Anywhere the heart goes

Эмма росла буйно и бурно, как одичавшие кусты садовых роз. Она удивительно на них походила: ее руки были такими же тонкими, а характер – колючим. Более всего, в ней угадывалось то же самое неистовое цветение, нежное в своей неосознанности – тем невиннее, что для Эммы не представляло никакой ценности. Вид у нее, если на то пошло, был настоящей оборванки. Когда детские вещи стали окончательно малы, в ход пошел отцовский гардероб. Среди маминых вещей не нашлось ничего ни удобного, ни практичного, так что большая их часть оставалась висеть в шкафах, пропитываясь застоялой пылью. Отцовские рубашки стягивались на животе ремнями, рукава закатывались больше, чем вполовину. Штаны она приспособилась укорачивать с помощью ножниц, а чтобы не спадали, носила подтяжки. Особо удачные варианты стирались столько раз, что ткань теряла цвет и форму, едва не расползаясь на волокна, но это мало заботило саму Эмму. Несмотря на подвиги в художественном кромсании, ей не пришло в голову обрезать волосы. Они росли, и темнели, и темнели, и росли, пока не превратились в целое полотно заржавленной меди. Как плакучие ивы по осени опускали в озеро водопад листьев, так темно-рыжие пряди струились по плечам, падая ниже пояса. Иногда Эмма останавливалась перед отражением в зеркале. Как нечеткий сон, ей вспоминалось, как мама по вечерам распускала волосы и долго водила по ним расческой. Ее забавляло, как мало она походила на этот утонченный образ. Воспоминания уже не кололи. Они оставались с ней и грели, но принадлежали другой жизни. У нее теперь была своя. Мир вне пределов ее владений не представлял для Эммы большого интереса, но своим царством она правила полноценно и даже не без мудрости. Все так же раз в неделю она выходила встречать Тони. К Тони она привыкла. Он не был своим и не был чужим, и Эмма сама затруднилось бы сказать, как его воспринимает: то ли как живого человека, то ли как странного призрака. Он просто был. Она забирала то немногое, что ему удалось добыть, только теперь вместо того, чтобы сразу съедать, что проще всего было съесть, ей доставляло удовольствие планировать, как и что приготовить. Училась на ходу – не одну неделю доводилось бродить недовольной и голодной после неудачных экспериментов – но все же училась. Ни разу, забирая припасы, она не заметила, как теплеет при виде нее взгляд Тони. Может, Тони и сам не замечал, хотя незнание не помешало ему по уши влюбиться в диковатую девчонку с волосами рыжими, что тлеющие пятна в камине. Он не настаивал на своей привязанности. Он чувствовал, что сердце Эммы зацепилось колючками за стены дома и не пустит туда никого другого. Все, что он мог сделать, это и дальше защищать ее от мира. О призраке в старом поместье так никто и не прознал. И слава Богу. У особняка был секрет, а у секрета – свой секрет, и Эмма хранила его ревностно. “Меня вырастил дом,” – скажет она через несколько лет, но это будет лишь наполовину правдой. Другая половина состояла из взаимной привязанности, которая могла возникнуть только между осиротевшей девочкой и печальным призраком, разделившими свое одиночество. Мэриан Монтгомери, умершая за 19 лет до ее рождения, стала для Эммы домом. Говорят, души, которым суждено быть вместе, всегда находят друг друга, пусть в самых непредсказуемых формах. Какой образ может вызвать беспокойство более глубинное и тревожное, чем образ ребенка, по незнанию держащего руку призрака? Лишь образ ребенка, чья ладонь сжимает призрачную добровольно. Для Эммы, впрочем, Мэриан едва ли оставалась призраком. Заговорив с ней однажды, она никак не могла наговориться. С полудетским восторгом она болтала за двоих, делилась впечатлениями и своим молодым, как с иголки, опытом. Рассказывала про детство и печальную леди в окне спальни. Отчасти она надеялась вызвать отклик или воспоминание, но Мэриан лишь качала головой. У нее не осталось памяти о девочке, часами сидевшей подле нее в утренних сумерках. Эмма не расстраивалась. Вместо этого она с нежностью перебирала детали, пока, в конце концов, общая предыстория не превратилась в общее воспоминание. В ответ Эмма получала в основном осколки мозаики, интригующие своей неполнотой. “Я часто ставила сюда цветы, – могла вдруг сказать Мэриан, с улыбкой пробегая пальцами по закругленному боку вазы. – Примулы; они пахли весной и немного – медом”. А увидев однажды, как Эмма продирается сквозь запущенную изгородь боярышника, Мэриан не смогла сдержать улыбки. Однажды в сад забрел жеребенок, поделилась она, глядя на хмурую Эмму, покрытую кучей царапин. Тонкий, нескладный, на длинных ломких ногах – и даже грива у него была рыжеватая. О себе она говорила нечасто. Оказывается, она прожила в доме четыре года. Оказывается, она была замужем – свидетельством тому было чуть потускневшее кольцо на пальце. Лучше его резных узоров Эмма знала только линии на ладони, которая его носила. Сверх того едва ли было сказано хоть слово. Когда Эмма спрашивала, Мэриан прерывала ее терпеливым, но твердым взглядом. – Достаточно меня держало прошлое, – сказала она однажды. – Мое настоящее здесь, сейчас, с тобой. Эту фразу Эмма запомнила и часто прокручивала в голове. Если повторять почаще, она не исчезнет, таково было ее детское убеждение. Она, печальная леди; со своими глазами, зелеными, с карей сердцевиной, как теплый летний сад; со своими руками, прикосновения которых приобрели живую тяжесть. Мое настоящее здесь, сейчас, с тобой. Эмма впитывала и впитывала эти слова, каждым повтором протягивая между ними нить. Жизнь была к ней добра, но научила бояться потерь. Потери не спорили с упрямым ребенком. До поры до времени они послушно ее сторонились, однако всегда оставались поблизости. Комнаты, по которым Эмма пробегала, не задумываясь, тянули Мэриан внутрь. Лестницы, кротко сворачивающиеся под детскими ногами, удлинялись, ведя далеко в прошлое. Давним мартовским утром маленькая девочка оставила дом едва ли на полный час и тут же вернулась. Призрак, который переступил порог вместе с ней, тоже возвращался домой, и дом, как живое существо, его вспомнил. Воспоминания цеплялись за Мэриан точно розы за подол платья, и чем спокойнее становилась жизнь, тем сложнее было из них выпутываться. Подчас она не могла сказать, сколько простояла у окна, смотря на озеро и торгуясь с ностальгическим желанием выйти на улицу, смахнуть листья с могильного камня, дать волю отодвинутым эмоциям. Часами напролет, не замечая времени. Не сейчас, не сегодня, не пока я ей нужна. Одно превращалось в другое, в третье. И все-таки… Если зачерпнуть воду руками, большая ее часть останется в ковше ладоней, но редкие капли будут просачиваться сквозь пальцы. С каждым разом Мэриан чувствовала эту неизбежность все сильнее. Потом Эмма касалась ее локтя, и наваждение таяло. Она притягивала Эмму к себе, прикладывала губы к ее лбу. Ненадолго возвращалась всецело, будто совпадали наползающие друг на друга картинки. И каждый раз она была за это благодарна. Страхи Эммы, стелющиеся вьюном с изнанки ребер, шептали: в следующий раз тебя не будет рядом. Но Мэриан их не слышала, а Эмма держала крепко, и на какое-то время это помогло.

***

К пятнадцати годам Эмма вволю напробовалась свободы. Не осталось больше неисследованных углов, не осталось непрочитанных книг. Неожиданно для себя, она обнаружила интерес к изучению чего-то нового. Уроки, которые преподавала ей Элоиза Харт, не изгладились из памяти совсем. Они семенами упали в почву детского ума, где сохранились в глубине, пережив холод и дикие сухие ветра, а теперь взошли и требовали удобрений. Несколько дней Эмма провела, зарывшись в ящики отцовского стола. Выгребала шкафы бабушкиной комнаты. Квитанции, записи в старых тетрадях, тонкие книжки об архитектуре и толстые – о финансах, все это ничем не походило на литературу в библиотеке. Каждый столбик цифр, которые она не могла расшифровать, был как глоток воды для пересохшего горла. Как будто организм сам подсказывал ей направление. Если раньше поцелованные солнцем волосы постоянно мелькали в саду, теперь Эмма часами просиживала в кресле почти без движения, уткнувшись носом в очередную добычу. Она училась вразброс, ничему конкретному и всему в целом. Проглатывала все, до чего могла дотянуться. Тонкости управления поместьем и ведение бизнеса одинаково разжигали ее воображение. В том, что могла понять сама, она разбиралась до упора. О том, чего не понимала, допытывалась у Тони. Он сам, к слову, обнаружил у себя неплохой деловой ум. Его ухищрения и махинации с продуктами, призванные помочь Эмме, помогли нашарить жилку настоящего бизнесмена, так что он был приятно удивлен ее вопросам и находил, чем с ней поделиться. Особенно он оказался хорош в расчетах. По учетным книгам Тони учил Эмму математике и финансовым основам, оказав ей помощь на много лет вперед. Интерес толкал ее с жадностью поглощать все новое, но сделал эгоистичной, оставив совсем немного места всему остальному. Если человек создает вокруг себя определенную гравитацию, удерживающую на месте мир вокруг, то гравитация Эммы съежилась до размеров пары комнат. Ее влияние на дом ослабло. Она даже не заметила, как вселенная дала первую трещину. Случилась самая обычная вещь: Эмма отвлеклась. Что-то заставило ее поднять голову от примеров, составленных для нее Тони, и она даже не сразу поняла, что именно. Все было как обычно: за окнами на ветру покачивались розы, свет падал на пол широкими квадратами. На бумаге, когда она мазнула по ней взглядом, не обнаружилось ничего из ряда вон. Следовали друг за другом цифры, почерканные расчеты чернели кляксами. Эмма огляделась, недоуменно сведя брови. Внутри как будто легонько щемило – и стоило ей об этом подумать, как она поняла, что ощущение не было новым. Волоски на шее встали дыбом. Еще не чувство, но предчувствие. Эмма затаила дыхание так, что стало слышно тиканье часов. Тут-то ее и озарило: в доме стояла тишина. В доме очень давно стояла тишина. Пожалуй, уже несколько дней. Мысль заставила ее выпрыгнуть из кресла пружиной и замереть посреди комнаты, покрывшись мурашками. – Мэриан? – позвала она робко. Слегка охрипший голос только подтвердил, как долго она не разговаривала вслух. Ответа не было. Забытые тетради остались валяться на кресле. Эмме потребовался почти час, чтобы обегать каждую комнату в доме, открыть каждую дверь, залезть в самую гущу сада. Раскрошенная от времени могила тоже пустовала. Сколько Эмма ни приглядывалась, ей не удалось различить ни полупрозрачного силуэта, ни тихого плача. Обескураженная и напуганная, она уселась на ступеньках дома, обняв голые колени. Мир вокруг внезапно стал слишком большим, пространство пугало. Если на то пошло, она никогда не осознавала его полностью. Эмма впервые была по-настоящему одна. Она просидела так до темноты, оцепенев не месте. С уходом солнца ей начало казаться, что она чувствует шевеление теней – теней, которые влекут за собой беду. Детский ужас крепко схватил ее за взрослое горло. Эмма вскочила, стряхивая дрожь. Тут же ее пронзило уверенностью, что Мэриан, должно быть, ищет ее в доме. Мысль была такая простая! В груди с эйфорическим облегчением распрямилась пружина. Эмма бегом поднялась по ступенькам и на одном дыхании обежала оба этажа, только чтобы убедиться: комнаты все еще пусты. Пыльные ковровые дорожки съедали ее топот. Настойчивость тонула в тишине. Она внезапно стала слишком громкой. Зажмурившись, Эмма постояла на месте несколько секунд и, пока стояла, твердо решила: во-первых, не поддаваться панике, во-вторых, отправиться спать. Она поднялась по лестнице, завернулась в одеяло и изо всех сил попыталась как можно быстрее провалиться в забытье. Ее держала только решительная мысль о том, что, проснувшись, она увидит Мэриан рядом. Но утром Мэриан не вернулась. Не вернулась она и на следующий день, и в день после него. Приходил Тони – и едва узнал притушенный фитиль на месте прежнего огонька. Эмма изменилась, лицо потемнело. Глаза так и возвращались к пустым окнам, и ничто не могло удержать ее на месте. Если она не замирала, проваливаясь в одной ей понятые мысли, то ерзала, переминалась с ноги на ногу, без конца потирала локти. Даже не поблагодарила за припасы, а осторожные вопросы и вовсе проигнорировала. Озадаченный, Тони проводил ее взглядом. Ему показалось, для девчонки, которая столько времени прожила в огромном доме одна, вид у Эммы был непривычно потерянный. Так оно, в общем, и было. И хотя несколько дней она вскакивала на каждый звук, нервозность быстро прожгла ее насквозь и выгорела, превратившись в апатию. Есть не хотелось, пить не хотелось. Реальность вокруг менялась. Оказалось, у нее есть зубы, которые могли кусать. Когда детей наказывают, они всегда думают, что заслужили наказание каким-то проступком, а Эмма сама не так давно была ребенком. Ворочая свои тяжелые мысли, она машинально ходила по дому и в этот момент походила на призрака больше, чем когда-либо. В конечном счете, все ее существо сжалось в одну-единственную точку: она ждала. Изменения пришли, когда к середине второй недели начал возвращаться аппетит. Растущий организм не обманешь: сердце может погрузиться в уныние, но желудок помнит свои обязанности. В итоге беспрестанно урчащий живот допек ее настолько, что она раздраженно спустилась вниз, намеренная заткнуть его чем-то большим, чем овсянкой или остатками хлеба. Там, внизу, она почувствовала присутствие раньше, чем заметила. Мэриан стояла у ее кресла. Эмма вытащила его на середину комнаты, чтобы читать у окна, и против светлого пятна отчетливо вырисовывался женский силуэт. Звук шагов заставил ее оглянуться. Волна темных волос мягко коснулась щеки, глаза раскрылись узнаванием. Эмма несмело шагнула к ней: один шаг, другой. А потом бросилась вперед и горячо, с разбега, обхватила руками и ногами, как обезьянка. Обеих качнуло от столкновения. Мэриан тяжело опустилась спиной в кресло, с Эммой на коленях: все ее тело, углы да шарниры, дрожало под густой медной гривой. Только тогда она расплакалась. Бурно, отчаянно, захлестнув руки вокруг своего драгоценного призрака и зарыв лицо между ее плечом и шеей. И хотя ни волосы, ни кожа ничем не пахли, их еле заметная прохлада была знакомой и долгожданной. Ее можно было вжать в самое сердце. Потрясение прошедших дней выливалось из Эммы потоком в безопасности объятия. – Ты вернулась, ты вернулась, ты вернулась, – и потом, всхлипывая: – Не уходи больше. Я буду хорошей, только не уходи. – Долго меня не было? – тихо спросила Мэриан, поглаживая ее по дрожащей спине. – Долго, – выдохнула Эмма ей в шею, говоря все, что нужно было сказать. Она не отпускала до последнего. Вселенная словно сама подсказывала замереть, позволить вырванным из канвы кускам врасти обратно на место. Эмма терпела, даже когда окончательно занемели колени, и только потом нехотя отстранилась. Водопад волос приподнялся, потянув за собой темные пряди – каштаны, смешанные с огнем. Серьезное лицо раскраснелось от слез. – Никогда больше меня не оставляй. – Золотая… – с сожалением покачав головой, Мэриан убрала ей за ухо длинную рыжую прядь, и Эмма так и не поняла, было это обращение или упрек. – Обещай. Обещай, что не уйдешь. Она могла бы поклясться, что видела, как в теплой зелени расползается трещина. Это была нечестная просьба, она это знала. Эмма давно выяснила, что дом был полон призраков. Она видела их повсюду: в зеркалах, в ящиках столов, на фотографиях. Все они были ей хорошо знакомы, но жили в просторных стенах и призраки, родные для ее печальной леди; призраки, которые сделали ее такой печальной. Эмме приходилось делить ее с ними. Трещина, которая пролегла во взгляде Мэриан, была отражением этой самой мысли. Она аккуратно наклонила к себе голову Эммы и коснулась губами ее лба, над бровью. – Обещаю, что буду возвращаться. Нехотя, Эмме пришлось довольствоваться этим. Она сделала самое тяжелое, что может сделать брошенный ребенок – поверила.

***

Большую часть времени все было как прежде: старый дом и его призраки. Призраки были неразлучны. Они существовали рука об руку, оживляя стены голосами и смехом. Рассказывали истории. Пустующие комнаты зарастали забытьем, ковровые дорожки скрадывали шаги, и снаружи никто бы не догадался, что сердце дома еще бьется. Хотя особняк казался заброшенным и холодным, внутри цвело лето – сполохами медного солнца и зеленью сада. Бывали другие дни. Дни, когда привычный мир распадался на составляющие, стоило только перестать смотреть. Мэриан исчезала, и без нее на дом опускалась плотная, густая тишина. Скрепя сердце, Эмма существовала в ней одна. Иногда пару дней, иногда – неделями. Она училась, вытирала бесконечную пыль, читала, деловито перебирала оскудевшее содержимое гардеробов, говорила с Тони. Можно сказать, жила полноценной жизнью. Потом Мэриан возвращалась, и Эмма оживала по-настоящему. Если внутри и ворочалась расплывчатая, смутная ребячья ревность, радость воссоединения растворяла ее без остатка. Лишь раз она подняла голову без разрешения. – Куда ты уходишь? – не удержалась Эмма, пока стояла, умостив голову на плече Мэриан, заново привыкая к ее присутствию. Ей показалось, в ответе прозвучала какая-то особенная печаль. – Куда ведет сердце, золотая. Почему ему недостаточно меня, подумала она тогда царапающую мысль, но не спросила. В конце концов, Мэриан ни разу не нарушила данного обещания. Она всегда возвращалась, и, по большей части благодаря этому, со временем Эмма успокоилась. Перестала бояться потерь, много лет стелившихся страхами в ее мыслях. Она полагала, что они уже взяли с нее все причитающееся. Что еще ей было отдавать? Пока могла, она наслаждалась счастьем, и некому было предупредить ее о том, что неоплаченного счастья должникам стоит бояться сильнее всего. Мэриан не говорила о своих призраках, но они по-прежнему были с ней. Ходили у нее за плечом, всегда чуть дальше, чем мог бы дотянуться взгляд. Не давали забыть, что она принадлежит совсем другому миру. Их редкие полупрозрачные силуэты мелькали в тенях; со временем их становилось все больше, и тогда Мэриан приходилось выбирать. Когда призраки выходили на свет, единственный выбор, который у нее оставался, это как далеко на этот раз. Она принимала решение. С каждым решением силуэтов становилось меньше. Все четче проступало за ними что-то безликое, пахнущее озером и прелыми листьями. Она прекрасно знала этого призрака в лицо. Снова и снова позволяя памяти размыть границу с прошлым, она понимала, что встреча неизбежна, но оттягивала ее, как могла. Не сейчас, не сегодня. Не пока я ей нужна. Декабрь 1968-го пришел и был, как все декабри, холодным. Дом напитывался зябкостью. Едва на улице темнело, Эмма задергивала шторы и разводила огонь во всех рабочих каминах. Ночное небо скрывало дым, храня в безопасности секрет заброшенного особняка. Если бы кто и подобрался близко, вряд ли они разглядели бы свет – а если и так, вокруг поместья бродило слишком много баек о привидениях, чтобы не убедить случайного наблюдателя в их правдивости. К полному восторгу Эммы, Тони передавал ей эти россказни в красках и с удовольствием. Старые трубы немного чадили, зато давали тепло. Эмме даже нравился прочно въевшийся в одежду легкий запах дыма. Дым означал отсутствие холода. В пустых помещениях его было много, и он быстро вытягивал накопленное за ночь тепло. Днем Эмма приспособилась существовать, стаскивая в кучу все одеяла, какие могла найти, а вечерами растягивалась у камина, греясь в отблесках огня. Порой Мэриан к ней присоединялась. Тогда Эмма долго сидела, сонно следя за игрой пламени и позволяя ей заплетать свои волосы. От ласковых рук по спине рассыпались мурашки. В ночь, когда Мэриан обнаружила ее внизу, Эмма спала, лежа поперек кресла: голова прислонена к спинке, один подлокотник – под коленями. Забытый блокнот упал на живот, смяв раскрытые страницы. Ее окутывала такая трогательная беззащитность, что она снова казалось ребенком, хотя давно им не была. Потертый голубой плед обернул плечи и руки, длинная пола свисала почти до пола. В свете камина на рыжих волосах танцевали отблики. Мэриан мягко улыбнулась. Эмма была красивой, этого сложно было не заметить. Эмма была родной. Она уже почти склонилась над спящей девушкой, чтобы ее разбудить, как вдруг зацепилась взглядом за свободный край пледа. Что-то белело в углу. Не задумываясь, Мэриан аккуратно подняла ткань. Хотя нить потемнела от старости, ни один стежок не пострадал. Гладкая анаграмма светилась в теплом полумраке. Э.М. И аккуратные вензеля вокруг. На этот раз беда никак не оповестила о своем присутствии: лишь треснул огонь в камине, да конвульсивно дернулась улыбка. Тени старого дома ожили, зашептали. Эмма многое могла бы рассказать о том, что в них таится, но главным ее усвоенным уроком было: с тенями всегда приходят потери. Несколько спокойных лет они послушно прятались по углам, пока обитатели их стен не поверили, будто дом принадлежит им. Нет долгов лишь у тех, кто не живет. У призраков долгов достаточно. Не сегодня! Не сейчас! взметнулась в мыслях привычная просьба, но потери больше не желали торговаться. Мэриан почувствовала это с опозданием на долю секунды. Она протянула руку и не успела; плеча Эммы коснулся призрак. Эмма поежилась, зябко заползла поглубже в плед. Во сне она выглядела такой умиротворенной, что сердце заранее разбилось: не чувство – предчувствие. Спящие безмятежны, пока не просыпаются и не узнают, что случилось, пока они спали. Новый сноп золотых искр в полной идиллии рассыпался по темной рыжине. Мэриан отчаянно впитывала взглядом ее образ, надеясь, что ей удастся сохранить его достаточно четко, чтобы не забыть. Призраки толпились перед глазами, говорили все разом. Не сегодня, не сейчас! Пожалуйста, не сейчас! Лицо Эммы размывалось и таяло, таяло, таяло. Сегодня, безжалостно сказали потери, стирая его совсем. Сейчас.