок на шее и думала: а надолго ли они прячутся? К удивлению родителей, она так и не переросла увлечение призраками, но они не видели в этом вреда. Бабушка, с другой стороны, не была настроена так добродушно. Элоиза Харт была женщиной, с которой трудно было не считаться. На ее волевой хватке держалось все управление бизнесом Уильяма и Мадлен, не говоря уже о доме; однако она приложила усилие, нашла время, и плотно взялась за образование единственной внучки. Со временем, большая часть недели для Эммы заполнилась важным словом “обучение” – она читала, писала, изучала основы математики по расчетным документам и познавала прочие прелести деловых основ и всего, чему бабушка сочла нужным ее учить; но в свободные часы все так же носилась по этажам – сама как тоненький призрак, с горящими волосами. И все так же, несколько ночей в году, она просыпалась от тихого плача за окном. С ёкающим от волнения сердцем Эмма вскарабкивалась на кровати и упиралась носом в стекло, чтобы разглядеть знакомую фигуру. Печальная леди по-прежнему смотрела на могильный камень у своих ног, изредка касаясь его рукой, и лицо ее по-прежнему блестело от слез. – В самом деле, Уильям, может, вывезти отсюда надгробие? – как-то услышала Эмма обеспокоенный мамин шепот в гостиной. – Мне не по себе, что у нас в саду чья-то могила. На что спокойный голос отца серьезно ответил: – У дома своя история, Мадлен. Я не думаю, что мы вправе в ней ковыряться. Когда-нибудь здесь будут и наши могилы; ты же не хочешь, чтобы новые жильцы вытащили тебя за порог собственного дома? Тем более, зная, как трагично здесь все… В самый неподходящий момент под ногами предательски скрипнула лестничная ступенька, и остаток разговора мгновенно потонул в шиканьи. Большего Эмме выяснить так и не удалось. Печальная леди оставалась для нее неразрешимой загадкой, и вместе с тем заняла прочное место в жизни, став молчаливой хранительницей ее историй, мыслей и чувств. Эмма не скупилась на разговоры и не возражала, если ответа не было. Ей было комфортно рядом с ней. Ночь, когда пришла беда, как раз была ночью печальной леди. – Одна, две, три, четыре… – привычно шептала Эмма, меряя лестницу крадучими шагами, – …пять, шесть, семь. Она аккуратно переступила через скрипучую восьмую ступеньку, помня о чутком сне бабушки: женщина преклонных лет, она наотрез отказалась подниматься каждый вечер на второй этаж и обустроила себе одну из нижних комнат. И когда Эмма уже почти преодолела опасность, тени дома вырвались на свободу, и раздалась резкая телефонная трель. Оступившись от неожиданности, Эмма с грохотом пролетела пару ступенек и чудом остановилась, вцепившись в перила и тараща в полумрак испуганные глаза. Сердце так и бухало в груди. Потревоженная тишина медленно заползала обратно в дом. Не успела Эмма решить, затаиться ей или скорее бежать наверх, как трель повторилась – настойчивая, грубая. И еще раз, и еще. По шее пробежал холодок. Далеко, у озера, по лицу печальной леди скатились новые слезы. От звука открывающейся двери Эмма застыла на месте, стараясь дышать как можно тише. Тяжелые бабушкины шаги прошуршали по паркету, сопровождаясь неразборчивым, явно недовольным бормотанием. Она прошла мимо лестницы, не заметив внучку, запахнула на ходу ворот плотного домашнего халата. Разбавленные сединой волосы выбивались из пучка обмякшими прядками. Громкий дребезжащий звон оборвался на середине; слышно было, как бабушка прочистила горло, прежде чем поднести снятую трубку к уху. Несмотря на сонную хрипотцу, суровые интонации в ее голосе остались неизменными. – Резиденция Толбриджей. Да, это Элоиза Харт, – она немного помолчала, потом кивнула невидимому собеседнику. – Да, это моя дочь и ее муж. Сотню раз потом Эмма вспоминала этот момент, но так и не нашла другого объяснения: из всех углов таившиеся по дому тени разом прыгнули на лицо ее бабушки. – Вы уверены? – как-то особенно тихо, и потом: – Да… да, только два дня назад… Они уехали на заказ, что… И потом, после мучительно долгого молчания: – Да, конечно. Да. Нет, я приеду сама. До свидания. Прошла целая вечность, пока она опускала трубку обратно на подставку. Щелчок прозвучал с такой окончательностью, что холодок на шее у Эммы мгновенно вскинулся, разросся и продрал мурашками по спине под одеждой. Ледяные руки вспотели на перилах. Должно быть, они скользнули по отполированному дереву, потому что Эмма услышала легкий скрип, как будто со стороны. В тишине он проскрежетал едва ли не громче телефонных звонков. Перед ней все еще была бабушка, в этом не было никаких сомнений, но, когда она подняла голову, Эмма совершенно ее не узнала. Осанка была знакомая, знакомый халат на плечах, но лицо чужое. Это напугало ее сильнее всего остального. Сильнее даже, чем перспектива быть наказанной за ночные прогулки. – Эмма… Ты не спишь? Даже голос звучал по-другому. Она как-то странно, скованно повернулась, цепляясь узловатыми руками за ворот халата, прижимая его к груди. Скользнула глазами по стенам. Невероятно, но казалось, что на этот короткий момент она совершенно забыла о внучке и вспомнила снова, только наткнувшись на нее взглядом. – Ах, да… Должно быть, тебя разбудил телефон… – Что случилось? – Иди наверх, девочка. Ложись спать. Еще очень рано. С нарастающим страхом Эмма заметила, что бабушка избегает на нее смотреть. В животе все затряслось. Это было еще не чувство, это было пред-чувствие. Нехорошее, сильное. Последнее, что ей бы сейчас удалось, это уснуть. Она нервно потерла ногу пальцами другой ноги, так и не осмелившись сойти с лестницы. – Что-то случилось с мамой и папой? – Эмма… – имя почти утонуло во вздохе, то ли усталом, то ли раздраженном. – Неужели нужно говорить об этом сейчас? – Да! Она не хотела повышать голос, просто так получилось. От напряжения зудели пальцы – или от того, что она неосознанно ковыряла перила ногтями. Везде внутри нее поселился ужас. Тени явственно дышали в затылок, пугая до дрожи, но она должна была знать. Должна была. – Ну ладно… Ладно. В самом деле, нечего оттягивать, – бабушка коротко кивнула своим словами и стала чуть больше похожа на себя; вернулась ее твердость движений и голоса. Вернулась Элоиза Харт, которая была абсолютно уверена – иногда жесткость делает для человека намного больше, чем излишняя мягкость. – Ты знаешь, что они уехали работать, правда? Эмма только кивнула. – Они возвращались домой очень поздно. Было темно. Их машина перевернулась. Мама и папа… умерли вчера ночью, девочка моя. Она знала, что будет что-то плохое. Знала, и все-таки не сразу поверила. Смерть не была для нее непонятной – тетя Лиззи, мамина сестра, умерла в прошлом декабре, и Эмма отчетливо запомнила несколько полностью черных дней и унылый давящий воздух в доме. Почему-то все старались вести себя как можно тише. Она не спорила, слушалась. Однако, как все дети, она не предполагала, что подобное может произойти с ее родными. Как все дети, своих родителей она считала бессмертными. Но потом бабушка раскрыла дрогнувшие руки, как будто подтверждая правду, – и тогда весь ледяной холод смыло огромной, горячей волной горя. Эмма сбежала с последних ступенек в ее объятия и разрыдалась так, словно ее маленькое тело не могло удержать такую огромную волну, и горе просачивалось отовсюду. Жаркое, мокрое. Очень-очень соленое. – О, Эмма… – она чувствовала, как бабушкины руки обнимают ее плечи и сама сжимала ее как можно крепче, но даже это не могло помочь. Она плакала, и плакала, и плакала. Пока еще даже не от потери, которую толком не могла поняла сразу, а от предчувствия того, что будет после. Плакала, пока часы, стесняясь, отбили пять утра и на цыпочках продолжили тикать дальше. Плакала, пока в конце концов что-то другое не отвлекло ее внимание. – Бабушка, тяжело, – всхлипывая, пожаловалась Эмма. – Тяжело. Она попыталась отстраниться, но не смогла. Тяжесть наваливалась на нее, словно пытаясь вдавить в землю. Ей показалось, что тени дома вцепились в нее родными руками, и она с криком отскочила прочь. Элоиза Харт пошатнулась, но не отреагировала. Она уже не могла. Ее пальцы судорожно проскребли по груди, царапнули ткань; лицо исказилось; и она упала. Не защищаясь от удара, не пытаясь ухватиться за телефонный столик – рухнула на пол и осталась лежать. Совершенно растерянная, Эмма без движения замерла на месте. Наступила долгая-долгая тишина, только звуки испуганного рваного дыхания трепыхались о стены. Потом напряженная бабушкина рука потеряла силу, запястье перегнулось, и костяшки пальцев глухо стукнули по паркету. Эмма вздрогнула всем телом. Очень медленно она смогла оторвать взгляд от узловатой ладони и, чувствуя, как от ужаса ее начинает мутить, перевела глаза на лицо бабушки. Они были там: все тени, которые она разгоняла собой как свечкой; все прячущиеся по углам страхи. Беда наконец вырвалась из стен дома, пронеслась по нему ураганом и кротко свернулась на лице Элоизы Харт. Эмме было всего двенадцать лет. В конечном итоге, она сделала то, что сделали бы все двенадцатилетние дети, столкнувшись с худшим кошмаром: она завопила и побежала. Входная дверь с грохотом ударилась о стену и задрожала, покачиваясь на петлях. Эмма скатилась по крыльцу, едва не упала, но не остановилась. Она бежала и бежала и бежала что было сил. Не столько куда-то, сколько подальше от дома, от ужаса, что ждал ее там. Темные окна прожигали дыру в ее спине, но у нее не хватило духу обернуться. Холодный утренний воздух выбил из нее все тепло. Дыхание повисало за плечами клочьями. Она неслась все дальше вперед. Куда угодно, лишь бы как можно больше шагов осталось между ней и страшным жутким чем-то, что выбралось, наконец, наружу. Она не заметила, как ноги принесли ее к озеру. Дальше бежать было некуда. Эмма согнулась в три погибели, обхватив живот руками, свесившись лбом к согнутым коленям, и только тогда в ужасе разрыдалась. Распущенные волосы зазмеились по щекам, падая до земли. Она не замечала. Ее трясло. На секунду она даже подумала, что ее стошнит, но этого не случилось. Она так и стояла, боясь разжать руки и подняться; боясь, что тогда все будет правдой. Пока не услышала другой звук. Словно эхом ее собственных слез – тихий, шелестящий плач совсем рядом. Эмма с трудом распрямилась, чтобы посмотреть. Печальная леди сидела на земле, еще видимая в утренних сумерках. Ветер легонько играл ее призрачными прядями, а взгляд, полный щемящей грусти, по-прежнему был притянут к маленькому надгробному камню у ног. Глубоко погруженная в собственную скорбь, она не замечала ничего вокруг. Ей не было дела до Эммы. И внезапно Эмма почувствовала такую обиду на ее равнодушие, что не смогла сдержаться. – Это нечестно! – крикнула она печальной леди и, чувствуя нарастающий злой задор, зашагала в ее сторону. – Это НЕЧЕСТНО! Сидите тут каждый раз и плачете, а о чем? Вы хоть сами знаете? Потому что я нет! Печальная леди лишь прикрыла глаза, новые слезы скатились из-под опущенных век. – Никто Вам не отвечает, никто не приходит, никто даже не слушает! Только я! И Вы хоть каждую ночь можете приходить сюда и плакать сколько влезет, и ничего не изменится, А МНЕ ЧТО ДЕЛАТЬ? ЧТО МНЕ ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ?! Эмма кричала, подойдя вплотную. Она могла бы разглядеть каждую складочку на платье, каждый волос. Призрачная женщина не обернулась. Тогда Эмма по-детски, с наивной и отчаянной злостью, изо всех сил ее толкнула. Она пролетела насквозь, конечно. Резкий холод коснулся-было сердца, но собственное жаркое горе оказалось сильнее. Она едва не упала. Почти все ее силы ушли на этот рывок. Ярость выветрилась так же внезапно, как пришла, и Эмма горько, бессильно расплакалась. Она не заметила, как печальная леди тяжело моргнула, будто разрывая долгий сон, и отрешенно повернула голову ей вслед. Призрачная ладонь поднялась к груди. Черты женского лица приобрели новое выражение, как если бы она пыталась нащупать, облечь в слова что-то неуловимое. Ища это тревожащее нечто, она скользила взглядом по земле, едва заметно качая головой; не находя. Выбитое на камне имя привлекло ее внимание. Она протянула руку, коснувшись поверхности. Сведенные брови с узнаванием дернулись вверх; на мгновение в ее глазах проступила прежняя меланхолия. Леди замерла. Она как будто ждала чего-то, но беспокойство не стихало. Что-то тянуло ее назад. В конце концов, она осторожно отняла пальцы от надгробия и, как почувствовав, посмотрела на Эмму. В этот момент Эмма тоже посмотрела на нее. Два блестящих от слез взгляда пересеклись, зацепились, и тут же потянулись между ними тонкие невидимые нити. Им хватило нескольких секунд длиной в крошечную вечность. Словно приняв решение, печальная леди поднялась с земли и подошла к Эмме. С какой-то особенной тоской она взглянула поверх ее головы, на темные окна особняка, и снова на нее. Красивое лицо в обрамлении слегка вьющихся волос было полно сочувствия. Она смотрела; она видела. Она была здесь, впервые за очень долгое время. Впервые за очень долгое время, здесь она была нужнее. Печальная леди склонилась, взяв Эмму за руку. Улыбнулась ей своей печальной улыбкой – сквозь слезы, едва приподняв уголки губ. И повела домой.