Anywhere the heart goes

– Поздравляю, миссис Каннингем, – заговорщицки шепчет ей на ухо Уильям и притягивает поближе. – Мистер Каннингем, – Мэриан очаровательно улыбается в ответ. В этот момент она четко осознает свою молодость и ощущение безбрежного, ничем не омраченного будущего. Уильям подмигивает, и она рассыпается смехом ему в плечо. Он крепче сжимает ладонь у нее на талии. Пока они вполголоса друг на друга шикают, умоляя вести себя прилично, фотограф выныривает из-под брезента. Ему на вид едва ли больше двадцати, напомаженные волосы взмокли и падают на лоб. Надув щеки, он шумно выдыхает и рывком головы стряхивает челку с глаз. Оглядывается. К нему тут же подлетает парнишка лет пятнадцати. Фотограф чиркает спичкой о бок принесенного коробка, прикуривает мятую половину сигареты, небрежно кидает коробок обратно. Потом с фамильярной улыбкой оборачивается к горстке народа позади, кивая на пару. – С такими попробуй сделать хоть кадр, никак спокойно не встанут! Из толпы раздаются добродушные смешки, звучат комментарии – самые неподобающие, конечно, сказаны совсем тихо и вызывают больше всего смеха. Смеются в основном мужчины. – Ну, голубки! Последний кадр, и оставлю вас миловаться, – фотограф щелчком пальцев выкидывает сигарету и забирается обратно в духоту навеса. Под плотной тканью видно, как он двигается, примериваясь так и эдак, колдует. Потом выставляет из-под брезента руку и жестами считает: три, два один. Звучит щелчок. – Вот и все! Люди разбредаются по лужайке перед церковью – солнце такое яркое, что белизна стен слепит. Мэриан оборачивается приподнять шлейф, и Уильям галантно помогает ей спуститься с крыльца. Ей приходится заслонить глаза ладонью. Обнаженные пальцы кажутся прохладными, хотя на улице так жарко, что руки и грудь до ключиц горят под тонким, облегающим кружевом. Едва они спускаются, как со всех сторон к ним бурным потоком стекаются поздравляющие. – Моя девочка! – Мэриан едва замечает, кто забирает у нее из рук громоздкий букет роз цвета слоновой кости, прежде чем ее накрывает ураган материнских объятий. – Такая красивая, такая красивая… Водоворот все увеличивается, оставляя Мэриан в центре. Рядом Уильям жмет руки и похлопывает родных по плечу. Он бросает на новоиспеченную супругу озорной извиняющийся взгляд. Даже при большом желании им едва ли удалось бы пробиться друг к другу. Кто-то касается ее платья, кто-то обнимает, абсолютно все считают своим долгом взять ее за руки хоть на пару мгновений. Она едва узнает лица, так быстро они сменяются перед глазами. Вместо них вокруг пляшут смазанные пятна, а она только смущенно улыбается и кивает, принимая поздравления. От камня на тонком обручальном кольце рассыпаются блики. Ощущение тяжести на ладони непривычно, но в то же время приносит удовлетворение. Миссис Каннингем. Мэриан моргает от света и вежливо склоняет голову, пока кто-то, кого она едва узнает, касается тонкого двойного обруча в ее волосах, поправляя выбившуюся прядку. Она пытается поддерживать несколько разговоров сразу и всем отвечает невпопад, но разговоры продолжаются сами по себе, как будто без ее участия. Шум нарастает волнами. Неразборчивый гул заглушает все остальные звуки, да вдобавок нещадно слепит солнце. Ей задают вопросы, тут же перебивают новыми, и в конце концов она перестает понимать, кто и что говорит. На висках занимается легкая ноющая боль. – Прошу прощения, я… – не договорив, Мэриан выпутывается из толпы и отходит, прикладывая ладони к ребрам под грудью. Они так и вздымаются, натягивая тонкий атлас. Ей все никак не удается сморгнуть осколок солнца, от которого перед глазами мелькают мушки. Мелкие, золотые. – Такой волнительный день! – неправдоподобно громко доносится сзади. – Конечно, она перенервничала… Мэриан зажмуривается. Кружится голова. Она прикладывает ладони к щекам и чувствует, как их печёт, хотя руки почти ледяные. Ей вовсе не кажется, что дело в шалящих нервах. Все так, как должно быть. От этой мысли по телу разливается жуткая слабость. – Мэриан? Легкое прикосновение к плечу заставляет стихнуть какофонию звуков. Она оборачивается; опутанные в кружево руки привычно скользят придержать шлейф. Прямо перед ней стоит Уильям. От того, как участливо он на нее смотрит, внутри что-то тает, хотя золотые мушки наполовину скрывают его лицо. – Ты в порядке? Ей требуется минутка, чтобы собраться с мыслями. – Да… Теперь да, – она благодарно накрывает его ладонь пальцами. – Я как-то странно себя… – Все наконец-то ушли, остались только мы. Сбитая с толку, Мэриан оглядывается. Вокруг действительно никого нет, только теплый летний ветер – и тишина. Солнце клонится к горизонту, хотя две минуты назад сияло послеполуденным жаром. Когда?.. Она не может вспомнить, что было в промежутке между этими моментами. И было ли что-то вообще. – Уилл, я не… – робко начинает она, но тот не обращает ни малейшего внимания. – Едем домой? – Домой, – эхом повторяет она, кивая. Уильям любовно прикладывает ее ладонь к сердцу. Обручальное кольцо у него на пальце горит красноватым золотом, которое в свете заката похоже на расплавленную медь. Теплый цвет ее расслабляет. – Наш собственный дом… Жду не дождусь, когда он наполнится детскими голосами. Мэриан с облегчением делает шаг в его объятия, и он обнимает ее плечи свободной рукой. Ей хочется остаться здесь, хотя здесь, она чувствует, не относится ни к лужайке перед церковью, ни к этому вечеру. Но здесь так спокойно. С забытого букета роз опадает первый лепесток. – У нас не будет детей, Уилл, – нежно мурлычет Мэриан, приникая щекой к его плечу, – это нас с тобой и разобьет. Уильям смеется – тихо, счастливо. Хотя он совсем рядом, голос звучит издалека, и от него в висках просыпается тяжелая пульсация. Вокруг головы сжимаются обручи, удерживающие кружево фаты. Ей хочется раствориться в летнем вечере, но что-то не дает, мешает. В мыслях проносится короткий сполох: летний сад, сплетенные пальцы. Ощущение дома, всего на секунду. И запоздалые мурашки от собственных слов. Застигнутая врасплох, Мэриан отстраняется. Он тянет к ней руки – все еще Уильям, только лицо его окончательно скрыто золотыми мушками, и она едва ли может вспомнить, каким оно должно быть под их густой маской. Его смех тает так же быстро, как ее память о нем. – Останься, – говорит изъеденный золотом голос, и Мэриан его не узнает. За три коротких слога он меняется десяток раз, принадлежа одновременно никому и всем сразу. Возможно, даже ей. Он говорит то, что она хочет слышать, и как просто было бы принять приглашение! Если бы только не стирающее его черты мерцание. – Уилл, я не думаю, что… – она беспомощно качает головой. – Слишком далеко, Уилл. Я даже не помню, как ты… – Останься. Он никогда не говорил этих слов, теперь Мэриан в этом уверена. Она сказала, что хочет троих детей, а он рассмеялся и ответил, что придется как-то справиться. Даже не справиться – выдюжить. От него слово прозвучало просторечно и как-то особенно смешно. Это было здесь – и одновременно безумно давно, в другой жизни. Безликий незнакомец, который стоит перед ней сейчас, уже не часть этого дня. Первый раз, когда она вышла замуж. Первый раз, когда она запомнила такое невероятное счастье, к которому готова возвращаться снова и снова, пока не потеряет память. Почему сейчас? Почему она цепляется за такие давние воспоминания? Мэриан касается протянутой руки, смотря, как от ладони разбегается золотая дымка. – Не могу, – на глаза наворачиваются слезы, и она не знает, как сказать, что больше всего на свете хотела бы остаться. – Мне кажется, я уже не могу, Уилл. Призрак отступает и тает. Отступает и тает солнце, переставая слепить. Всего за миг все вокруг заволакивает темнота. Мэриан вздрагивает, ослепнув в кромешном мраке. Тщетно она пытается уловить хоть один звук, хоть один знакомый запах. Ничего нет. Ей страшно сдвинуться с места. Только когда становится ясно, что темнота не рассеется, она идет в ней наугад. Долго, пока тьма не сменяется сумерками, а сумерки не становятся туманом, и через туман не проглядывает свет. Идти становится проще, шлейф больше не тянется следом, цепляясь за траву. Траву? От воды веет прохладой. Мэриан обнаруживает себя на берегу озера – озера, которого она никогда раньше не видела. Чуть впереди колышутся ветви раскидистого дерева. Они так и струятся вниз, чудом не ломаясь под собственным потоком. Земля под деревом пустая и ровная. Она уверена, что знает это место, только не помнит, откуда. Громада особняка спокойно лежит неподалеку, как живое существо в глубоком сне. Окна темны. В одном ей мерещится огонек – мимолетный, мгновенно скрывшийся в глубине. Что-то странное происходит. Взгляд Мэриан рвется за ним с тоской, природа которой ей самой непонятна, но такой сильной, что она непроизвольно делает шаг вперед. Дом выглядит знакомым, а дверь на крыльце открыта. Ее влечет внутрь, хотя она не могла бы сказать, что надеется там найти. Она переступает порог, и все озаряется дневным светом. Букет нежно-лимонных примул рассыпается по горлышку вазы. Тонкий медовый запах пропитывает воздух. Мэриан замирает, не совсем уверенная, как здесь оказалась. Растерянно обхватывает собственные плечи. Ткань платья под ладонями мягкая, бархатистая. Рукава свободно спускаются до локтей, а после – плотно облегают руки вплоть до запястий. Она проводит ладонью по распущенным волосам, чувствуя тяжелую длину. Никаких кружев, никакой фаты, только легкая россыпь цветочной пыльцы на руках от букета. Она оглядывается. – Любовь моя, – Джонатан подхватывает ее в руках и кружит. Темные локоны щекочут ему нос, и он радостно смеется, опуская Мэриан на землю, но не выпуская из объятий. – Ты счастлива? Хотя она знает его лицо, сердце ёкает узнаванием лишь спустя секунду. Джонатан! Джонатан Монтгомери. Такой, каким он остался где-то в сердце. Любовь неожиданная, любовь поздняя и трепетная. Как по щелчку, все становится на свои места. Дом, цветы, Джон. Одно из ее любимых воспоминаний. Если позволить, если забыть, то можно остаться здесь на очень долгое время. Ей кажется, она уже принимала это решение раньше. – Да, – отвечает Мэриан, и не лжет. Золотые мушки усеивают его щеки и виски, мерцают на губах. Сколько лет прошло между летним вечером, когда она впервые вышла замуж, и этим днем? Больше десяти, и эта память пока лишь припорошена сверкающими искрами. Каштановые волосы из-за них светятся рыжиной. Мэриан отводит падающую на глаза Джону прядь и аккуратно зарывает пальцы в переливающуюся медь. В груди тянет странной ностальгией. – Ты где-то витаешь, – этот голос почти можно спутать с голосом Джонатана. Он звучит едва глуше обычного: подзабытый, но все же родной. Сердца разбиваются от многих вещей; от нежности – сильнее всего. – Мы были счастливы здесь, правда? – Безмерно. Джонатан смотрит на нее мерцающим взглядом, и она знает: они могут быть счастливы снова, стоит только уступить. – Я так хочу остаться. – Но, любовь моя, ты не можешь, – он бережно касается ладонью ее щеки. – Ты уже забываешь. – Вовсе нет! – пылко уверяет она то ли его, то ли себя. – Я здесь. Ты здесь. – Я всегда здесь. Но ты должна вернуться, помнишь? Вернуться. Случайное слово повисает без опоры, тревожит. Воспоминание об огоньке, мелькнувшем в окнах дома, не дает покоя. Так и вьется в груди, пробиваясь сквозь золотые искры. Не чувство – предчувствие. Она обещала вернуться. Кому? Куда? Все, к чему стремится душа, прямо здесь, у нее в руках. – Я не хочу уходить, Джон. Ты ведь знаешь, что будет. Будет только хуже, больнее. – Если бы только был другой путь, любовь моя… Ты возвращалась сюда достаточно. Если останешься сейчас, то останешься навсегда. И – Бог мой! – как мы будем счастливы, – он смеется, – но рано или поздно ты все равно забудешь, Мэриан. Вечность без памяти – это очень долгое время. Ты это уже знаешь, правда? – Зато я буду с тобой. Призрак с сожалением улыбается. Все-таки в нем очень много от настоящего Джонатана: от его терпения, его уверенности; его заботы. – Тебе нужно попрощаться, любовь моя. Отпустить. Совсем как настоящий Джонатан, он обнимает ее и проводит рукой по волосам. – У тебя всегда будет этот день. Даже если ты его забудешь. Ты его прожила, это часть твоей жизни. Доверься мне. Позволь мне помочь. – Хорошо, – сдаваясь, шепчет Мэриан ему в плечо. – Хорошо, – ласково отвечает призрак. Когда Джон идет открыть дверь, ей кажется, что на его лице прибавляется золотых искр. Они слетают с его одежды, залепляют дальние углы комнаты. Стены излучают мягкое свечение, и тем пронзительнее кажется чернота за дверью. Джонатан смотрит в нее так, словно что-то видит. Когда он оборачивается к Мэриан, его улыбка полна печали. – Закрой глаза, любовь моя. Усни. Так будет быстрее.

***

– Вы уверены? – Поймите, делать прогнозы сложно. Первая беременность, в таком возрасте… Осложнения естественны, но нельзя сказать, насколько… Дежа-вю такое острое, что по рукам расползаются мурашки, и она пробуждается резко, как от толчка. Просторная комната, но в незашторенные окна не льется свет, хотя снаружи день. Тени скрадывают пространство. Сумрак не плотный, и все же укутывает каждый угол сероватой вуалью. Без всякой подсказки Мэриан знает и эту комнату, и какой сейчас день и год. Знает, что доктор Мейерс только что завершил осмотр и сейчас вполголоса переговаривается за дверью с ее мужем. Знает даже, что скажет Джонатан, когда зайдет обратно. Приглушенные голоса смолкают, слышен удаляющийся стук ботинок по паркету. На минуту или две повисает тишина, но такая, в которой слышно присутствие. Тяжелый вздох, дроби по два-три шага, и между ними – растерянные паузы. Еще один вздох, более решительный. Потом дверь открывается, со слабым усилием протершись деревом о порог, и Джон за ней. Улыбка запаздывает лишь на долю секунды, не успев смягчить переживаний. – Ничего серьезного, любовь моя, доктор за тобой присмотрит, – проговаривает она вместе с ним, и, поймав его взгляд, добавляет вслух: – Но все серьезно, правда? Джонатан на мгновение замирает, будто споткнувшись. Его лицо едва тронуто сиянием. Несколько мерцающих мушек в волосах делают его похожим на доброго духа. Мэриан про себя улыбается сравнению. Ему это подходит. Он не спеша приближается. Его движения кажутся более собранными, более плавными, когда он садится на кровать и внимательно на нее смотрит. Только это отличает его от настоящего Джона из прошлого. И еще глаза. – Почему сейчас? – спрашивает он слегка изменившимся голосом. – Это последнее счастливое воспоминание. Он молча кивает. – Я почти поверил, что ты не проснешься до конца. – Я и так слишком многое пропустила. – Поверь мне, ты прожила каждый миг. – Да, и нет, – она с грустью качает головой. – Я не помню ни дня. Взгляд Джонатана сочувственно теплеет. – Все было хорошо, Мэри. Это я тебе обещаю. Он тянется провести по ее щеке внешней стороной ладони, очерчивает улыбку и скулу кончиком большого пальца. Мэриан ему верит. Она знает, что это были хорошие дни. Ей просто жаль, что не удалось в последний раз пережить самое важное, состоящее из незначительных мелочей. – Почему именно это воспоминание? – спрашивает Джон, разворачиваясь к ней чуть больше. Закидывает ногу на ногу, опирается локтями о колено. Он кажется спокойным, но это обманчивое спокойствие. За ним сквозит печаль. Мэриан тоже ее чувствует. Она подтягивается, садясь повыше, и морщится от боли. Тянущая, нездоровая ломота внизу живота ощущается так явственно, словно она и сейчас переживает последние месяцы трудной беременности. Она аккуратно кладет ладони на выпирающий живот. Тяжесть почти заставляет ее почувствовать себя живой. – Потому что в тот день стало ясно, что все закончится плохо, но ты пытался меня смешить. Когда я не могла встать, шутил, что надо распустить кухарок, потому что малышка Эбби и так слишком тяжелая, не дает мне подняться. Сетовал, что мы создали диктатора, который поработит весь дом, – они оба улыбаются на этих словах, хотя в улыбках достаточно горечи. – Ты так боялся, но из всех сил пытался меня успокоить, и у тебя почти получилось. Я была благодарна тебе за это. Мой храбрый Джон. Джонатан качает головой. Она не может понять, блестят у него глаза от слез, от искр внутри, или от того, что у нее самой все плывет во взгляде. Он кладет ладонь ей на живот. – Ну, и как сегодня поживает наш маленький диктатор? Вот так просто – это выше ее сил. Мэриан смеется и плачет одновременно. Прижимает к губам пальцы, хотя это не помогает. Дрожь от прыгающих плеч отзывается внутри, где еще есть жизнь. Она кивает, не в силах произнести ни слова. Потом торопливо стирает слезы и мокрыми ладонями накрывает руку Джонатана. – Она в порядке. Она в полном порядке, она идеальна. Пока это еще правда, они позволяют словам повиснуть в воздухе. Не надежда, и не иллюзия – для этого оба знают слишком много. Но – хрупкое счастье. Ненадолго. Воспоминание застывает, давая им шанс прожить его вместе, по-своему. На этот раз – с полным осознанием, наверстывая упущенную возможность разделить скорбь и попрощаться. Джон легонько поглаживает ее, успокаивая. Именно он заговаривает первым, когда дальше медлить уже нельзя. – Готова? – Нет, – качает головой Мэриан. – И едва ли буду. Мне придется ее потерять. Мне придется умереть. – Ты уже умерла, Мэри, – мягко отвечает он. – Много лет назад. Джонатан поднимается и возвращается, держа в руках что-то объемное, светло-голубое. – Пусть он будет с тобой, – он расправляет тонкий плед и укрывает им Мэриан. Она знает ткань на ощупь. Она знает, что в одном из углов ее руками вышита белая анаграмма. Э.М. Эбигейл Монтгомери. Имя, которое осталось разве что на могильной плите. Вышивка объемная и жесткая под пальцами, нитки лежат одна к одной. Каждый цветочный вензель выверен до мелочей. Внезапная вспышка застилает глаза: теплый оранжевый свет, анаграмма. Девочка с длинными рыжими волосами спит, укутавшись в потертую ткань. Картина такая четкая, что абсолютно перекрывает воспоминание, и виски взламывает болью. Медь, искры. Огонек на втором этаже. Имя, имя, имя, которое продавливает пелену мыслей и никак не может туда прорваться. Воздуха не хватает, но Мэриан не обращает внимание на горящие легкие, боясь упустить образ. Она не помнит эту девочку, но знает с пронзительной ясностью, что именно к ней должна вернуться. Воздух отдает дымом на вдохе, и картина тает. Вскрикнув, Мэриан пытается за нее ухватиться: ничего не выходит, лишь развеиваются последние детали. Вокруг снова темно. Джонатан исчез, комната исчезла, кто-то кричит вдалеке. Несколько голосов. Они тащат ее назад, утягивают на дно – не вырваться. Нет, нет, нет, не сейчас! звенит в голове. Я не готова, я… Голоса становятся четче; среди них она различает свой собственный. Слова смешаны в неразборчивый речитатив, из которого можно разобрать только: Дайте мне ее увидеть, я хочу ее увидеть! – Мэриан, успокойтесь! Джонатан! – Любовь моя… – Вы навредите себе и ребенку! Позвольте… Оглушительное эхо вытесняет прочь все остальное. Три голоса звучат вразнобой, и никто друг друга на слышит. Они все напуганы. Напуганы, потому что четвертый голос, который должен быть самым громким, не звучит. И когда Мэриан это понимает, воспоминание захлестывает ее с головой. – Дайте мне ее увидеть! – кричит она. Все ее тело горит от боли, но еще больше – от продирающей дрожи в жилах. Она уже знает, что случилось нечто. Все, чего они опасались с того самого последнего счастливого дня. Каким-то образом она это чувствует даже тогда, и она в ужасе. Джон держит ее крепко, уговаривая подождать, дать доктору помочь. – Тише, любовь моя, тише, все будет хорошо… Мэриан рыдает у него в руках, но за дверью, где скрылся доктор, тихо. Она не знает, как объяснить Джону, что вместо их дочери, которую они так ждали, на свет появился безликий призрак, пахнущий озерным туманом, потерей и прелыми листьями. – Я хочу ее увидеть, пожалуйста, Джон, мне нужно ее увидеть, мне нужно сказать ей… – Прошу тебя, Мэри, не надо… Она открывает глаза. Вокруг снова густая чернота. Джонатана нет, нет никаких звуков. Тело не слушается. Она не может пошевелиться, не может повернуть голову. Как будто осколки воспоминаний разлетелись и оставили ее блуждать между ними. Потом глаза привыкают к темноте, выхватывают очертания мебели, и Мэриан узнает комнату. Возвращается чувствительность тела, опутанного в тяжелые одеяла. Лучше бы не возвращалась. Она с трудом садится и свешивает ноги с кровати, наполовину ведомая памятью, наполовину – собственным порывом. Силы заканчиваются уже на этом. Мысль о том, что придется встать, наполняет ее ужасом. Она дает себе два вдоха, чтобы с ним справиться. На третий ужас никуда не уходит, но она все-таки встает. Идет по стене, ища опору. Каждый шаг дается с почти невыносимой болью; почти. Один, другой, босые ступни едва чувствуют шершавый паркет. Поверх испарины, продирая кожу, пляшет озноб. Это все неважно. Дверь поддается, только когда она всем весом наваливается на ручку. Другая комната тоже тонет в темноте. Джон там. Мэриан замечает его лишь на этот раз, и, если это еще возможно, сердце снова разбивается. Он спит, но даже во сне на лице отпечатывается такая глубокая, обреченная скорбь, что каждая черта кажется выбитой в камне. Она хотела бы подойти к нему, разгладить жесткие линии. Она этого не делает. С ним она уже попрощалась. Их дочь рядом, в колыбели. Вся их беспомощность и потрясение читаются по этой простой детали. Она лежит в приготовленной для нее кроватке, потому что ей больше нигде не было места. Мэриан с трудом опирается о бортик и склоняется над ней. Взмокшие спутанные волосы падают с плеч, приходится перекинуть их на одну сторону. Малютка закутана в одеяльце, и это его тепло касается кожи, когда Мэриан берет ее на руки. Такая неподвижная, такая поразительно легкая, что страшно держать. Следуя невыносимому инстинкту, руки сами подстраиваются под изгибы тельца, бережно его оплетая. Дверь остается за спиной темным провалом, стирая все, кроме погруженной в сумерки комнаты. Мэриан опускается на край кровати, держа дочь у груди. Она вся закрыта тканью, даже лицо. – Я здесь, я здесь… Пальцы дрожат, когда она тянется к кончику детского одеяла. Судорожный вздох не помогает справиться со страхом. Она боится смотреть, и одновременно больше всего на свете хочет взглянуть. Хочет сказать все, что говорят только матери своим детям. Набравшись храбрости, она откидывает уголок. Сияние такого яркое, что Мэриан инстинктивно отворачивается. Ослепленные глаза мгновенно слезятся. Тысячи золотых искр закрывают маленькое личико плотной пеленой, не оставляя ни малейшего просвета. Светлые мушки вьются и вьются, и невозможно различить ни крошечного носа, ни округлую линию щек. Если когда-то она была похожа на родителей, все стерто из памяти – напрочь, бесповоротно. Крошечное воспоминание, оставившее такой глубокий след, не обладает даже лицом. Где-то глубоко внутри рушится плотина, и скорбь, которую Мэриан так долго отодвигала прочь, прорывается наружу. – Прости меня, прости меня, прости меня, прости… – льется с губ, и потом, не менее отчаянно: – Я люблю тебя, я так тебя люблю… Комната наполняется плачем, захлебывается в нем. Каждый ручей когда-то был штормом, и он с силой бьется о стены, пропитывая их насквозь. Мощь его такова, что тихие отголоски пронизывают не одно десятилетие предутренних часов, но здесь он был рожден, и здесь повторяется снова. Во времени, вне времени. Когда грудь больше не может сжиматься, Мэриан оставляет поцелуй на мерцающем лбу. Бесплотный, нереальный, только губы чувствуют холод. За ним еще один, и еще, каждый нежнее и горше предыдущего. Она держит дочь на руках до самого рассвета. Воздух становится прозрачнее, выцветает темнота. На полу проступают светлые квадраты окон. Времени остается совсем немного. Она бережно прижимает невесомое тельце к груди, забираясь на кровать целиком. Тяжело опирается о высокую спинку. Это почти последнее, что она помнит. Некоторые потери разбивают сердце так сильно, что оно больше не может стучать. Теперь уже недолго. Мэриан склоняется к малышке, ласковой рукой поправляя складки одеяла. Слезы беспрепятственно скатываются по лицу. – Я люблю тебя. Пожалуйста, знай, что я люблю тебя. Даже если я забуду твое лицо, даже если забуду тебя. Я любила тебя каждый день твоей жизни и каждый день своей – так сильно, что моя душа сломалась; и я люблю тебя сейчас ничуть не меньше. По стенам, отступая, ползут тени. Это только кажется, что солнце поднимается медленно. На самом деле оно восходит почти мгновенно, заполняя собой пустоту и смягчая острое сияние потерянных воспоминаний. На долю секунды Мэриан даже удается сморгнуть колющий осколок света, и золотые искры рассеиваются – но только на долю секунды. Впрочем, иногда и этого достаточно. Она успела, это главное. – Потерять тебя было почти самым сложным, что мне когда-либо приходилось делать, – горячо шепчет она. – Но самое сложное, самое сложное – это тебя отпустить. И что-то отходит в груди, перестает давить. Мэриан так и остается полусидеть в постели, с дочерью на руках, пока воспоминание медленно выцветает. Темноты больше нет, ей не приходится продираться сквозь густое черное полотно. Мрачный и безликий призрак, который так долго держал ее в тисках, тает. От него остается лишь память о маленькой раскрошенной могиле, печальных деревьях и ивах, горящих медным солнцем. Оказывается, умирать не страшно. На этот раз ничего не болит, не рвет грудь невозможной потерей. На этот раз, умирать так же спокойно и легко, как встречать рассвет. У рассвета, ей думается, рыжие волосы. Рассвет, она вспоминает, зовут Эмма.