Anywhere the heart goes

В августе 1966-го Тони, сыну бакалейщика, было 16 лет. Грузовичку, на котором он развозил продукты, было по меньшей мере столько же, так что они прекрасно дополняли друг друга, трясясь по дорогам из города в предместье. Каждую неделю отец доверял ему ключи и каждую неделю Тони ехал по одному и тому же маршруту. Девять домов, девять остановок. Забрать молоко у молочника, хлеб у пекаря – за доставку всего и разом платили охотнее. Приехать, выйти. Сгрузить все по заказу: строго, четко; никаких “полфунта муки” задаром, с оплатой “когда-нибудь потом”. Поболтать с управляющим тут, помочь кухарке там, пофлиртовать с хозяйской дочкой. Девять домов, девять остановок. Потом к десятому. Десятый дом не отображался нигде в расходных книгах бакалейной лавки. Отец Тони, наверное, очень удивился бы, найди его там, ведь он даже не подозревал, что все еще поставляет туда продукты. Еще больше его бы удивило, что он делает это бесплатно. Нужды проводить инвентаризацию у него, впрочем, не было: повзрослевший сын проявил почти невероятный интерес к семейному делу и сам занялся учетом заказов, следя, чтобы лучшие клиенты получали все только самое свежее. Правда, это также значило, что немалую часть товаров с вот-вот подходящим сроком приходилось списывать и отдавать за бесценок. Энтони-старший только потер шею и развел руками, соглашаясь с сыном. Именно эти продукты и отправлялись украдкой в десятый дом. Уже подъезжая, Тони заметил привычный рыжий сполох среди разросшейся изгороди. Она всегда встречала его у ворот, маленькая леди большого дома. Так ему и было сказано при первой встрече: “Теперь я леди этого поместья, а значит, Вы будете вести дела со мной”. От двенадцатилетней соплячки с высоким голосом это звучало забавно, но что-то его тогда убедило, а что, он вспомнить не мог. – Эмма, – кивнул он, вылезая из машины. Эмма обернулась к нему с улыбкой. Хотя улыбка эта была теплой, она предназначалась не ему; словно след другого разговора еще остался у нее на губах. – Тони! – она выпуталась из зарослей; одичавший боярышник так и норовил зацепить ее худые голые колени. Клетчатая юбка болталась на бедрах – неровно оборванная, чтобы не стеснять движений. Почти на всю длину ее закрывала полами огромная мужская рубашка. Воротник был наглухо застегнут, но все равно свободно болтался вокруг тонкой шеи. Копна рыжих волос солнцем растеклась по голубой ткани. Эмме было тринадцать лет, и в последнюю очередь она задумывалась о том, как выглядит. Она закинула руки вокруг шеи Тони, приветствуя его, как старого друга, и тут же отскочила. Он уже привык; ее всплески дружелюбия никогда не бывали долгими. По правде говоря, это был дичок, а не девчонка, но смышленая, бойкая. Она не стеснялась устроить ему нагоняй, если он опаздывал или приходил с полупустыми руками. Правда, чаще все же благодарно сцапывала, что было, и юркала обратно за ограду. – Овсянки в этот раз немного, зато хлеб почти совсем не черствый, а еще есть сливовый джем, засахарившийся, правда, – он протянул Эмме скромно заполненный мешок, на дне которого обнаружился также пучок ревеня, несколько горстей риса в бумажном пакете, соль, пара пожухших морковок и семь мелких круглых картофелин. – И кусочек маминого ростбифа. При упоминании ростбифа Эмма недоверчиво сверкнула глазами и чуть не по плечо нырнула рукой в мешок. Добыча оказалась завернута в вощеную бумагу, но и сквозь нее восхитительно пахла печеным мясом. Эмма даже куснула обертку, но, поймав взгляд Тони, убрала сверток на место. Его взгляд против воли зацепился за мелькнувшие запястья. Девчонка была такая худая, что впору заволноваться, хотя на самом деле, она уже начинала набирать обратно потерянный вес. Раньше и вовсе привидением казалась. Тони хлопнул себя по лбу и полез обратно в грузовичок: ненадолго он весь скрылся из виду, за исключением длинных ног в растоптанных ботинках. – Чуть не забыл. Вот. Он неловко выполз из автомобиля и повернулся к Эмме, осторожно держа в каждой руке по гладкому куриному яйцу. – Это от нашей Нелли, но мама говорит, она уже слишком старая, чтобы нести хорошие яйца на продажу, так что… – он протянул-было руки к Эмме, но тут же их отдернул. – Яичницу-то умеешь делать? Или хоть варить? В ответ он получил только сердитый и немного усталый взгляд исподлобья. Эмма снова показалась ему старше своего возраста. Она аккуратно забрала оба яйца и, поколебавшись, сложила их в одну ладонь, не рискнув засовывать в мешок. – Ну, ладно… – Тони потер шею ладонью и подтянул на поясе поношенные рабочие штаны. – Тогда я пойду. Они распрощались, как обычно, кивками, и Эмма скользнула обратно за изгородь, тут же по колено утонув в разросшейся траве. Послеобеденное августовское солнце отражалось от ее макушки, как будто по участку перемещался живой огонек. Было что-то тревожное в том, как этот огонек порхал там и тут, приближаясь к темному дому. В том, как комфортно он себя здесь чувствовал. И то ли как-то по-особенному Тони ослепили лучи, то ли воображение сыграло над ним шутку, но, уже отворачиваясь, он увидел рядом с Эммой женщину. Всего на долю секунды. У нее были длинные темные волосы, и она держала руку на плече девочки. Когда он потряс головой и посмотрел снова, женщины не было. Тони неуверенно помедлил, огляделся. Никого. Эмма шла к дому одна, улыбаясь о чем-то своем. И все-таки, даже когда он забрался на водительское кресло и повернул в замке ключ, смутная уверенность, что он видел эту женщину раньше, никуда не исчезла. Откуда-то у него возникло знание, что она была красива, и что в какой-то момент она коснулась его щеки ладонью и посмотрела в глаза – и что Эмма в этот момент была рядом, и нуждалась в помощи. И он, Тони, принял эту ответственность на себя. Ощущение расползлось и пропало легко, как дым. Тони коротко вздохнул, возвращаясь к повседневным мыслям. Спустя пару мгновений, трогая машину с места, он уже и забыл, что его так взволновало. Несуществующий десятый дом в его маршруте остался позади, но он знал, что вернется сюда через неделю – и будет возвращаться, пока пустая громада хранит свой рыжеволосый секрет.

***

Никто об этом, конечно, не знал, но огромный дом никогда не оставался без хозяйки. Эмма вернулась много раньше, чем слухи о трагедии расползлись по Ледбери, и все то время, что местные газеты молились о ее возвращении домой, именно там она и была. Спрятанная, как самая главная тайна, у всех на виду. Потом ее спросят, почему же она ничего не предприняла, никого не позвала; зачем пряталась. Эмма ответит, что спрятаться было первым инстинктом напуганного ребенка, а остальное, как говорится, история. Но в этот момент ее взгляд станет капельку жестче, а жесты – осторожнее. Даже если бы она очень постаралась, то немногое, что она помнила, она едва ли смогла бы описать. Детская память удивительно милосердна. Она смягчает боль, сглаживает удары; промокает бездонное горе, пока от него не остается лишь небольшое озерцо, которое не разорвет маленькое детское сердце. Неправда, что дети забывают все плохое; но правда, что они помнят его не так остро. Так же случилось и с Эммой. Она не запомнила деталей тех первых дней. Она была до ужаса напугана, потеряна, и нуждалась в утешении, но она была не одна. Печальная леди ни разу не отпустила ее ладони, и, когда потрясение Эммы сменилось горем, держала ее в руках, пока безутешные детские слезы перемежались изможденным сном. Это были долгие дни. Если Эмма и слышала звуки в доме, она их не замечала, не соотносила с реальностью мира снаружи. Все, что она запомнила, это присутствие и прохладу, от которой не шло мурашек. Печальная леди сохранила ее в безопасности. Эмма знала дом лучше своих родителей, а печальная леди – лучше Эммы, и хотя мир вокруг них бурлил событиями, их эти события не коснулись. Сначала Эмма помнила только ощущение покачивания на волнах. Она просыпалась, плакала, засыпала снова, опустив рыжую макушку на призрачное плечо. Чему-то в ней надо было поменяться, сломаться и выстроиться по новой, и произойти это могло только во сне. Потом – она помнила, как проснулась в своей комнате, и никого не было рядом, и она невыносимо хотела есть. Так что она спустилась вниз, и пока она топала по лестнице, новая реальность сформировалась вокруг нее, и Эмма, не задумываясь и даже не заметив, в нее вошла. Как будто так всегда и было, она просто приняла, что теперь живет в доме одна. Дни складывались в недели, а недели – в месяцы. Выпади кому такой шанс, кто-нибудь, возможно, и заметил бы огонек рыжих волос в саду или девочку, играющую на дороге; в конце концов, в Ледбери хватало жалостливых – и любопытных – душ, приходивших своими глазами увидеть дом, чья трагедия ненадолго сотрясла их жизнь. Но дом стоял опечатанный и темный, и мало-помалу они перестали приходить. “Незачем беспокоить призраков” – говорили некоторые, так что призраки дома, в конце концов, остались в неведении и покое. Они могли бы, конечно, при желании покинуть стены особняка; пусть полиция закрыла входную дверь, были другие ключи, и даже другие двери. Одного раза хватило бы, чтобы раскрыть неожиданный секрет. По чистой случайности маленький призрак не появлялся на виду и не был найден; среди десятков комнат и коридоров он чувствовал себя дома, и у него попросту не было причин их оставлять. Случайность эта сопровождала каждый его шаг, и Эмма про себя звала ее “печальной леди”. Прошли недели, прежде чем Эмма решилась с ней заговорить. Детская память промокала и промокала океаны горя, и со временем в Эмме появилось место для новых ощущений. В ней снова проснулось любопытство, и теперь противостоять ему было куда сложнее, потому что его источник находился совсем близко. Печальная леди была другой. Она – это было непривычнее всего – больше не плакала. За шесть лет, с той самой ночи, когда Эмма впервые увидела привидение из окна спальни, она успела изучить каждую черточку на ее лице. Шесть лет в каждой линии она видела непроходящую грусть. Сейчас она раз за разом находила что-то новое. Оказалось, печальной леди не чужда теплота. Когда она брала Эмму за руку, ее невесомые пальцы ласково сжимали ладонь. Когда Эмма сворачивалась, обнимая подушку, верный призрак сидел рядом, провожая ее в сон. Забота изменила ее взгляд и даже глаза: темные и тусклые прежде, они стали чуть ярче, открывая зеленоватую искру. И хотя печальная леди хранила молчание, то, как она менялась, придало Эмме храбрости заговорить самой. – Как Вас зовут? – спросила она как-то, уже почти засыпая. Ответ прозвучал не сразу, как будто призраку нужно было немного времени, чтобы найти голос. – Мэриан, – ответила она, и легкая улыбка тронула уголки ее губ. Мэриан не звала Эмму к обеду и не штопала ее одежду, как мама, но она была рядом, затягивая собой ее раны. В хорошие дни она оставалась поблизости, и постепенно молчание проросло разговорами: сначала редкими и хрупкими, потом долгими, крепкими, густыми, что трава в саду. В плохие дни она держала Эмму в объятиях и тихонько покачивала. Как-то в мае Эмма внезапно обнаружила, что ноги привели ее в комнату родителей. Беспризорная и быстро дичавшая, она вольно носилась по всему дому, но сюда не заходила никогда. Она обошла все четыре стены по кругу, пробегая по ним пальцами. Надолго остановилась у маминой прикроватной тумбочки. Там все еще лежала ее расческа с парой застрявших медных волос, стояли ее духи. Не задумываясь, Эмма распылила немного, и в сухом воздухе расползся до боли знакомый запах. До этого момента она толком не понимала значение фразы “до боли знакомый”. Оказывается, это когда что-то трескается внутри, и сквозь трещины потоком льются воспоминания, а с ними и боль. Их прикосновение было как проснуться от кошмара и внезапно, уже успокоившись, осознать, что он продолжается наяву. В какой момент появилась Мэриан, Эмма не заметила. Почувствовала только, что лежит на кровати, дрожа и съежившись, и что ее крепко обнимают. Путаясь в своих и чужих руках, она спиной ощущала близость, и это немного ее успокаивало, давало поддержку. У нее не было сил об этом шутить, но было чувство, что они поменялись местами: она сама превратилась в печальную леди, а Мэриан – в ее хранительницу. Не разлепляя заплаканных глаз, Эмма развернулась и обняла ее за шею. – Тише, золотая. Все пройдет, все пройдет. Прохладный поцелуй легко коснулся лба, над бровью, и Мэриан притянула ее к себе, привычно и близко. На секунду Эмме даже показалось, будто призрачные руки вплавились, провалились немного в ее собственное тело – но это было всего на секунду. Так что да, случались плохие дни, но она была не одна. Мэриан не торопила чужую скорбь. Должно быть, она лучше Эммы понимала, что торопить ее бессмысленно. С ней нельзя договориться, нельзя обыграть; она проходит, когда приходит время. Поэтому, чтобы сгладить его течение, печальная леди рассказывала истории. Они уводили Эмму далеко-далеко, и она с детской доверчивостью за ними следовала. Историй было много. Истории были разные. Какие-то нравились ей больше, какие-то меньше. – Только не про любовь, – сонно наставляла Эмма, привычно завернувшись в одеяло и выпростав из-под него одну руку для объятия. – Они все одинаковые и скучные, про любовь. Хочу про призраков, как ты. – В этом вся прелесть историй, моя золотая, – отвечала Мэриан, перебирая ее волосы. – Иногда это истории о любви, иногда – о призраках; а иногда и о том, и о другом. И еще о тысяче вещей. Это и делает их такими красивыми. – Тогда ты самая красивая история на свете. – Засыпай, Эмма. Истории скрадывали минуты в часы, часы в дни. Отвлекали дурные мысли, незаметно вымывая грусть. Маленькое сердце Эммы постепенно заживало. Время проходило, проходило – и прошло. Так их и застали дни хорошие: большой старый дом, призрак и маленькая девочка. Жизнь вошла в колею.